Чудовища

Всё складывалось для Лютика чудеснейшим образом, а потом он взял и сам всё испортил. Сейчас, печально потягивая вино в корчме одного из самых дешёвых постоялых дворов Ард Каррайга, он полупьяно клял себя за то, что имел глупость и неосторожность завести интрижку с женой кастеляна. Всё так идеально начиналось: великолепный замок далеко на севере — так далеко, что можно было дождаться, когда Геральт спустится с гор; множество балов и званых ужинов, гостей и новых знакомств; а главное — тёплая постель на долгую зиму. Пока он всё не перехерил. Причём буквально. В его защиту можно было, пожалуй, сказать, что жена кастеляна, падкая на мимолётные интрижки, имела удовольствие близко познакомиться едва ли не с половиной гостей, оставшихся зимовать в замке, прежде чем добралась до Лютика. Кастелян был слишком занят, ублажая графиню, чтобы уделять законной супруге много внимания; и Лютик резонно полагал, что ему дела не было до того, чем та занимается. Он, конечно, лиху хватил, расположившись прямо в аванзале, но откуда ему было знать, что у этой женщины в пылу страсти такой громкий голос? Графиню, вышвырнувшую его после того, как он некрасиво попался с поличным, всего лишь с половиной причитавшейся ему за выступления платы, он ни в чём не винил и зла на неё не держал. Денег должно было хватить, чтобы переждать остаток зимы, пусть и скромно. Что ж, каждый опыт несёт свой урок; в следующий раз он не будет назначать тайных свиданий у всех под носом, не убедившись сперва, что его зазноба не из крикливых. Надо бы записать этот совет, подумал он, рисуя на столешнице кривые линии пролитым пивом. Может, кто-то даже согласится выпустить их в свет. Под чужим именем, разумеется. Исповедь странствующего барда, или что-то в том же духе. Хотя все бы, конечно, догадались… Он так глубоко задумался, гадая, какое вымышленное имя себе взять, что не сразу заметил, как трактирщик ткнул в его сторону пальцем. Лютик мысленно застонал: ну что теперь-то не так? Однако незнакомец, пробиравшийся к нему сквозь толпу полупьяных завсегдатаев, угрозы, по виду, не представлял. Это был мужчина в придворном мундире, средних лет, чопорный, благопристойный и скучный. Он остановился у его стола и спросил: — Вы ли бард Лютик, милсдарь? — Я, — слегка насторожённо признался Лютик. — Чем обязан удовольствию? — Я говорю от имени некой леди, чьё поместье находится в двух днях пути к северу, — торжественно проговорил мужчина. — Леди Елизавета Зальцбахская, возможно, вы о ней слышали? Лютик старался не оставлять без внимания ни одно знатное семейство, особенно тех из них, с кем мог встретиться в путешествиях, и тех, среди отпрысков которых имелись покровители искусств. Разумеется, он слышал о семействе графа Зальцбахского, а кто нет? Даже по обычным аристократическим меркам, они были сказочно богаты. Чуть приободрившись, он кивнул. О Елизавете, правда, ему слышать ещё не доводилось, да и от родового гнезда она забралась уж больно далеко, но, возможно, она просто сочеталась браком с северянином. — Моя госпожа видела, как вы играли в замке графини, — продолжал мужчина. — Она почтёт за честь, если вы рассмотрите возможность повторить ваше чудесное выступление в её доме и, возможно, останетесь на несколько дней? Она живо интересуется искусством и подумывает о том, чтобы заказать у какого-нибудь музыканта песню, которая сохранит память о ней в веках. Это решение с трудом можно было назвать трудным: провести пару недель в корчме с безразличными слушателями, паршивым вином и худым тюфяком, шуршащим соломой, или отправиться в богатое поместье, спать на пуховой перине и сочинить несколько мелодий для женщины, мнящей себя знатоком искусств. — Я буду счастлив, — сказал Лютик.

***

В первый день они долго ехали в наёмном экипаже. Лютик дремал. Штепан, служивший, как выяснилось, управляющим в поместье леди Елизаветы, смотрел в окно и молчал. На ночь остановились на постоялом дворе безымянной деревушки, и Лютик сыграл несколько песен — чтобы не потерять сноровку. Штепан, кажется, остался этим недоволен, но ни слова не проронил. Возможно, его госпожа была из тех, кто легко давал волю эгоизму и стремлению обладать чем-то безраздельно. Но для Лютика это не имело никакой важности: он всю жизнь делил свой музыкальный талант между парадными залами дворцов и рыночными площадями и не собирался изменять самому себе ни для каких господ, что бы за богатства ни держали те в своих подвалах.

