Заново

Больше двух недель Эдгар прилежно посещал пары. В этом деле, старательном и достойном уважения, главным его преданным спутником был недосып. Но стать образцовым студентом у него так и не получилось: вуз ставил слишком много условий. Одно его особенно раздражало: участие в мероприятиях, которые, в общем-то, несут смысла столько же, сколько было бы без них. И слёзные просьбы, даже грозные отстаивания своих, казалось бы, имеющихся прав, были тщетны — ему попросту ставили ультиматум: либо участие, либо отчисление. Ну сколько можно! В администрации сего заведения нет ни одной человеческой души — черти во плоти! Честно признаться, у него не было никакого желания готовить речь и думать, как бы это побороть дрожь в коленях во время награждения вуза. А все дело в конкурсе, про который он уже успел забыть. Нежданно-негаданно тот дал о себе знать в виде второго места и расплывшегося в улыбке, как чеширский кот, ректора, говорящего, что они молодцы. Если же Колетт чуть ли не прыгала от счастья, накидываясь на Фэнга, а тот просто гордо молчал, то он не разделял их радости, когда услышал, как именно всё будет проходить. Его не пугало знание, что всем участвующим придется выстоять какое-то время, слушая поздравления и наблюдая тематические номера, как и строгий наказ куратора о обязательном «деловом стиле», ведь стоять он привык на работе, а найти какую-нибудь приличную рубашку вовсе не невыполнимая задача… Но выходить на сцену по отдельности и говорить «несколько слов от себя» явно не входило в список того, к чему бы он отнёсся со взрослым пониманием. Словно ребенок он просил у преподавателя по внеучебной работе обойтись без этого, но тот был непреклонен и с насмешливым взглядом уверял, что это не так страшно, сравнивал со стихом, который каждый хоть когда-нибудь да рассказывал у доски. После этого Эдгар больше и слова не сказал о том, что он не хочет этой «минуты славы», где сотни взглядов учащихся душат сильнее, чем любой галстук, и просто смирился, не желая выглядеть ещё глупее. Репетиции не делали ситуацию легче, а, наоборот, кажется, только напоминали о грядущем и лишь сильнее разжигали огонь неуверенности. Какие-то несколько слов на камеру — вовсе не такое значительное событие. Уж точно не то, по какому поводу стоит прокручивать свою речь в голове уже сотый раз, но на деле не суметь выдавить и пары слов. В этом и проблема. Он хочет говорить. Раз уж у него нет возможности отказаться, почему бы не взять от нее все? Эдгар привык выкладываться лишь на половину, не старался, ведь не видел в этом смысла. Но сейчас он не может проявить безразличие, с каким наверняка отнёсся бы ко всему ранее, потому что он… Видел собственными глазами тех бедных оставленных всеми детей, видел, как у них загорались глаза при проявлении малейшей заинтересованности; прошел этот путь в несколько недель, встречаясь с тем, что может случиться с миром из-за человеческого безразличия. Благотворительная акция была слишком размашиста: она затронула слишком много аспектов, и вероятно, тронула Эдгара больше, чем следовало. За простой уборкой мусора и просвещением детишек скрывались порой настолько мерзкие вещи, что любой встретившийся с ними один на один воспылал бы от ярости. Чего только стоил случай, когда они, убираясь за городом, нашли изнеможденное животное, у которого из заднего прохода торчала разбитая стеклянная бутылка. Самые стойкие вызвались тут же отвезти бедную собаку в вет-учереждение, пока остальные продолжили работу с неприятным послевкусием от увиденного результата людской жестокости. Об этой ситуации настрого запретили где-либо упоминать, но Эдгар всем сердцем хотел бы уведомить общественность об ужасе, который им пришлось увидеть. Здесь и крылся корень проблемы: все, что он хотел бы сказать нужно уложить в короткую, но чувственную речь по делу. Как это сделать? Боги, как же сложно! Эдгар знает, какого это говорить не по делу. Крыть жестокую правду-матку, пока тебя пытаются перебить на сцене. Случай из детства был ему примером. Он плохо помнит тот день: не помнит, какая стояла погода, сколько ему тогда было лет и как он оказался в актовом зале, где стояли толпы детей ростом таких же, как он сам. Эдгар не помнит мелочей, но помнит суть, главные слова, которые ему довелось услышать и посчастливилось понять. Помещение украшено шариками и декоративными украшениями, на верху сцены прикреплена лента с надписью «День матери». Тематические детские номера, песни, пляски — на все это Эдгар смотрит без энтузиазма, ведь знает, что увидит подобное ещё не раз. Близился конец, на сцену вышла женщина, мать одного ребенка из его класса, которая была выбрана как представитель слова всех родителей. Ее задачей было прочитать слова благодарности за устроенное мероприятие и от лица всех родителей поблагодарить их детей, что они есть. Привычная практика, присутствующая каждый год, обернулась чем-то интересным. Женщина, зачитывающая вступление по бумажке, после отложила ее и больше не касалась до тех пор, пока не ушла со сцены. Все, что она говорила, было не неискренней и напыщенной формальностью, а реальным