Фрина гетера

      Молодой юноша разлегся где-то в пшеничном поле, с нежно вплетенными голубыми незабудками в мягкие кудряшки. Он звонко смеялся, покрывался румянцем, когда неумелые руки, такие же как и у него, блуждали по его телу. Он целовал каждый сантиметр любовника, изучая, любуясь, касаясь, двигаясь нежно, заполняя собой.       Он познавал свою привлекательность через отражение в зеркале. Он познавал свою привлекательность через слова и взгляды. Восхищенные и мокрые. Он знал, какие мягкие на ощупь его волосы, какая нежная кожа, какие ловкие изящные пальцы.       Он дарил любовь и отчаянно желал быть любимым. И в свой дом он приглашал любого и любых, кого он захочет, кто захочет его. Он пел, говорил о том, как видит мир, и покорно отдавался в чужие руки. Он был отличным собеседником и прекрасным любовником. Горячий, страстный, но стеснительный и нежный. Когда он не находил свободы в мире, он искал её в чьём-то нуждающемся теле.       Больше всего на свете Вилбур боялся чувствовать слишком мало. И когда мир исчез на тринадцать лет и возник однажды вновь, он понял, что от прежнего парня, кажется, ничего не осталось. От него остался избалованный адреналином ребёнок сорока лет. Он вернулся к жизни несчастным, больным и ненасытным.

* * *

      Дрожащие руки только с третьей попытки выуживают из кармана пакетик транквилизаторов. Пара минут и пальцы могут без труда справиться с пуговицами.       Те же тёмные кудри теперь спутались и не такие мягкие, как раньше. Ту нежную кожу уже давно покрыла щетина. Зато он всё так же мог очаровательно обнажаться. Не отрывает взгляд от своего отражения, расстегивая рубашку. Поочерёдно открываются виду выступающие ключицы, рассекающий всю его грудь шрам, выглядывают рёбра, впалый живот. Часть рубашки оголяет его бледное плечо, а после и вовсе падает на пол, оставляя обнажённого мужчину изучать себя по новой.       Изучать себя по новой, так же, как когда он был мальчиком и только начинал узнавать, как устроено его тело. Когда он узнавал, как сделать себе приятно.       Мужчина гуляет по груди тонкими пальцами, спускается по животу и до ширинки. И с изящностью, присущей только ему, медленно стягивает брюки вместе с нижним бельём.       Он завороженно наблюдает, как показывается пах, а после основание члена. Брюки оказываются на полу, являя собой совершенную картину. Идеально сложенное, изморенное голодом тело. Бледность его кожи отличается от покойника одним: на лице проступает румянец от вида собственного обнажённого тела. Но румянец согревал его лишь от предания ситуации сексуального подтекста. Он изучает своё тело.       Его венистая рука ложится на шею. Он оглаживает выпирающий кадык вверх-вниз. Дотрагивается до сонной артерии, с восторгом чувствуя учащенный ритм. Ощущение живого тела сводит его с ума, прямо как когда-то давно. Заставляя дышать немногим тяжелее. Горячая кровь бежит по его венам, приливая вниз.       Вил рукой сжимает горло, он испытывает боль и то, как медленно перестаёт поступать кислород. Видит в зеркале, с каким восторгом он улыбается от самоудушения. Дыхание становится томным, учащённым. Он может чувствовать страдания, нехватку воздуха, как капельки пота стекают по лбу, он может чувствовать, как медленно, но верно встаёт его член.       Он чуть наклоняет голову вправо, кокетливо закусывая губу, будто бы перед ним не его отражение, а похотливо смотрящий это представление любовник.       Рука перемещается на уже вставший мокрый член. Вил усиливает накатившее удовольствие, продолжая душить себя. Боль и наслаждение смешиваются, когда он наблюдает в отражении, как собственная рука так страстно оглаживает член. Он представляет: кто-то мог бы властно прижать его к этой же раковине и ебать до потери пульса, представляет, как бы бились о стену пошлые шлепки и громкие стоны, кто-то заставлял бы Вилбура смотреть на то, в какой беспорядок он превращается. Но в одинокой мастурбации перед зеркалом был собственный и неповторимый шарм.       Вилбур бессовестно стонет, срываясь на дикий темп, его так завораживает происходящее, что в его грязные мысли просачивается фантазия о Гостбуре. Может быть, он хотел бы выебать самого себя у зеркала.       Он думает о том, каким желанным он мог бы быть. Будь на то его воля, он обнажался бы перед толпой, впитывая грязные похотливые взгляды. Он хотел бы пройтись по рукам. Стать возбужденным и ненасытным беспорядком. Он принял бы все, что ему дадут, и чуть больше.       Чувства сливаются в месиво. Наслаждение, боль, эйфория, желание, разъедающий дикий стыд от извращенных фантазий. Его ноги сводит, а перед глазами мечутся искорки. И в этом грязном блаженстве мужчина протяжно стонет и обильно кончает в ладонь.       Он падает на колени и накрывает обнажённое тело лежащей на полу рубашкой, желая спрятаться от грязных мыслей. Он смотрит на свою руку с растекающимся по изящным пальцам семенем и его пробирает отвращение. Такое, что хочется расплакаться, встать на колени и вымолить прощение. Но со всей своей натурой бог, наверное, его уже не слушает.

