прелюдия к разбитому сердцу

мондштат домом ему станет. кэйа знал это еще с самого начала, когда приглушенные облаками закатные лучи впервые ударили по глазам. небо тогда было таким красно-рыжим, как бока спелого закатника, перечеркнутое ватой серых тяжелых облаков, раскрашенных грязным акварельным цветом. ветер отдавал неизвестной сладостью свободы на кончике языка, а в ушах стоял птичий перезвон – голос исчезнувшего бога из легенд. ночь наступала незаметно для метавшихся в восторге туда-сюда детских глаз, не знавших, за что зацепиться в первую очередь. так отличались необъятные зеленые поля от темных и оскверненных руин, так было шумно от оживленности на поверхности... кэйа стойко смотрел в след удаляющейся темной фигуре, петляющей среди чернеющих стволов сосен. он, конечно, знал куда и зачем они идут. знал, что его ждет. но внезапный лесной холод, цепляющий мальчишечьи голые коленки, обнимал его шалью страха и насмешки, стирал ощущение сахара и клал на язык горечь, толкая в плечи идти в противоположную от отца сторону. и почему-то именно заливающийся чернилами небосвод очень ясно объявлял о новой главе в жизни, подгоняя юнца бежать быстрее от волчьего воя. дождь лил тогда с особенной силой. прирученное пламя, запертое в решетке камина было его единственным собеседником следущие несколько дней. покорный треск и жар, преданно лижущий ладони, как собака – единственое знакомое ему здесь. волосы дилюка тоже похожи на огонь, и бледнолицый мальчишка выпускает искры с кончиков пальцев, в попытке подружиться. юный рагнвиндр больше трех дней был сторонним и немым наблюдателем, смотрящим на экзотическое животное с любопытством ученого-первооткрывателя, но точно не с его смелостью, потому что предпочитал глядеть за незнакомцем из под укрытия черно-белой юбки горничной. пиро стихия бежит по белым пальцам, змеей вьется по мелким ссадинам на костяшках, и альберих тянет свои руки к чужим, но тут же отдергивает. обжигается. и впервые в жизни пугается открытого пламени так, что отшатывается от нового знакомого. в его короткой жизни он уже видел пожар, чувствовал тошнотворный запах гари и плавящийся воздух, но никогда не хотел его потрогать. не хотел ощущить, как пляшут по коже золотые язычки, любовно сверкая в полумраке. да и совать пальцы сквозь прутья зажженого камина тоже. это внезапное желание сбивает с толку, и румянец на щеках кэйи становится чуть ярче. дилюк рассыпается в нервных извинениях, говорит, забыл, что другие люди на пиро реагируют совсем не так, как он. его речь быстрая и ее можно перепутать с шумом за окном, потому что говорит он очень тихо. кэйа тоже так говорит, потому что в тишине подземелий повышать голос было незачем. в поместье тоже тихо, когда хозяин дома. высокий ситуэт почти бесшумно ходит по коридорам, и вселяет ощущение, что следит за всеми углами особняка. господина крепуса он боится, хотя его уверяют, что бояться нечего. спустя года, когда саженец цуйхуа за окном спальни дилюка становиться деревцем – на тяжелых ветвях появляется пышная зелень и прячутся в ней закатники. кэйа лазает с поддоконика чужой комнаты по веткам и кидается фруктами в названного брата. они едят их за закрытой дверью перед завтраком, лишь бы не получить от аделинды. правда, сегодня он один, юный господин рагнвиндр с отцом уехали на винокурню. дилюк вино не любит, для него оно слишком кислое и противно оседает спиртовым послевкусием, они узнают это после того, как крепус наливает совсем немного алкоголя ему в стакан в течении лекции о виноделии. дилюк, конечно, лицо сохранил и вино не выплюнул в стакан обратно, чтобы не разочаровывать родителя, но вот кэйа выслушал все оттенки возмущения. а еще дилюк говорит, что ему ужасно повезло – что у его родителей нет никаких ожиданий по поводу него. а затем замолкает, стыдливо закрыв рот руками. альберих ничего не отвечает на это, но в голове истерично смеется. аккуратно потянув чужое запястье, он опускает пальцы дилюка обратно на свою недоделанную косу – тот начал плести ее в момент разговора, даже не заметил. — мне, в общем-то, не очень нравится иметь дела с винокурней,— признается он шепотом, как самый сокровенный секрет. — тогда почему бы тебе не сказать об этом?