опытом и попыткой достучаться до сердец по-другому. «Было тяжело, ужасно страшно, что я не справлюсь. Что попросту не смогу полюбить ребенка от нелюбимого человека, который не раз оставлял одну в ситуациях, где я нуждалась в поддержке. Когда я пришла домой после роддома и уложила его спать, то просто не представляла, что делать дальше. Мысль, что теперь это маленькое существо полностью зависит от меня, только сильнее тяготила, словно придавливала к земле грузом ответственности. Мне казалось, что для матери естественно любить ребенка в ту же секунду, как пришло знание, что он есть. Но я долго не могла принять его, а чувство настоящей любви пришло не сразу. Несколько месяцев я металась от одной мысли к другой. Он доводил меня криками, болезнями, которые не должны быть в таком возрасте, но в один момент я поняла, что никогда не оставлю его. Чувство привязанности росло каждый день, но окончательно сформировалось, когда мой малыш крайне рано назвал меня «мамой». В тот момент я почувствовала, что способна на безграничную любовь. Способна вырастить его. Что действительно хочу сделать из него счастливого и хорошего человека, какой ценой бы мне это не обошлось. Сейчас у меня трое прекрасных детей, которых я люблю больше жизни. Утром они все вместе поздравили меня с Днём матери, и я поняла что вырастила достойных людей. Надеюсь, в этот праздник все родные люди будут вместе. Неважно: мама это, с которой у вас недопонимания, бабушка, или отец, которого вы редко видите из-за работы. Главное, как по мне, быть вместе. Жизнь одна и не стоит тратить её на обиду, тянущуюся не один год. Даже если было очень больно, даже если приходилось слушать много криков и беспричинных упрёков. Многое сказано только лишь из-за крайней усталости или банального недопонимания. Я не хочу обесценивать ваши проблемы, проблемы нового поколения, но в жизни никогда не будет человека роднее, чем мама. И если это любящая мама, что не бросит вас в трудную минуту, прошу, отплатите ей тем же». Ту речь он запомнил надолго и порой до сих пор иногда вспоминает. Сейчас, в осознанном возрасте, к нему пришло понимание, что ту женщину вполне себе справедливо было считать умалишенной, ведь то, что она говорила и на какие вещи открывала глаза, было абсолютно неподобающе для детского школьного праздника. Но он рад, что все произошло как произошло, и он услышал все как есть. Своей родной матери Эдгар не знал, так как та умерла во время родов. Отец считал его камнем преткновения во всех бедах, не скупясь на нередкие лестные в его адрес. Тогда Эдгару казалось, что, не рождайся он вообще, то жизнь окружающих была куда лучше. Нередко представлял, как относилась бы к нему мать, если бы была живой, такой же улыбающейся, как на фотографиях. Может и его жизнь сложилась бы совершенно иначе. Но увы. Он остался один. Эдгар старался не думать о маме, да и не питал теплых ощущений к человеку, которого совсем не знал. Бывало интуитивно тянулся к ее доброму образу на одной только фотографии и оставленной вещи, которую втайне выкрал у отца, но и того было мало, чтобы простить ту, что оставила его так рано. Порой закрадывались мысли, что именно она виновата во всех его страданиях; что умерла и оставила одного. Это было лишь наивное, присущее всем детям желание быть любимым. Женщина, вызвавшаяся на сцену и показавшая ему то, как все обстоит на самом деле без преукрашиваний и умалчиваний, в тот момент спасла его. Да, громко сказано, но именно тогда обида на призрачный образ матери, что он хранил столько лет, вдруг перестала его волновать. Одна только речь неизвестного для него человека заставила осознать, что причин для злости у него вовсе нет. Каким-то необъяснимым образом его прошлое вмиг стало казаться не таким уж жестоким, а отец, что каждый вечер напивался и проклинал за смерть жены — не таким монстром. Этот случай заставил его повзрослеть и понять, что не все в жизни подвластно его хотению — как раз наоборот, а возникающие на фоне этого эмоции нормальны и их не стоит отчуждать. Это женщина стала для него своеобразным символом. Символом смирения, веры, силы воли — слишком много всего простые слова без притворства ему открыли. Таким образом, если правильно распоряжаться своими мыслями, то можно многое донести до людских сердец. Эдгар хочет, несмотря на страх толпы и неудачи, рассказать о всём, что ему пришлось видеть. Он не питает надежд, что станет каким-либо толчком к действию и после этого все разом побегут делать свой вклад в благотворительность. Увольте, кто в это поверит? Ему просто хочется быть услышанным. Не превратно, искаженно или вовсе пропущено мимо ушей — чтобы люди поняли тот смысл, который хотел вложить он. Но при всём своем желании Эдгару так и не удалось сказать в микрофон больше двух предложений на очередной репетиции. Это ужасное, сковывающее чувство сродни удавке, что сжимает шею и отсчитывает твои последние минуты. Беспричинный страх перед толпой — не та проблема, о которой он планировал волноваться. Абсолютно не то, что должно было приносить ему очередную головную боль, но увы! — Спасибо за внимание. Последняя репетиция. Последний