* * *

      Каждый его шаг ощущался неправильным и порицаемым. И это было чертовски приятно. Он опустился на дно и вместо того, чтобы подняться, начал пробивать его дальше. Как стыдно и противно, но так возбуждающе. Днём я молюсь, по ночам богохульствую. И даже это высказывание не совсем о нём. Днем он был сволочью, готовой прокусить шею за то, что на него неправильно посмотрят, а ночью... Небогоугодный извращенец.       Он размазал на губах ярко-красную помаду. Поправляет бретельку ублюдского белого платья, ненароком проводит по болезненно выпирающим ключицам и угловатым плечам. Кудрявые пряди падают на лицо, прикрывая впалые скулы.       Ещё давно, он не знает по какой причине, но человеческих эмоций ему стало мало. Он понял, что он никогда не добьется такой эйфории, какую можно ощутить от адреналина. Он зашёл так далеко, что саморазрушение заменило ему всю деятельность. И чем ниже он опускался, тем извращённее становились способы сделать себе больно, тем больше все это ощущалось до жути правильным.       Мужчина приподнимает и так короткое платье, оглядывая совсем не женские бедра. Отвратительно, но красиво. Длинные пальцы кладут на язык яркую таблетку. С метамфетамином можно пережить всё, правда ты нихуя из этого не поймёшь.       На ночных улицах Лас-Невадас, освещённых красными огнями, многие промышляют проституцией. Миловидные девушки, нежные парни, гибриды — на любой вкус. Кто-то здесь ради денег, кто-то по принуждению, кто-то как Вилбур — озабоченные.       Иногда, гуляя по переулкам в красном свете, он думает о маме. Что бы она сказала ему, если бы могла? Он думает о Филзе. Отец бы его простил, что бы он ни сделал, на то он и отец. Он думает о Томми и Техно. Особенно о Томми. Такой любящий и славный мальчик.

* * *

      — Вилбур...       — Вилби, проснись, пожалуйста.       Мужчина с трудом открывает глаза, чувствует, как раскалывается голова от света. Вил не хочет думать о том, как на глаза Томми, кажется, наворачивались слёзы, в конце концов, это слишком скучно. Он знал, что парень вставал каждое утро, выискивая его пьяное тело в страхе, что Вилбур не проснётся.       — Ты опять уснул на полу. Тебя не было неделю. Где ты пропадал?       У Вилбура все внутри сжимается, когда он видит взволнованные голубые глаза.       — У меня были... дела, Томми.       Вилбур встаёт, через боль плетётся в ванную. Томми повышает голос.       — Мне похуй на твои дела, Вилбур. Просто возвращайся домой, пожалуйста.       ...       — Вил! Хватит. Я стараюсь тебе помочь, но ты просто... ты... — Томми нервно зарывается пальцами в волосы. — Я не хочу однажды найти твой грёбаный труп где-то в ебучем квартале красных фонарей.