— спрашивает в ответ кэйа и получает в ответ такой взгляд, что мигом чувствует себя очень глупым. их, одних из самых молодых рыцарей ордо фавониус, отпустили на небольшие каникулы между тренировками и патрулями, но вместо отдыха дилюка тут же потянули на лекции о семейном деле, а кэйа... кэйа остался. потому что, как бы не говорил крепус, что они все – семья, все отлично понимают, что это не так. когда господина крепуса в поместье нет, все меняется. работники поместья, развеселенные относительным одиночеством и отсутсвием надзора, внезапно оживают и дом наполняется звонким смехом и разговорами. когда такое случилось впервые, альберих испугался. ранее ему казалось, что эти люди – двигающаяся мебель, заколдованная кем-то из сказки, и теперь служащая господину рагнвиндру. а может и сам он колдун, проклявший чью-то искусную коллекцию кукол. но теперь, втянутый одной из молоденьких горничных в незамысловатую беседу под музыку от хозяйского граммофона, который вытащили из кабинета под условием протирания от пыли, ему совсем не страшно. сам он, растянувшись на кресле, вел разговоры о великом, отвешивая юным девам комплименты и шутливо хватал их за края юбок, когда они кружились перед ним. наверное, он тогда и приобрел эту манеру говорить на грани игривости и флирта, для расположения собеседника к себе. и в очередной раз, задержав пальцы на темной ткани, кэйа спросил, а может ли кто-то из них достать ему их форменное платье. переглянувшись, девицы скрылись в коридорах поместья, чтобы выбежать через пару минут с одним комплектом формы прямиком из прачки. пластинка граммофона сменилась, и альберих, уже в платье, полноценно отвлекал от работы всех, вальсируя с горничными между диванов в гостиной. его последняя партнерша, отвесила ему поклон и представившись почетным рыцарем, который не смог устоять пред столь милой леди, потянула его в новый танец. аделинда, зашедшая в дом на шум, конечно, была не в восторге от праздного веселья и балагана, но была совсем не против, когда оказалась следующей партнершей по танцу кэйи. единственным ее условием было не выбегать на улицу в таком виде, потому что увидь такую картину господин крепус... это же условие было нарушено спустя полчаса импровизированного бала, когда принцесса-кэйа посмотрела на часы и театрально ужаснулась положению стрелки. в погоню за ним пустилась одна из горничных, звонко смеясь и петляя среди цветочных клумб. бежать, придерживая юбки, чтобы их не запачкать – трудно, а пытаться оторваться от преследователя на хвосте в саду – еще труднее, и не смотря куда бежит, сталкивается с кем-то на очередном повороте. его хватают в крепкие объятия, чтобы не упасть, а кэйа испуганно смотрит на того, кто же его поймал. сердце колотиться о ребра в груди, а на разгоряченные бегом и смущением щеки ложатся чужие руки, они, конечно же, теплые и совсем не успокаивают. взгляд дилюка меняется от замешательства до интереса, когда одна из ладоней опускается на закованную в корсет талию, проводит по тугой шнуровке. в такой позе их застает горничная, неловко остановившаяся перед ними. и вопреки всему, дилюк не отстраняется – прижимает кэйю крепче и заставляет его уткнуться ему в плечо. будто его действительно поймали на свидании с дамой и он прячет смущенное лицо своей пассии от незванных гостей. кэйа развеселенно хмыкает от этой мысли. — беги скорее, отец скоро будет тут.— говорит он девушке, и та уносится обратно к поместью. какое-то время они молчат, и рагнвиндр своих объятий не разжимает, погрузившись в свои мысли. кэйе неожиданно становится страшно. он хочет, чтобы господин крепус увидел его так? но как только кэйа решается спросить, дилюк отмирает и они бегут через сад к яблоне, на которую можно залезть и попасть сразу в коридор на втором этаже, а затем и чью-то спальню. уже почти закрыв дверь в свою комнату, кэйа слышит, что ему платье идет. еще через пару лет, крепус рагнвиндр устраивает званный ужин среди негласного аристократического слоя мондштата. цель, неозвученная вслух, но понятная каждому – найти избранницу юному господину, чье совершеннолетие будет совсем скоро. по этому случаю кэйе и дилюку приглашают учителя, который должен научить их вальсу. под строгое стучание указки о край стола ноги путаются гораздо сильнее обычного, и месье кто-то-там-из-фонтейна действительно в ужасе от самых продуктивных рыцарей ордо фавониус. он честно выдержал несколько занятий, но хрупкое творческое сердце очень быстро сдает под очередное «ай» несчастной девушки, которой наступили на ногу. бедная анна явно не расчитывала лишится ног, когда соглашась помочь, так что она тоже уходит очень скоро. после выговора крепуса в кабинете повисает тишина, и они смотрят в пол. никто из них не понял, в чем конкрето они виноваты, но «делайте что хотите, но если я услышу хоть одну жалобу от девушки на приеме...» логичное продолжение вспоминать не стоит. — мне кажется, ты безнадежен.— заключает вердикт кэйа, откидываясь на спинку дивана. он-то танцевать как раз умел, но поддержать друга в беде было необходимо. — а ты...— пауза,— да иди ты. дилюк тяжело вздыхает. — почему они вообще решили, что мне нужна невеста? — с невестой ты пока загнул,— лениво тянет кэйа, внутренне содрогаясь от одной только этой мысли,— пока еще не невеста. но если будешь тянуть, от твоего лица предложение сделают, а ты даже знать не будешь. альбериху, во всяком случае, так в детстве говорили. что будет делать крепус он точно не знал. на лице дилюка отразился ужас. — барбатос, спаси.