день перед тем, как ему придется говорить перед всем вузом. На него смотрят с первого ряда все те, кто участвовал в конкурсе, пока он, пытаясь совладать с собой, упорно избегает зрительного контакта. Его руки вспотели, а сердце стучало в ушах громче собственного голоса. Это было ужасно. Совершенно не то, что он хотел сказать. — Пойдет. Колетт, дальше ты, — командует Лола, сидящая за аппаратурой, и включает успевший надоесть за последние дни короткий торжественный звук, пока Колетт поднимается на сцену и забирает у Эдгара микрофон. Его подача и подача девушки разнятся, как небо с землёй. Она говорит немного, но по делу и с чувством, создавая совершенно другой настрой: приятный и тот, что хочется слушать. Эдгар садится на кресло, понимая, что он абсолютная бездарность. Как ей удается быть на все сто процентов харизматичной?! С каждым человеком, выступившим на сцене, чувство собственной никчемности все больше укоренялось, а выражение лица кривилось. Вскоре люди начали покидать помещение. Репетиция подходила к концу, и в зале становилось всё пустее. Лениво опустив взгляд с одиноко стоящего цветка в углу на сцену, Эдгар только сейчас обратил внимание на малолюдность вокруг. Задумавшись о своем, он не заметил, как многие поспешили ретироваться и, наконец, заняться своими делами. Дверь не единожды хлопала, и в итоге он единственный остался сидеть на зрительском месте. Честер договорил, издав непонятный звук в конце, положил микрофон и спустился к Менди, которая безучастно рассматривала ногти, дожидаясь его. Они вместе направились к выходу, а Эдгар посмотрел им вслед. Актовый зал почти полностью опустел, но он не спешил подниматься с места, над чем-то задумавшись. Совсем скоро за кулисами послышался щелкающий звук, означающий о выключении аппаратуры, и стук каблуков спускающейся Лолы. Обмахиваясь своеобразным «веером» — блокнотом с незнакомыми ему записями — девушка твердой поступью спустилась и глянула одного-единственного зрителя. — Чего не уходишь? — вежливо донеслось. Недолго думая, Эдгар ответил первое, что пришло в голову, не желая сознаваться в своем отчасти неловком плане. — Жду кое-кого. Девушка состроила понимающее выражение лица и больше ничего не сказала, направившись к выходу. Звук закрывшейся двери, который в полной тишине отозвался в ушах чересчур громко, эхом разлетелся по пустому залу. Он остался совсем один. Эдгар из соображений предосторожности повертел головой, осматривая актовый зал на наличие живой, особенно человеческой души, и, полностью убедившись в отсутствии того, кто мог бы наблюдать его позорные попытки в харизму, поднялся. Это его последний шанс спокойно от всех прорепетировать, в лучшем случае выдавив из себя что-нибудь сносное. Шаг один, шаг другой — и он уже стоит на середине сцены, осматривает зрительские сиденья, представляя их наполненными людьми. Некоторое время он просто стоит и молчит, смотрит, анализирует… Он вообще собирается говорить? Надо настроиться… А ещё лучше взять микрофон для правдоподобности! Эдгар направился к столу в поисках нужной вещицы, где находилась вся нужная аппаратура, понимая, что он лишь оттягивает момент. Вот и он. Микрофон теперь у него в руках, но ноги, словно приросшие к полу, отчаянно не желали двигаться. Ну же! Сколько можно тянуть, он же все равно тут один, чего стыдится?.. — Ждёшь кого-то, говоришь? — как гром разразился чужой голос, а Эдгар мгновенно обернулся, глазами ища источник его подкосившихся от неожиданности коленей. Пробежавшись взглядом по другой стороне кулис и никого не обнаружив, он начал подумывать, что сходит с ума, а это голос совести слишком отчётливо решил напомнить о себе. Но, изменив обзор и наклонившись в бок, стала заметна чужая выглядывающая кепка и часть лица, скрывающаяся в тени граммофона. В голове начали прокручиваться сотни мыслей: от тех, почему здесь находится граммофон, до тех, как перевести все в шутку, чтобы не сознаваться в своем обреченном плане. Эдгар сократил расстояние, теперь полностью наблюдая лицо человека, сидящего за столом с мышкой в руках. Пытаясь придумать, что ответить, возникла затянувшаяся пауза. — Я не хотел ничего украсть, просто… Но прежде, чем Эдгар продолжил бы глупо несть чушь, послышался страдальческий и намеренно громкий вздох, после которого Фэнг не сдержался и хохотнул. — Если бы ты реально хотел что-то украсть, то более ужасной попытки я ещё не видел! Ты чуть в штаны не наложил, когда меня увидел. Ладошки вспотели, я прав? Чувство страха быть пойманным на месте «преступления» мгновенно пропало, стоило Эдгару увидеть чужое насмехающее лицо. Опять жизнь связывает его с этим придурошным активистом. Почему он вообще тут? Эдгар обратил внимание на включенный рядом ноутбук с Фэнгом, от которого исходило неяркое свечение. Он работает? Даже после того, как все ушли? Фэнг встал изо своего места, подошёл к Эдгару и выхватил у того микрофон из рук. — Ну-ну-ну, это не игрушка. Ты его даже держишь неуверенно, будто это твоя сигаретка, которую ты собираешься вальяжно скурить, нежели речь из него толкать. Надо крепко ухватиться, желательно рабочей рукой, если