* * *

      Вилбур считает, он не заслуживает такую семью.       Когда Вилбур подмигивает какому-то незнакомцу, в голове пролетает мысль о том, что когда-то он обещал себе быть примером для Томми. И от этого знания, кажется, к горлу подступает рвота.       Под метом сложно соображать, поэтому он не даёт себе отчёт, в какой момент оказался прижатым где-то в переулке у чёрного выхода публичного дома. Помада размазывается по губам и подбородку, смешивается с чьими-то слюнями. Он даже не знает, чей язык неумело хозяйствует у него во рту. Никакого напора и садизма. Даже как-то скучно.       Он берет незнакомца за шею, отстраняя от себя, и лучезарно улыбается, проводя по его бедру и доставая пачку сигарет.       — Тебе не по карману.       Парень стоит в недоумении, будто собирается о чем-то сказать. Вилбура это не волнует, как и то, сколько денег он может получить — этот парень был скучным. Вилбур пачкает красным фильтр и, поджигая, затягивается полной грудью.       — Ты глухой? Проваливай, — голос Вилбура хриплый и низкий, присущий взрослому мужчине. Он даже не смотрит, как быстро удаляется тот парнишка. Сегодня у Вилбура планы поинтереснее.       Он облокачивается о стену, стоя напротив от чёрного выхода из дорогого на вид здания. В этой стране и правда превосходно развита сфера развлечений. Интересно, Квакити понравится то, как отвратительно он выглядит сейчас?       Вил ощущает странную тревогу. Что-то шепчет: он не хочет здесь находиться. Что-то шепчет, что он должен вернуться в родной дом, отмыться и упасть в ноги родным, прося о прощении. Что-то в нем шепчет, что пока ещё не поздно. Нет, поздно. Поздно отступать, когда его дрожащие руки закидывают в рот ещё одну таблетку.       — Пиздец. Печальное зрелище, Вилбур.       Вил переводит взгляд с земли, в которую тупил последние пару минут, на хорошо одетого мужчину. Он расплывается в улыбке и приглушённо смеётся. Под кайфом сложновато воспринимать информацию, но даже так он чувствует на себе голодный взгляд. Тело нуждается в ласке. Ему нужен Квакити.       — А я думал, тебе нравится... ам, — Вил приподнимает платье, оголяя бедро. — Такое.       Он попадает в точку и закусывает губу.       Вилу кажется: вот, сейчас его разорвут на части. Выебут до смерти или, может, случайно задушат в порыве страсти и оставят лежать здесь, пока на Октябрьской земле он не замёрзнет насмерть. И может быть от этой мысли, а может от самого прихода резко пробивает дикой эйфорией, сердце готово выпрыгнуть прямо из груди. Вот зачем все это нужно — стыд и прилив адреналина.       Квакити срывается, когда с плеча Вилбура сползает бретелька, чуть оголяя плоскую мужскую грудь.       Он хватает его за волосы и затыкает ртом доносящийся сдавленный писк. Квакити целует мокро, жёстко и грязно. Хочется свести ноги, но он не позволяет, раздвигая их коленом. Вилбуру даже не надо отвечать в поцелуе, он просто отдаёт свое тело, позволяя играться с ним как душе угодно. И может быть, от этого даже легче. Есть ощущение, что ты не властен над ситуацией.       Квакити резко разворачивает его лицом к стене, прижимаясь пахом к чужой заднице. Одна рука затыкает рот, а вторая опускается на выпирающий из-под платья член. Вилбур протяжно скулит.       — И ты позволишь трахнуть себя в грязном переулке? Как же ты опустился.       Квакити сжимает бедро, впиваясь металлическим кольцом-коготком, наклоняется к уху, чтобы прошептать:       — Тебе нравится, когда с тобой так обращаются, — тон Квакити вкрадчивый и, может быть, даже с толикой жалости.       Партнер оттягивает Вилбура за волосы. У последнего кружится голова и тянет блевать из-за кайфа. Он поглаживает его член и продолжает шептать, но уже с ноткой агрессии:       — У тебя серьёзно член встал из-за того, что с тобой обращаются как с дерьмом? Похотливый ублюдок.       Вилбур тихо смеётся, когда трется задницей о член Квакити:       — Хочешь, чтобы я встал на коленки?       Квакити бьёт его ногой по коленям, заставляя удариться ими о землю во время падения. Он грубо хватает Вилбура за волосы, утыкая лицом в пах.       Вил практически ничего не видит, но дрожащими пальцами нащупывает пуговицу штанов, а зубами расстёгивает молнию. Вилбур выглядит таким несчастным, когда сидит на земле на коленях и ноет от желания тактильных ощущений.       Он вытаскивает полувставший член из штанов, забвенно пялясь на мужчину расширенными зрачками; кажется, будто с ними Вилбур может увидеть чуть больше. Больше чем нужно. Он играется, проводит языком по всей длине. Квакити вновь больно тянет его за волосы, недовольный тем, что Вилбур его дразнит. Резко просит открыть рот, и когда нижний покорно выполняет, толкается во всю длину.       — Боже, Вилбур, у тебя такой ахуенный рот, — Вил рад одобрению, будто при всей своей бесполезности в нем нашли какой-то толк. Он поддается грубым толчкам в него. Делает вдох носом и заглатывает до основания, принимая Квакити в свое узкое горло, слушает тихие стоны и рычание.       — Грязная шлюха. Так хорошо меня принимаешь.       Вил немного меняет тактику, отстраняется. От его губ до члена тянется ниточка слюны, он со всем обожанием смотрит на Квакити. Прямо сейчас он готов на все, чтобы сделать приятно, доставить ему удовольствие. Он грязная шлюха и ни на что больше не способен. Вилбур трется щекой о член, улыбаясь.       — Тебе так нравится унижаться?       Вил громко дышит, улыбаясь как ребёнок в знак согласия. Мерзость. В его горло снова толкаются. Грубо, жёстко, невыносимо, Квакити собирается кончить, но вытаскивает член из мокрого рта. Алекс приподнимает его лицо за челюсть и изливается. Так Вилбур выглядит симпатичнее.       Просто прелестно. В кудряшках кавардак. Бледное лицо покраснело, как будто от аллергического раздражения. С красных набухших губ стекает слюна и сперма. На щеках же семя смешалось со слезами. Он сидел с задравшимся платьем. Абсолютный сексуальный беспорядок. Вил проводит пальцами по щеке, собирая белёсую жидкость. Он облизывает их, неотрывно смотря в чужие глаза.       Квакити кривит губы в отвращении, застегивает ширинку, а после даёт Вилбуру пощёчину. Тот трёт щеку, накатывает удовлетворение: с ним обращаются так, как он заслужил.       Квакити разворачивается, заходит в дверь и на пороге полуоборачивается.       — За мной.