я сижу у окна. за окном осина.
я любил немногих. однако — сильно.
«я всегда твердил, что судьба - игра.» иосиф бродский.
прошло четыре дня после вторжения евстигнеева в мой дом. в целом, эти четыре дня прошли вполне обычно - пару раз столкнулся с гопниками и мрачным петей, которому не хватало для полного антуража черно-белой фотографии машины с чёрной ленточкой и платочка; прогулялся со славой, который в очередной раз рассказывал, как мирон яныч на него смотрит, а я лишь кивал как болванчик, ведь он рассказывал это всего в какой-то тысячный раз. и чересчур много думал о ване, которого, естественно, в школе было не найти, а спрашивать о нем, особенно в моем случае, было бы странно.
и сейчас, сидя на первом этаже, на чертовски неудобной лавочке, я думаю о ване, слава задумчиво смотрит на аквариум с рыбками, который находится при входе в школу, кир рубится в очередную игрушку на телефоне. в общем, у них все как всегда.
карелин недолго молчит и произносит:
— вань, знаешь, я до сих пор не понимаю, че мать тебя на экономиста гонит. лично для меня «экономист» это такая… призрачная профессия, что ли. непонятная. а психологи… да на одном мне сколько бабок срубить можно! — невесело улыбается он, и я ободряюще треплю его по волосам. опять небось с мамой поссорился: у славы с тетей ирой вечная борьба - слава хочет уйти в айти, а теть ира хочет, чтобы слава поступил на «нормальную» профессию, типа пресловутого менеджера. но егэ сдавать абсолютно разное, а слава упёртый, (не то что я) и настоял на своём, но его мама сразу сказала, что на курсы денег не даст. ну и пришлось славе крутиться: вроде как, пробники на восемьдесят и выше пишет.
— честно, я сам не знаю, почему она так. единственное, что спасает - профиль, так сказать, для нужд сдаю, а общагу и биологию - и там, и там пригодится. — вздохнул я. готовиться к четырём не самым простым предметам - пиздец сложно, хотя учился я всегда неплохо, такой стабильный хорошист. но все эти «каждому, кто учился в школе, посильно сдать егэ» - наебка для уебка. на проходные баллы да, наверное, можно сдать. бюджет? черта с два, батрачь как лошадь, питайся сигаретами и святым духом пополам с кофе, и авось сдашь.
— что у нас сейчас? — спросил кир, вздыхая и убирая телефон. видать, проиграл.
— вообще, классный час, но на него, судя по всему, можно идти не всем. — ответил слава, листая нашу школьную беседу.
— ну вот и хорошо. — довольно улыбнулся кир. — тогда до завтра.
— погодь, нам же в одну сторону, пошли вместе. — опешил слава, подхватывая рюкзак и ловко перепрыгивая через турникет (потому что он опять забыл пропуск), мы же, как простые смертные, извинились за него перед дядей сашей, охранником от бога, который всегда пропускал нас, даже не записывал в журнал наши
проебы проходы без карт и пошли за ним. в холле слава чуть ли не носом к носу столкнулся с мирон яновичем, который заходил в школу, и они пару минут так точно тупо смотрели друг другу в глаза. слава, смущённо заправив прядь волос за ухо, извинился и хотел было уже убежать домой, как федоров схватил его за руку и тихо сказал «останься на пару минут». карелин, с глазами-сердечками, повернулся к нам и произнёс:
— не ждите меня, ребят, идите.
— окей. — ответил кир, и мы вышли на залитое солнцем крыльцо. сладко пахло цветами, сырой землей - теть наташа, уборщица, небось клумбы поливала, и теплом. сердце неприятно ныло. что вот, ещё чуть-чуть и больше никогда я не буду стоять на каменных ступеньках школы, может, я никогда больше не увижусь со своими одноклассниками и учителями, никогда уже не покурю в тёплых рыжих лучах солнца у ворот школы, и мне больше никогда не будет семнадцать. вроде, с каждым годом ты так и желаешь сбежать из школы в универ - все говорят, что там лучше, проще, веселее. но когда наступает пора прощаться, почему-то становится до невыносимого грустно. здесь были мои первые друзья, первая глупая влюблённость в пятом классе в девочку из параллели, здесь были мои первые ошибки, здесь были мои страхи и мечты.
от нашего одиннадцатого «а» останется лишь надпись «здесь были мы» в нашем родном кабинете истории, воспоминания в памяти учителей и фотография на доске с другими выпускниками.
— я пойду, ванечка. ма дома ждёт. — мы обнялись на прощание, и незборецкий пошёл к остановке, а я опять решил пройтись пешком, посмотрев расписание автобусов. грустно.
выходя через второй вход в школу, который находился напротив спортивного зала, я остановился, доставая сигарету из помятой пачки синего винстона и поджигая её. было тихо, лишь скрип качелей на детской площадке рядом со школой и недовольные переговоры ворон нарушали эту тишину.