ты понимаешь о чем я, — он подмигнул. — Я, так понимаю, ты хочешь прорепетировать? Я видел, как все выступали, и понимаю твое желание. — Не стоит! — тут же прервал его Эдгар, не желая быть ещё больше пристыженным. — Да, у меня нет таланта к сцене, а то может и была попытка последний раз прорепетировать, но уже неважно. Так что сорри, если отвлек, мне уже пора. — Стоять! — насторожился Фэнг. — В чем проблема? Я не против, сейчас актовый зал почти пуст, может так тебе будет легче сосредоточиться. За такую инициативу тебя вообще похвалили бы, а ты скрываться решил? Если начал, так продолжи. Эдгар почувствовал себя ещё более глупо, когда его начали уговаривать сделать то, о чем он не хотел в принципе распространяться. Прорепетировать наедине с собой! Наедине! Уж точно не с человеком, на фоне которого его умение выступать становилось ещё более ущербным, хотя, казалось бы, копать больше некуда. Ладно, он уже взрослый человек и нужно вести себя соответствубщим образом. — Окей, я продолжу — согласился он. — Но я хотел сделать это в одиночку, не в плане, что ты меня напрягаешь, просто собраться с мыслями, все такое, ты понимаешь. Ты когда собираешься уходить? Там вроде скоро должны прийти другие люди репетировать. Фэнгу явно не понравилось, что его спешат прогнать. — Я не мешаю. Даже буду рад послушать и буду очень удивлен, если ты не запнешься, на чем там?. Ах да, на приветствии, как было в прошлые разы, — поехидничал он и тут пришло время Эдгару злиться. — Серьезно, в этом будет больше пользы, если не представлять, что вокруг никого нет, а, наоборот, хотеть показать именно толпе, а не самому себе, что ты можешь и хочешь выглядеть красиво и естественно на сцене. Сцена чует людской страх, но его можно обуздать, если знаеть как, — он опять подмигнул. — Ну и как же это сделать? — Эдгар соврет, если скажет, что это его совсем не заинтересовало. Как никак Фэнга действительно можно считать золотым примером уверенности на сцене, как и его подружку Колетт. Видать и дельное что скажет. — Ну во-первых, должен сказать, что бояться выступать на публике свойственно каждому человеку. Абсолютно. Камон, это естестнный страх человека не получить признание. Но не стоит воспринимать возможный провал так трагично. Поверь, большинству действительно плевать. Прям с большой колокольни, так как на большинство мероприятий ходят исключительно в добровольно-принудительном порядке и все думают в первую очередь как бы свалить побыстрее. Нет им дела до твоих запинок, слов паразитов или плохой дикции — тебя могут даже не запомнить, ведь стать «гвоздем программы» — эта целая наука. Ну или если, знаешь… Штаны снять, к примеру. Вот тогда точно запомнят — это самый простой способ, но не самый разумный. Фриков никто не любит. Так что не думать о говнюках, которые класть на тебя хотели, это залог успеха! Совет номер два. Эдгар так заслушался, что и не смел перебивать Фэнга, так виртуозно рассказывающего ему о секретах «шоу-бизнеса». Да уж, умения красиво болтать у него не отнять. — Сразу говорю, что не дам каких-то супер техник или тайного знания, которые в миг сделают из тебя душу компании, но могу поделиться, как лично мне удалось побороть страх перед сценой. А дело было вот как: в далёких начальных классах, когда я выступал в школьных сценках, то представлял, что на месте лиц у людей находятся воздушные шарики в форме цветочков. — Воздушные шарики? — удивился Эдгар. Фэнг кивнул и улыбнулся. — Ага, был когда-то мультик классный, ну для совсем маленьких, где главные герои были цветочными воздушными шариками. Вот я и представлял их на месте чужих лиц, а оттого толпа становилась куда забавнее и совсем не страшной, ха-ха. К тому же в любой момент такого зрителя можно было бы проткнуть иголкой, не устрой его что-либо… Но это так, всего лишь детские глупости, которые вряд ли можно считать полноценым советом, ахах. Это скорее про то, как можно поменять свое восприятие толпы. Эдгар вздохнул и понял, что обречён. Ну какие шарики, ей-богу? — И как? Сработали твои «цветочки»? — О-о, конечно. Это только звучит глупо, но я круче всех выступал, а учителя называли талантливым малым, — со всей гордостью заявил Фэнг. — Думаю, сейчас тоже всё не так плохо. Могу продемонстрировать. И, не дожидаясь ответа, азиат поднес к лицу микрофон, сделав вид, что рассказывает новости. Эдгар замер, внимательно слушая того. Брови стремительно поползли вверх, а уши впитывали четкие и уверенные слова. Такая резкая и умелая смена образа не может не заставить восхититься. Фэнг говорит о каких-то незначительных вещах, мастерски сглаживает концы и невероятным образом находит общее у совершенно, казалось бы, несовместимых тем. Говорит быстро, но чётко, без запинок, с лёгкой улыбкой, смотря на пустые зрительские места. Под конец с явным ребячеством начинает перечислять уж совсем глупые вещи, но его притягивающий образ не даёт засомневаться в правдивости этих слов. Эдгар верит ему. — А о следующих важных событиях расскажет вам Эдгар — новый, но трудолюбивый сотрудник! — Фэнг поднес микрофон к чужому лицу, а упомянутый опешил, судорожно пытаясь придумать