***

На следующее утро их ждала карета леди Елизаветы — настоящее произведение искусства, таких изящных позолоченных орнаментов Лютик в жизни не видел. Он не смог удержаться, чтобы не прикоснуться к резьбе, не почувствовать под пальцами гладкость полировки и лака. — Восхитительно, — прошептал он, и Штефан вдруг выпрямил спину. — Моя госпожа требует ото всех самого лучшего, — сказал он. — Вы должны быть польщены тем, что её выбор пал на вас. — Я польщён, поверьте, — заверил его Лютик, сделав мысленную пометку о том, что управляющий был без ума от своей хозяйки, весьма требовательной хозяйки. Успевшее сложиться у Лютика благоприятное мнение о вкусах леди Елизаветы ничуть не изменилось, когда он наконец увидел её владения. Поместье было небольшим, но исключительно хорошо продуманным и спроектированным. Двор и строения ещё покрывал тоненький снежок, но разглядеть, какому таланту они были обязаны своим рождением, это не мешало. В тусклом солнечном свете главный дом, казалось, светился. Внутри деревянные полы были начищены до ослепительного блеска, стены, обитые обоями по последней моде, украшали картины, которым позавидовал бы любой аристократ континента. Но Лютик не позволил себе поддаться благоговейному трепету. Леди была способна различить истинное мастерство и ценила его, почему бы ей не разглядеть его в нём? Штепан проводил его в небольшую, но красиво обставленную спальню. Лютик ополоснулся с дороги, переоделся и добрых полчаса провёл, счастливо раскинувшись на шёлковых простынях, устилавших кровать, прежде чем отважился снова спуститься во входную залу, откуда взволнованная горничная проводила его в маленькую столовую, отделанную изысканными панелями вишнёвого дерева. Здесь его и ждала леди Елизавета. Она была моложе, чем он ожидал — Лютик успел вообразить себе богатую вдовицу, муж которой давно преставился, а дети выросли, обеспечив её в равной степени деньгами и свободным временем, тратить которые она могла, потакая исключительно своим интересам. Но его глазам предстала женщина немногим старше его самого, лет тридцати пяти, пожалуй, худощавая, золотоволосая и без кольца на пальце. Зальцбахи, должно быть, обладали воистину баснословным богатством, если позволили вполне годившейся в жёны дочери остаться незамужней. — Милостивая госпожа, — учтиво произнёс Лютик с низким поклоном. — Вы оказали особую честь, пригласив скромного барда в столь великолепный дом. — Ох, не скромничайте, — шутливо побранила его леди Елизавета голосом мелодичным и весёлым. — Ваша слава гремит по всему континенту, вы должны это знать. Но я рада, что вы находите мой дом великолепным. Я потратила много денег, времени и сил, чтобы этого достичь. — Это заметно, — горячо заверил её Лютик. Даже здесь, в помещении, не предназначенном для приёмов, деревянная отделка потолка была богато украшена резьбой. Красные балки разделяли его на небольшие квадраты, каждый из которых был выкрашен в тёмно-синий цвет и расписан серебряными звёздами. Еда, которую им подали, была сытной, но простой, как и одежда и драгоценности на хозяйке дома. Лютик предположил, что мода и яства интересуют её меньше, чем искусство и музыка. Большую часть ужина они провели за беседой; леди Елизавета подробно рассказывала, как, когда и кем создавался интерьер маленькой столовой залы. От разговора должно было веять скукой, но страсть в её голосе заставила Лютика отреагировать иначе, и он заметил, что ловит каждое слово леди Елизаветы. — Я вас наверняка утомила, — сказала она, когда молчаливый, угрюмый Штепан убрал со стола десертные тарелки. — Прошу меня великодушно простить, подчас я и сама не замечаю, как увлекаюсь. — Нет-нет, что вы, не извиняйтесь, — запротестовал Лютик. — Я, к примеру, могу часами говорить о музыке, когда представляется такая возможность. Я просто впечатлён вашими глубокими познаниями в таком великом множестве вопросов, я вот едва успеваю уследить за всеми изменениями и новыми модами в моём ремесле. Леди Елизавета растянула губы в довольной улыбке. По многолетнему опыту Лютик знал, что тонкой, а иногда и неприкрытой лестью дышали многие. Геральт был, пожалуй, единственным, встреченным Лютиком за жизнь индивидом, не восприимчивым к ней. — Вы сыграете для меня, мэтр бард? — спросила Елизавета. — Сочту это за самое приятное удовольствие, — ответил Лютик. Он поднялся за лютней, и они перешли в гостиную, где Лютик сел на низкий пуф у камина, а Елизавета устроилась на диванчике, вытянув вдоль низкой спинки руку, словно позировала для портрета. Она была благодарной слушательницей, внимала ему сосредоточенно, прикрыв глаза, а в конце каждой песни кивала и хлопала. Выступать перед одним человеком показалось Лютику немного странным, и ему пришлось отказаться от шумных, весёлых композиций, которые непременно потеряли бы часть своей прелести, исполни он их не в огромной дворцовой зале или шумной таверне, полной топающих в такт людей. — Это было восхитительно, — сказала Елизавета, когда Лютик, почувствовав, как начинает слегка саднить от напряжения горло, закончил своё выступление. — Я с нетерпением жду возможности сыграть для ваших гостей, — сказал он ей. — А? Да-да, разумеется, мои гости, — Елизавета кивнула, глядя на него немного непонимающе. — Конечно. Он всё никак не мог решить: из тех ли она аристократок, что не прочь найти иное применение ловким пальцам и языку музыканта. Был в ней тот же напор и сосредоточенность на нём, свойственный таким женщинам (да и мужчинам, чего уж греха таить), но… он не думал, что её интерес заключался в этом. В его глазах она мало походила на существо, предающееся альковным забавам, — явление редкое, но ему уже встречавшееся. Но если он ошибался, что ж, она была молода и красива, будет не так уж и тяжко… Вот только сама мысль показалась ему вдруг дурной. Тело пробила дрожь. Эта мысль была ему противна, и Лютик не знал почему. Леди Елизавета улыбнулась, рассеяв и его смятенные мысли, и неприятный момент. — Штепан сказал вам, что я хочу себе песню? — Сказал, госпожа. — Я уверена, что её должны написать именно вы. Я нанимала художников, чтобы они запечатлели на картинах мой дом и меня саму; я приглашала сюда самых разных мастеров — украсить моё поместье. Но в последнее время меня не покидает мысль об удовольствии эфемерном, не выраженном в материи, а запечатлённом в воспоминании об идеальном моменте. Я бы хотела, чтобы вы заключили в музыку мою коллекцию и меня саму так, как велит вам вдохновение. — Любопытная задача, — сказал Лютик, потому что именно такой она и была, он никогда не встречал людей, подобных Елизавете, никогда не был в таких местах, как её дом. Да, она его немного пугала, приводила в смятение рассудок. Богатым и могущественным людям нередко было это свойственно, в конце концов, в отличие от простых смертных, им не приходилось учиться сдерживать свой норов. Это тоже можно было бы включить в песню. Описать что-то сложное, предстающее перед слушателем обманчиво простым, что-то красивое, но раскрывающее своё великолепие лишь тем, кто смотрит долго и пристально. Он почти мог почувствовать ноты на кончиках пальцев. — Через неделю я должен буду снова отправиться в путь, но этого времени мне хватит. — Всего неделя? — Елизавета мило надула губки, и в её гримаске Лютик почувствовал фальшь. На самом деле она совсем не огорчилась. Казалось, подобным светским играм она научилась, наблюдая их со стороны, но не участвуя в них. — Что ж, полагаю, я должна с этим смириться. Но если вы сможете остаться на десять дней… я собираюсь устроить бал — чем не идеальное место для дебюта. Лютик произвёл в уме нехитрые подсчёты. Так он всё равно успеет вернуться в Ард Каррайг и встретиться с Геральтом, особенно если снегопады затянутся, что, судя по погоде, было вполне вероятно. — Пусть будет десять дней, — согласился он. — И, э-э, я не люблю смешивать искусство с деньгами, но… — Не говорите глупостей, — оборвала его леди Елизавета тоном, граничившим с резкостью. — У всего есть цена; каждая заплаченная монетка наделяет приобретённое объективным бытием, материальностью, делает его настоящим. Услышав из её уст ошеломляющую сумму, Лютик заморгал, лишившись от неожиданности дара речи. Леди Елизавета протянула ему руку, и он с поклоном поцеловал её, уловив на тонкой коже слабый запах чего-то кислого. Сделка была заключена.