— он закрыл лицо ладонями. — что сложного в переставлении ног под счет?— спрашивает кэйа, сменив тему. рагнвиндр красноречиво молчит. — танцор мирового масштаба,— вдруг поднимается дилюк, и откинув распущенные рыжие волосы с лица, подает ему руку,— научи меня танцевать. или не будешь находить парные носки весь следующий месяц. не то, чтобы кэйе действительно было страшно с такой-то угрозы, но вот сарказм с которым это было сказано... — ох, не жалеешь ты мое сердце,— стонет кэйа,— и ноги совсем. ладно. они пробуют еще раз. вместо стука указки – музыка из того самого граммофона и говор на ухо состоящий из счета. кэйа без сожаления жертвует ролью ведущего и отдает бразды правления дилюку, объясняет куда класть руки – «талия не на заднице, люк! положишь также кому-нибудь – попрощаешься с ровным носом.» и «я знаю! случайно вышло!» – и очень ловко избегает наступания на ноги. на самом деле, у дилюка все не так плохо как могло показаться со стороны. да, он все еще немного неловкий, и иногда сжимает руки слишком сильно, но... кэйе даже нравится. возможно, это какое-то из проявлений мазохизма. дилюк так искренен в своих стараниях и такой живой в его объятиях. совсем не такой, каким хочет видеть его крепус, и альберих видит в этом гораздо больше плюсов, чем сам дилюк. а еще в такие моменты очень легко забыть о письмах на другом языке, которые совсем редко приносит ему черный ворон. очень легко погрузиться с головой в ощущение теплого дыхания на своей коже и неспешный ритм музыки. — откуда ты умеешь танцевать?— спршивает дилюк и наконец смотрит ему в глаза. кэйю этому учили в детстве, наравне с письмом и чтением на разных языках. кхаэриах, помимо машиностроения и безумных механизмов, высоко ценил искусство, хотя это, к сожалению, почти стерлось из истории. потому что не осталось никого, кто мог бы показать это людям. да даже сам кэйа не очень хорошо помнит все элементы традиционных танцев, которые его заставляли повторять. ответ замирает на языке. когда-то ему будет необходимо рассказать рагнвиндру об этом. врать все время, конечно, выход, но куда он приведет? кэйа не уверен. вместе с пасмурной погодой, которую обещают сестры-дозорницы, тень набегает на его раздумия о будущем все чаще. мондштат – не его дом, как бы ни старался им стать. его дом – руины великого королевства, ставшего немилым архонтам. альберих все еще не может подолгу находиться у статуй архонта – необъяснимая тревога бьет на задворках сознания. ему все еще удобнее жить в полумраке – зрачки-звездочки видят в темноте лучше. все непонятнее и опаснее долгое молчание крепуса, когда кэйа остается с ним один на один. на последней зачистке на него не напали хиличурлы. они, конечно, были обеспокоены гостем, но реагировали на него, как на себе подобного. просто незнакомого. конечно, пока кэйа первым не обнажил меч. страх неминуемого с каждым днем все ощутимее, хоть и не покидал его никогда. — я хочу еще кое-что показать. танцы носили самый разный характер. от тех, что рассказывают целую историю без слов до тех, что иполняются только лишь на важных церемониях. кэйа выпускает дилюка из объятий и отходит на расстояние вытянутой руки. он очень многое не помнит, но тело... тело знает гораздо лучше. это чем-то похоже на вальс, своей неспешной манерой, но пропитан каким-то отчаянием. рагнвиндр, кажется, подсознательно понимает что делать, и сменившееся настроение партнера переходит ему. — я не помню точное название...— бормочет ему на ухо кэйа, когда они оказываются совсем рядом, кончик острого носа в мимолетном движении касается чужой румяной щеки. дилюк не отвечает. его мучает тлеющее в глубине сознания желание, слишком неправильное и сумбурное. он старается ему не подаваться, не опускать взгляд на чужие губы и сосредоточиться на ощущении тела в его руках, не давать воображению нарисовать это... в конце, они оказываются лицом друг к другу. рагнвиндр ловит на чужом запястье бешено бьющийся пульс под тонкой кожей, и неровное дыхание. альберих чувствует, как в ладонь на груди рвется юношеское сердце. совсем горячее и глупое, думается ему, мое точно такое же, вторит ему точь-в-точь. это – немое признание, и кэйа в смятении и ужасе кусает губы. конечно, он не помнит название танца. но помнит его содержание. это – история о двух возлюбленных, которые никогда не смогут быть вместе. девушку заберет замуж богатый незнакомец по наказу семьи, а юношу казнят на рассвете за предательство. и они никогда не узнают судьбы друг друга, разлученные навечно. едва губ дилюка касаются чужие, совсем невесомо, боязливо, он думает, что это сон и иллюзия, но не успевает он податься вперед на один чертов милиметр, их единственную оставшуюся дистанцию, за дверью слышатся шаги.