хоть что-то отдаленно похожее на «новости». — Ох, из оставшихся новостей есть только та, что мой незаменимый соведущий болтает слишком много, — наигранно печальным тоном говорит Эдгар, смотря на азиата, а после поворачивается к залу. — Надеюсь, зрители не расстроятся, если в следующем выпуске я заклею ему рот, ведь иначе меня оставят без работы. Фэнг удовлетворённо качнул головой. — Вот видишь! Быстро среагировал и смог подыграть. Если попрактиковаться ещё, то в ближайшем будущем сможешь на легке вести свадьбы. — Ого, вот это, конечно, быстрый карьерный рост, — удивился Эдгар, а Фэнг довольно усмехнулся. — Так, а теперь давай от себя. Фэнг тычет второму в руки забытый на время микрофон. Эдгар, колеблясь, берет его какими-то внезапно потяжелевшими руками и смотрит несколько секунд, как на неопознанный для Земли объект. Все мысли стремительно покинули голову, подыграть, когда есть определенная ситуация в разы легче, чем придумать что-то своё. Да и что ему говорить?.. Речь, которую он готовил все эти дни или попытаться сымпровизировать подобно Фэнгу? В актовом зале находятся всего два человека, но даже с этим Эдгар не почувствовал себя более расслабленно, а кроме жалкого мычания и нескольких бессвязных слов выдавить из себя ничего не получилось. Рука с силой сжала микрофон, а брови нахмурились. — Это бессмысленно, — недовольно процедил Эдгар, а Фэнг на это только закатил глаза. — Нет ничего быссмысленного. Попробуй… Сконцентрироваться на цели. Волнение, неловкость и страх отнимает много энергии, так перенаправь эту энергию в правильные слова. Представь, что хочешь убедить в чем-то важного для тебя человека. Важного человека. Эдгар задумался, есть ли в его жизни этот самый человек. Перед глазами всплыл образ Сони, которую он в их последнюю встречу учил базовым вещам предосторожности в мире. Говорил, что нельзя доверять подозрительным личностям и принимать подарки от незнакомых людей. Да-а. девочка и без его помощи отлично разбиралась в вопросе собственной безопасности, особенно тогда, когда на вопрос «что ты будешь делать в такой ситуации?» с яростью закричала «бить по яйцам!». Видя, что Эдраг слишком долго раздумывает на счёт такого человека, Фэнг решил действовать иначе. — Хотя для начала лучше потренироваться в принципе чувствовать сцену. Можно начать… Вот! Помнишь какой-нибудь стих со школы? Просто вспомни, как рассказывал у доски, и попытайся сейчас воспроизвести. Стихи? Эдгар все больше сомневается в том, что во всем этом есть смысл… — Я рассказывал стихи на перемене под носом у учителя, — как отрезав выдает Эдгар, а Фэнг с безысходным выражением лица разводит руками. — Ты обрываешь все возможные пути. Как же ты прожил до своих лет, не познав этого ужасного чувства страха провала перед всем классом? — он на секунду задумался, а после его глаза загорелись от пришедшей на ум идеи. — Никогда не поздно попробовать. Расскажешь мне, будто я твой учитель, заодно потренируешься в дикции. Будто учитель? Может его ещё надо будет умолять не ставить двойку в дневник? Нет, этот период от точно не хочет повторять. Идиотская затея, не несущая в себе никакого смысла. Эдгар посмотрел в сторону выхода. Зря он слушает его, нужно было сразу уйти и не пудрить ни себе, ни другим мозги. — Слушай, это все, конечно, интересно, но давай не будем превращать все в цирк. Я не буду заниматься откровенным. дебилизмом? Так что закончим на этом. Спасибо за советы, что время потратил, но я пойду. — Поверь, это ещё далеко не цирк! Ты хоть раз видел, как проходят занятия в театральном корпусе? Ты бы с удивления и стыда на месте умер, а тут стих рассказать, всего-то! — попытался вразумить того Фэнг, но Эдгар уже не хотел и слушать, только отвернулся, желая поскорее покинуть этот чертов зал. — Ты даже не попробуешь ничего сказать? Вот так просто уйдешь? — возмутился Фэнг, понимая, что на все его старания сейчас просто плюнули. Да Господи боже! Сколько то можно болтать и болтать?! Все! Он понял, что Фэнг шикарный оратор, но хуйвый советчик, оставьте его уже! — Я уже сказал, что меня не интересует это. Не понял? Это жирный намек на то, чтобы меня оставили в покое. — Ну пиздец, — разочаровался Фэнг. — Я тут стою, распинаюсь, стараюсь слова, блять, подбирать, а он на похуях уйдет и даже не попробует! Эдгара в край это разозлило. — Вот не строй только сейчас из себя главного обиженного, окей? Я тебе с самого начала сказал, что это хуйня идея, что нет, блять, у меня таланта, ну нет его! И за день он не появится, понятно! Хотел сука сразу уйти, а тут меня виноватым ещё делают! Да пошли вы все нахуй со своим выступлением и блядским конкурсом! — Ну извини, что хотел из тебя нормального человека сделать, — взыкнул Фэнг. — Хоть что-то положительное из твоего образа мрачного вытянуть, но, увы, будь таким же бесталанным хуилой, нет проблем! Как он его назвал? Эдгар перестал двигаться в сторону выхода, скорее наоборот. Что-то у него начинают чесаться руки. — Ты сейчас на каких основаниях меня хуилой назвал? Твое личико китайское и смазливое видно давно не испытывало ощущения ответственности за свои слова? И ему сейчас