— ванечка!
я чуть не подпрыгнул от неожиданности и обернулся. за моей спиной, вальяжно оперевшись на железный забор, стоял евстигнеев, с большим рюкзаком за плечами, и с шальной улыбкой смотрел на меня. я раздраженно закатил глаза и спросил:
— ты меня до инсульта довести хочешь?
— ну эй, это не по моей части. — с обидой произнёс он, впрочем, тут же расплываясь в улыбке:
— ты не забыл, что я пообещал тебе покуролесить?
— да помню я, помню. — вздохнул я, глядя на плавно догорающую сигарету и думая, что так-то я ни на что не соглашался, но это же, блять, ваня евстигнеев, ему закон не писан.
— ну и где твой энтузиазм, ванечка? — дружески толкнув меня в плечо, произнёс он. — идём.
мы шли долго мимо цветущей яблони, запах которой кружил голову, клёнов, с резными листьями которых шаловливо играл ветер; ваня задавал мне много вопросов, а я, почему-то, очень развёрнуто на них отвечал, даже на такой банальный вопрос как «какой твой любимый цвет». я поймал себя на мысли, что мне с ним спокойно. да и вообще, с этим огоньком в кукольно-голубых глазах и милой улыбкой он выглядел просто потрясающе, и я понимал, что даже если бы я хотел отказать ему в наших приключениях, я бы не смог.
мы оказались среди серых панелек, спрятанных в тени деревьев, и, ещё немного попетляв, дошли до пустой детской площадки, с большой песочницей в виде кораблика, скрипучими качелями и двумя лавочками с облупившейся краской. ваня, чуть ли не с разбега запрыгнув на крышу песочницы, галантно протянул руку и мне не оставалась ничего, как залезть к нему. он расстелил плед и достал из рюкзака пакет вина (типа тех, которые продаются за сто рублей в каких-нибудь магнитах) и даже какую-то еду. я шокировано смотрел на все это, хлопая глазами.
что… происходит?
— я всегда мечтал побывать на пикнике, — пояснил он, видя мое ахуевшее выражение лица. — но просто пикник в парке - это чересчур банально.
— о господи, — застонал я, — вань, ну это странно.
— похуй. — беспечно улыбнулся он, и почему-то я улыбнулся в ответ и кивнул.
ваня евстигнеев - синоним к «блять, я сделаю это, как бы ебануто это не было» и слову «безумие».
— у меня пакет винишка, у тебя проблемы. будут, если ты сейчас не согласишься пропустить со мной пару стаканчиков. — добавил он, глядя на мое каменное лицо.
— у тебя и стаканчики имеются? — скептично выгнув бровь, произнёс я. евстигнеев гордо улыбнулся и вытащил их из рюкзака. сумка гермионы, ей богу, чего там только нет.
он разлил розово-красную жидкость по белым стаканчикам и протянул один мне. понюхав её, я одобрительно кивнул: пахло вишней и ещё чём-то пряным, вроде корицы.
— да не отравлено оно. пей. — настойчиво произнёс ваня, и я махом влил в себя содержимое стаканчика. оно было кисло-сладкое, мягкое, приятное. не такое горькое и противное, как то дорогое вино, которое я пил с мамой по праздникам. и вау, я даже не опьянел, даже чуть-чуть, как это обычно бывало. — как тебе?
— приятное. — ответил я. евстигнеев мило улыбнулся и протянул мне сэндвич. некоторое время мы молча жевали, а потом ваня утянул меня за собой, ложась на мягкий плед. мы смотрели на нежно-голубое небо и пытались рассмотреть в облаках животных. ваня нашёл щенка и даже петуха, хотя я жарко доказывал ему, что на петуха это даже под спидами не похоже.
допив вино и съев невероятно вкусные круассаны с сыром, мы собрались и по очереди спрыгнули с крыши, смешно пошатываясь - никогда не пейте залпом. будет нехорошо. я проводил евстигнеева до дома - он жил недалеко от площадки, всего в трёх домах, в уютной хрущевке, спрятанной в тени жасмина, сирени и стройной берёзы.
мы ещё постояли у подъезда, выкурив по сигарете - он курил белый парламент, красивыми кольцами пуская дым. когда сигареты дотлели в наших руках, евстигнеев задумчиво посмотрел на меня и произнёс:
— у нас с тобой ещё семь приключений. пока, ванечка. — и тут же ответил на не заданный мною вопрос:
— я тебя найду. — и исчез за железной синей дверью с облупленной краской. я видел, как он резво поднимается на третий этаж и слышал глухой кашель, который словно разрывал его грудную клетку.
последнее напрягало больше всего. неужели действительно он просто сумасбродный наркоман? верить мне в это не хотелось.
