мемы

!¡

— слав, ну эт пиздец. — прижимая трубку к уху, произнёс я. на остановке было полно народу; какая-то старушка неодобрительно посмотрела на меня. — да ну, ванечка, все же обошлось! — беспечно улыбнулся карелин на том конце провода. — ты че, на остановке сидишь все ещё? — ага. ходят кое-как, раз в час приезжают, блять. — вздохнул я. до дома идти - тридцать минут, но школа меня вымотала конкретно. но ждать ещё полчаса, поэтому выхода у меня особого нет. пустым взглядом посмотрев на оживленную дорогу, где автобуса даже в помине не было, я сдался и произнёс: — я, наверное, пешком пойду. — правильно, прогуляйся. подыши свежим воздухом, всё-таки май-месяц на дворе. — поддержал меня славян, — ты определился с кем идти на выпускной? — та хуй там плавал. один пойду, какая разница - все равно вальс я целый год прогуливал. — ванька, ты сдурел? у нас, считай, через месяц самое важное событие в жизни - последний звонок, а ты такую хуйню несёшь! — визжит карелин, а я предусмотрительно убираю телефон подальше от уха и закатываю глаза. вот реально - мне этот выпускной по боку, я просто хочу сдать егэ и поступить на бюджет в топовый вуз. мне большего счастья в жизни не надо. — да ладно, успокойся. а ты с кем идёшь? — вообще, с мирон яновичем хотелось бы. — серьезно произносит карелин, я вновь закатываю глаза. блять, эта утопическая влюблённость в нашего препода по русскому и литературе меня начинает заебывать. как мирон янович федоров пришёл преподавать к нам в десятом, так и понеслась - славка влюбился по уши, томно вздыхает, едва завидев его в школьном коридоре, ходит на все его дополнительные, ни разу не пропустил, даже литературу решил сдавать (хотя она ему нахуй ненужна, он на айтишника идёт), только бы лишние пару часов провести с мирон яновичем. а тот, кажется, даже и не замечает. — ага, он тебя так и под ручку поведёт под вальс шопена танцевать. иди вон с сашкой, она классная девчонка. — слава обиженно хнычет: — но я хочу мирона! — ну тут я тебе ничем помочь не могу. — развёл руками я. ох эта моя любимая привычка жестикулировать, когда я говорю по телефону. — если не хочешь, чтобы он тебя возненавидел, лучше забудь про свою влюблённость и иди с сашей. может, она и на твоей гитаре сыграет. — не то чтобы я против, чтобы эти двое начали встречаться, но давайте будем реалистами. — отвратительно, ванечка. — кривится карелин. — я свой цветочек только для мироши берегу. — он тебя лет на двадцать старше. — напомнил я. — любви все возрасты покорны. — парировал славик, наверняка мечтательно накручивая прядь волос на палец и смотря в потолок или окно. благородная девица, ей богу. — да блять. — вздохнул я. переубедить его у меня не получится, поэтому я просто говорю: — ладно, слав, я в подъезд захожу, потом поболтаем. — оке. — произносит славка и отключается. я открываю старую, покорёженную дверь и захожу в тёмный подъезд: опять кто-то лампочку спиздил, сколько можно. я поднимаюсь на свой четвертый этаж, оглядывая до чёртиков знакомые изрисованные голубые стены, как неожиданно вижу евстигнеева, сидящего на ступеньках и глядящего на меня волком. заметив испуг в моих глазах, он криво улыбается и пропускает меня. я дохожу до своей двери и задумчиво открываю её. ваня евстигнеев. легенда нашего класса, да чего уж там, всей школы. от славы я слышал, что он как-то залез в заброшенную библиотеку, забрал оттуда дохрена книг и изрисовал все стены своими стихами, а от локи я слышал, что он на велосипеде доехал до какого-то провинциального городка и тусил там несколько дней на три тысячи, а домой вернулся уже на поезде и кучей сувениров. но единственное, в чем все были уверены - он торчок. я не особо доверяю этим слухам, такой уж у меня заеб - пока не познакомлюсь с человеком лично, ничему не верю. замок как обычно заело, пришлось немного толкнуть дверь: с характерным щелчком она открылась. меня привычно встретило мяуканье гриши, которого нужно было покормить, бардак в коридоре, который надо бы разобрать, и мусорный пакет, который я обещал выкинуть с утра. да блять. едва я успеваю пройти в ванную, как слышу пронзительный скрип входной двери. которую я забыл закрыть. обратно вернувшись в коридор, я вижу евстигнеева, лихорадочно закрывающего дверь, за которой слышались громкие недовольные голоса. мои изумленные глаза надо было видеть. пока между нами была немая пауза, я рассматривал его - он, дай бог, хоть раз в год в школе появится, поэтому возможность разглядеть его мне выпадала не часто, да и мы особо и не пересекались, хотя учились в одном классе. голубые глаза пронзительно смотрели на меня в ответ, так же бесстыдно оглядывая меня. ваня высокий, очень бледный, с растрёпанными соломенного цвета волосами, с красивыми татуировками на костяшках