было плевать, что Фэнг был в куда более лучшей форме в плане физической подготовки. Ещё слово и он ебнет. — Да не гони, ты ниче не сделаешь, — ухмыльнулся Фэнг. — Что там на юрфаке светит за телесные? А с судимостью, а? На будущей работе особенно) Самое мерзкое, что сейчас можно делать, это давить на его ограниченные возможности. Эдгар ещё никогда так ненавидел человека как сейчас. — Послушай меня сюда. Назвал я тебя так на том основании, что я давно приглядываюсь к тебе, ну вызывают с детства у меня интерес странные уникумы вроде тебя, которые хотят казаться не теми, кем являются, — более осторожно начал Фэнг, понимая, во что может вылиться конфликт. Они оба были не на шутку раздражены, но не нужно доводить все до плачевных последствий. — Считай я действительно действовал из искренних побуждений. И весьма неприятно, когда тебя воспринимают как дебила, а все, что ты говоришь, как чушь. — Тебе зачем это надо? — процедил Эдгар, стараясь совладать с собой. — Да за тем, что ты же хороший парень на самом деле! И талант у тебя есть! И смотреть, как его проебывают на физическом уровне больно. — Так я же бесталанный же? Или все? Говорить уже чё хочешь можно, когда твои потуги не оценили, да? — Блять, хорошо, — Фэнг поднял руки, будто бы сдаваясь, — я был не прав. Могу ляпнуть хуйню, когда злой. Сегодня был тяжёлый день, у меня от профкомовской хуйни голова кругом, а тут ещё ты. Извини. Эдгар, не зная, как реагировать, просто стоял на месте. Кулаки, ранее готовившиеся к бою, спокойно расжались. Как быстро он растерял пыл. — И в чем же заключается мой талант? — поинтересовался он будничным тоном, будто это не он готов был вылететь из вуза из-за тяжких телесных минуту назад. — Ты когда у меня дома был, то сцену из фильма воспроизвёл так круто, что я выпал в моменте, — рассказал он лишь самый запомнившийся ему случай. Таких случаев было несколько. — Твой образ так разнился с такими глубокими эмоциями, что… Ну в общем я хочу, чтобы ты не губил то, что дано природой. Это круто, просто надо время. И терпение! Не люблю, когда люди бросают что-то, не дойдя до конца. Личные заморочки, короче. Реально извини, если беспричинно наехал. Мы можем прямо сейчас разойтись и сделать вид, что ничего не произошло. Как считаешь? Эдгар, стоявший как вкопанный, отмер. Несколько минут назад он всей душой ненавидел этого человека… — Я считаю, что раз уж у меня есть «талант», то его необходимо развить, учитель Фэнг? Достаточно талантливо сказал? Фэнг улыбнулся. — Даже очень! В итоге каким-то волшебным образом двое людей, которые были готовы глотки друг другу перегрызть, сейчас были заняты общей идеей, маленькой сценкой учителя и ученика. До ужаса смешно, не правда ли? Фэнг, поставивший стул на середину сцены и вальяжно сидевший, заложив ногу за ногу, спросил: — Какие стихи помнишь? Пришлось подумать. Вопрос из нелегких. — Я помню чудное мгновенье. Пушкин же, да? — В точку! — подтвердил Фэнг. — Хороший выбор, кстати. А теперь расскажи то, что помнишь. Желательно с интонацией, хорошо? Эдгар, фыркнув, принялся рассказывать, что помнит, но его быстро прервали и сказали: — Выразительно, а не словно чудное мгновенье — это план по моему убийству. — Пошёл на хуй. Фэнг махнул рукой, как бы не желая реагировать на это, сегодня они уже прошли этап неконтролируемой злости, и вскоре они продолжили. Эдгар рассказывать, словно читает проклятие, а азиат слушать, прерывать, отчитывать и слышать очередные язвительные слова, где его обязательно куда-то отсылали. Например, к маме, обратно на родину или в те недра, которые в приличном обществе не говорят в слух. — О боги, надеюсь я не ошибся и не переоценил тебя. — вскинул учитель руки, смотря в небеса. — Нет, так продолжать нельзя — Фэнг не смог терпеть это насмехательство над трудами Пушкина. — Ты вообще понимаешь, что от тебя требуется? «Как гений чистой красоты», слышишь? У тебя же она мертвая или… Ну явно не та, что подразумевал автор. Твоя цель — убедить меня, заставить поверить в эту красоту. Чтобы восхититься, оказаться там, почувствовав все эмоции, которые мог иметь в виду автор. Давай, ещё раз. От самого сердца, прошу. Словно перед тобой стоит любовь всей жизни, а это последний шанс признаться в своих чувствах. Плохой пример, потому что Эдгар никогда не любил. по крайней мере так чисто, как хотел передать это Пушкин. Но разве только любовь — источник всего вдохновения на свете? Чушь! Эдгар знает, о чем ему действительно стоит думать. И так, отбросив то, что рассказывает стих человеку, которого недавно сам хотел вызвать на дуэль и выйти непременным победителем, Эдгар начинает. В его жизни были радостные моменты. Теплые и сладкие, будто сон, которые хотелось хранить в памяти вечно, и беречь, как самое ценное в мире. — В томленьях грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты. В его жизни были тяжёлые моменты. Когда казалось, что сил встать больше нет и никогда не будет, и все то хорошее и сокровенное никогда не имело и не имеет смысла. — В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. И, наконец, он вспомнил, что все ещё живой. Что несмотря на все трудности, хорошие и плохие моменты, ему была дана жизнь. Что даже тогда, когда хотелось умереть, он все ещё был жив и продолжал жить. И это его устраивало. — И сердце бьётся в упоенье, И дня него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь. Конец. Да, он наконец-то рассказал стих полностью, а Фэнг его не перебивал. Это значит, что все прошло хорошо? — Я даже похлопаю, — Фэнг действительно начал хлопать и звук аплодисментов одного-единственного слушателя рысплылся по актовому залу. — Вот видишь! Можешь же, когда хочешь! Этот гений ещё, конечно, тянет пока только на «симпатичный», но это во много раз лучше предыдущих попыток. Эдгару определенно понравилось слышать добрые слова спустя столько неудачных попыток. Порыв гнева совсем утих, а идея рассказать стих теперь не выглядела такой глупой, как раньше. Серьезно, ему не стоило так ломаться, а вся ссора была высосана из пальца. Фэнг уже перед ним извинился, а он даже и не подумал. — Но это ещё не конец, — безотлагательным тоном начал Фэнг. — Повторяй ещё, но теперь смотри в сторону зала. Эдгару не хотелось спорить, сейчас он сделает все, что ему скажет Фэнг. Он повторял стих так же выразительно, смотря на этот раз в сторону зрительских мест. Удивительно, конкретно сейчас страх публики его волнует меньше всего. Местами его снова перебивали, критиковали некоторые моменты, но в этот раз это не вызывало в нем того раздражения. Неизвестно, сколько так ещё продолжалось бы, если бы их не прервал звук открывшейся двери. Сообщили, что актовый зал скоро надо будет освободить, и Фэнг любезно ответил, что они уже уходят. Сошлись они на удовлетворительном «сносно». Как ни в чём не бывало азиат направился к своему прежнему месту, чтобы выключить ноутбук, а Эдгар придвинул стул ближе, сел и с сомненьем взглянул на это. У Фэнга наверняка были свои дела, раз он остался остался тут дольше всех. Он потратил на все это так много времени. — Тебе правда всё это нравится? Дожидавшись, когда экран полностью потухнет, Фэнга отреагировал на вопрос. — Что «это»? — Ну… — он запнулся, подбирая слова, — всё это. Сцена, выступать, участвовать в конкурсах, вся эта активность, профком. Тебе реально это приносит удовольствие? Если не угроза отчисления, я бы под дулом пистолета сюда не пошел бы. Азиат усмехнулся, словно был готов к такому вопросу. — Не всё, конечно, но да, мне нравится. Я, кстати, тоже не хотел тут быть. Это Колетт уговорила, сказала, мол, тут классно и всё такое. Ну я поверил. Изначально было так себе, но потом я втянулся. Вообще, профком — это такая штука, где ты делаешь большую часть того, что тебе не приносит никакого удовольствия. Но плюсы есть. Я легально пропускаю пары, хахах. — А я нелегально пропускал пары. Правда до поры до времени, — вздохнул Эдгар. — Вот видишь, все мы когда-то оказываемся тут. Это как чистилище. Все грехи гнилых душ будут искуплены! И тут Эдгар понял, что его интересует один вопрос. Вопрос, который мог бы показаться ужасно странным, учитывая, как часто им приходилось пересекаться, занимаясь общим делом. — Ты же вроде с педагогического, да? Выходит будешь учителем литературы? — А вот и нет. Серьезно, Эдгар, как ты мог прослушать, Колетт чуть ли не каждую нашу встречу трындит о всяких шутейках, связанных с моей специальностью? Ах, Колетт об этом говорила… Ну тогда понятно, почему у Эдгара нет четкого представления: обычно он пропускает болтовню девушки мимо ушей, особенно тогда, когда та в своей привычной взбалмошной манере своим голосистым голоском начинала пищать про что-то, что ее более всего интересует. А интересуют ее, как Эдгар выяснил, чаще всего не интересующие его вещи. Сам Фэнг почти не говорил об учебе в его присутствии, только общие факты, как, например, отмена каких-то пар или злой препод по непрофильному предмету. — На самом деле, если бы я не был с тобой знаком, то подумал бы, что ты, хм, будущий физрук, — смеха ради предложил Эдгар. А что? Вполне реальный ответ, учитывая физическую подготовку того. Фэнг улыбнулся и закатил глаза. — О боже, Эдгар, какое стереотипное мышление! Не придумал ничего получше? — На самом деле придумал, но давай я не буду говорить, что ты будущий трудовик, и просто услышу правильный ответ? — улыбнулся Эдгар. — Ну вообще не даёшь мне сохранить никакой интриги! — якобы возмутился Фэнг, но сразу же после этого выдал свою реальную специальность. — Учитель истории и обществознания я. Вот так вот, теперь все карты раскрыты. — О-о, так ты историк, — протянул Эдгар, борясь с желанием задать самый банальный вопрос вроде «а в каком году произошло это?» человеку такой специальности. — Ага… — последние штрихи, и компьютер ная сумка, наконец, закрыта. — Ладно, пошли. Нужно освободить актовый зал. Эдгар послушно поднялся и они вместе направились к выходу. Наверно именно сейчас тот самый момент. — Слушай, — Эдгар остановил их двоих на середине пути. Фэнг посмотрел на него с вопросом. — Извини и ты меня. Мне действительно не стоило так себя вести и все решилось бы куда проще. Я просто привык от любой некомфортной для себя ситуации спасаться бегством. Ну и слова твои я воспринял