пальцев - “play” и “hard”. на руке было много каких-то резиновых браслетов - вроде тех, которые выдают в качестве утешительного приза во всяких глупых конкурсах, в ушах были чёрные матовые серьги. он оглядывал светлый коридор, в котором мы недавно с мамой сделали ремонт, и зацепился взглядом за «мастер и маргариту», которую я забыл на тумбочке. я перечитывал её для сочинения по русскому - там аргументы для всего можно найти. и тогда я мельком подумал, что он для меня как воланд. такой дьявол, каждый шаг которого непредсказуем. выбивается из общей картинки моей жизни, где все стабильно - слава со своей ебанутой влюблённостью, кирилл и субботние баталии с ним в плойку, мама любит меня и хочет, чтобы я стал экономистом, но я хочу быть психологом. все переплетено, все идёт так, как (наверное) нужно. и тут евстигнеев со своими голубыми кукольными глазами и вечной усмешкой на тонких губах. в моей, блять, квартире. он неловко кашлянул и извинился: — прости, тут-просто я немного насолил местным гопникам, и они пошли меня искать по подъездам. они опять издевались над мелкими. — тут же пояснил он. — и каковы размеры катастрофы? какая была месть? — спросил я, снимая джинсовую куртку и вешая её на крючок. ну, а чего - я в своём доме, чего стесняться. — они побили семиклашек за школой, а я побил битой их развалюху-девятку. — ты сделал что?! — восхищённо воскликнул я. про фиолетовую девятку, которая тащится по земле и пугает всех людей в радиусе пяти километров своим скрипом, ходят легенды. её владелец, петя (как хочется пошутить про «забивной», но нет, его фамилия - трофимов) с его компашкой в адидасе кошмарят весь район, за исключением девушек (хоть какое-то благородство осталось в их головешках), но лично меня и моих друзей они не трогают, потому что моя мама работает медсестрой, и все раны и синяки, которые они получают на стрелках, лечит она. хоть в чём-то в моей жизни мне повезло. хотя пару раз эта девятка на меня чуть не наехала - была зима, и они меня «не узнали, брат», извинились и просили передать привет маме. — охренеть. восхищаюсь. — он довольно улыбнулся, явно гордый своей выходкой. безумец, конечно. но меня всегда восхищали люди, способные дать отпор. — мерси. ты читаешь? — он кивнул на книгу. я кивнул, и он усмехнулся: — скука какая. так за книгами и жизнь пролетит. — нет, это не так. — так. — нет! — да! — по-детски воскликнул он. — ты развлекаться-то умеешь? — эм… — я не знал, можно ли назвать субботние игры в фифу с кириллом и чтение книг развлечением, поэтому замялся. он хохотнул: — ну вот видишь! пока ты листаешь книжки, я листаю мемы и смеюсь. а, как известно, смех продлевает жизнь. — тут он как-то горько улыбнулся и, немного помолчав, произнёс: — все у людей так. всегда. испокон веков. сначала мы откладываем любимые игрушки, потому что взрослые талдычат нам, что мы якобы «выросли», потом нам не дают заниматься любимым хобби, будь это скрапбукинг или, например, вышивание, ведь это «глупо и денег не принесёт», потом нам, не оперившимися птенцами, говорят «выбери профессию, который ты будешь заниматься до конца жизни и не дай бог тебе ошибиться». и ты, если повезёт, выбираешь ту профессию, от которой тебя не будет тошнить даже в шестьдесят, если же нет - будешь каждый день ходить на неё и проклинать те пять лет, которые ты угробил в вузе, но менять ты ничего не будешь, ведь это выход из зоны комфорта. и вот это, блять, реально грустно, что однажды ты проснёшься, понимая, что детство давно закончилось, юность утекла меж пальцев, а твои «ревущие» двадцатые, тридцатые и, окей, сороковые, давно закончились, и все, что у тебя сейчас есть в арсенале - вставная челюсть, внуки, которые хотят, чтобы ты поскорее издох и твоя квартира перешла им, и коллекция книжек. я размышлял, глядя на объясняющего мне все это на пальцах ваню, что никогда бы не подумал, что буду встречать второе мая вот так. он положил мне руку на плечо и спросил: — разве я не прав? я пробормотал что-то невразумительное, чувствуя, как аккуратно размыкаются пальцы на моем плече. евстигнеев, улыбнувшись, предложил: — у меня есть три недели. если ты хочешь, мы можем покуролесить немного. — он открыл дверь и ожидал моего ответа. — погоди, почему три недели? что мы будем делать? куролесить? кто так вообще выражается? — куча вопросов крутились в моей голове, а он лишь солнечно улыбался в ответ. — приму это за «да». — он начал спускаться, и я вдогонку крикнул ему: — а как ты меня найдёшь? он повернулся и, загадочно улыбнувшись, произнёс: — это будет несложно. я еще две минуты слушал, как он спускается по лестнице, скрипя подошвой кед, как открывается старая дверь и как резко она захлопывается. очнувшись, я закрыл дверь, натыкаясь на недоуменный взгляд гриши.