неправильно. В общем забудем это и будем общаться как раньше? Эдгар протянул руку для дружеского рукопожатия. — Ох, да забей, — улыбнулся Фэнг и протянул свою руку в ответ. — Мы оба вели себя как два озлобленных черта, хахаах, такое и правда не стоит вспоминать. — Значит решили? — Решили. Рукопожатие их длилось на секунду дольше, чем могло бы в любой другой ситуации. *** Шум, создаваемый голосами людей, затих, когда включилась музыка. Сейчас сотни людей находятся в одном помещении, отчего даже воздух, казалось, стал более тяжёлым, затхлым и пропитанным ворохом бесчисленных мыслей. Эдгару из-за того, что ему не хватило свободного кресла, пришлось, как и большей половине людей, стоять сбоку, вынужденно теснясь в толпе и чужом дыхании. Как и было сказано, он постарался нарядиться. Чёрная рубашка и брюки, которые он надевал только для ответственных моментов, смущали не так, как мысли о том, что на него будет смотреть такое огромное количество людей. Минуты текли стремительно, а Эдгар в предвкушении смотрел только вперёд. — А сейчас попрошу встретить бурными аплодисментами каждого, кто поднимется на сцену! — громко объявляет ведущая и включается торжественный звук, который не единожды слышался на репетициях. Вот оно. Первый, второй, третий человек. Все они говорили что-то от себя, более или менее короткое, с радостным или незаинтересованным выражением лица. С каждым новым говорившим звук собственного сердцебиения становился все громче, а мысли — всё хаотичнее. Вышло уже столько людей: Колетт, Бастер, Менди, Макс, Биби, Эмз и другие, что он невольно сбился со счета. Вот черт! Все примерно знали, после кого будут идти они, но Эдгар, кажется, забыл своего ориентировочного человека. Просто вылетело из головы! Придется навострить уши и ждать, когда вызовут именно его. Спустя некоторое время вышел Фэнг. Тот, как и ожидалось, выступил без единой оплошности. Невозможно было не вспомнить то, как они вместе пытались научить его чувствовать сцену. Подумав об этом, Эдгар не смог держать лицо и не нем проявилась улыбка. Да уж, Фэнг, он. тот ещё болтун. Ну вот просто мог бы часами без умолку говорить. И у него это получалось. В моменте взгляды встретились. Тот, что смотрел со сцены, и тот, что находился где-то в не очень хорошо освещенном углу, наполненным людьми. А затем Фэнг… Помахал? Кому это предназначено? Он же смотрел на него, да? Совсем скоро Эдгар понял, что на самом деле Фэнг не выделил его из толпы, а этот жест рукой был предназначен для фотографа, который стоял в той же стороне. Ну конечно, о чем он только думал. Даже мысль о том, что на глазах у этого табуна людей Фэнг мог помахать именно ему, звучала сродни чуду. Голос ведущей. Эдгар не сразу понял, что назвали его имя. Разве он не должен идти после Честера? Секундная заминка, и он негнущимися ногами направился на сцену. Фэнг передал ему микрофон и слегка наклонился. — Убеди их, — два слова служили ему напутствием. Вот и всё. Эдгар взглянул на всех собравшихся в зале и крепче сжал микрофон. Вчера дома он повторял всё то, что хотел сказать. Даже решил заснять эти глупые попытки на камеру, чтобы посмотреть на себя со стороны. Экспериментировал с интонацией, выражением лица и пришел к выводу, что он придает этому выступлению слишком большое значение. — Всем привет… — набрав побольше воздуха в грудь, он начал говорить слова приветствия, которые заучил до дыр. Первое предложение далось сложнее всего. Но потом, убедившись, что никто не собирается кричать гадости через весь зал, как в самых пугающих исходах в его голове, стало легче. Реальность оказалась не такой страшной. И правда Фэнг дело говорил: все только в нашей голове. И так Эдгар продолжил спокойно говорить, голос его не дрожал. Говорил он про Соню, про нее рассказывать было приятнее всего, и других детей, про всё, что видел, чувствовал, когда посещал эти наполненные отчаянием здания. Про безразличие к окружающему миру, абсолютную халатность и нежелание что-либо менять. Первый раз поделился малым отголоском мыслей и переживаний на такую большую аудиторию. И всё было прекрасно. Не так, как он представлял, далеко не так. Но чувство, что он всё-таки сделал это, придавало уверенности. А зал слушал. Эдгару хочется думать, что правда слушал. — Вот и всё. Надеюсь, я не занял слишком много вашего времени. Благодарю всех за внимание. Зал начал хлопать. Приятная мелодия аплодисментов мягко заполнила помещение, а на сердце потеплело от осознания, что ему хлопают не меньше, чем другим. Что ж, кажется он не безнадежнен. В конце мероприятия всем участвовавшим в конкурсе нужно было стать для общего фото, держа в руках грамоты. Натянутые улыбки, несколько снимков, слова о окончании награждения — и они могли идти. Собираясь уходить, не выдержав, Эдгар с любопытством спросил у недалеко стоящего Фэнга: — Ну как? На сколько тянул мой «гений»? — Дай подумать… — выдержал он интригующую паузу. — Тянул на прекрасное выступление. Серьезно, ты очень уверенно выступил, я даже не ожидал, что все пройдет так гладко. Можешь, когда хочешь! — У меня просто был хороший учитель. Фэнг засмеялся. Это точно.