***

Дни потянулись однообразно. По утрам Лютик исследовал поместье, иногда в компании хозяйки, иногда — один. Дом являл собой настоящую сокровищницу: каждая комната, обставленная с изысканным вкусом и, что примечательно, с безупречным следованием какой-то одной тематике, открывала всё новые и новые чудеса. Здесь имелась картинная галерея, потайная комната, полная редких диковинок, библиотека, в которой книг было не меньше, чем в оксенфуртской, но встречалось значительно больше интересных экземпляров. Елизавета именовала свой дом кабинетом редкостей, и Лютик не мог не согласиться с точностью такого титула. Даже спустя пять дней он натыкался на новую комнату, альков или уголок, в которых прятались дивные статуи, фрески или камень, по слухам, упавший с неба. От окружавших богатств у Лютика едва голова не шла кругом. Днём он работал над песней, а после раннего ужина играл на лютне. Елизавета рассказывала о коллекции, а Лютик иногда говорил о своей жизни. Дни причудливой фантасмагорией перетекали друг в друга, сплетались воедино, кроме Елизаветы и Штепана Лютик не встретил в доме почти ни одной живой души. Он видел мельком пару слуг, знал, что в поместье была кухарка, но всем им явно велели не показываться гостю на глаза. Песня давалась с трудом, и Лютик никак не мог понять, что в ней было не так и почему. Он купался в самом настоящем источнике вдохновения, его развлекала беседой очаровательная, милейшая хозяйка, но превратить всё это в музыку и стихи оказалось непросто. Назвать Елизавету обворожительной не поворачивался язык, хотя она была настолько одержима своими интересами, что, пока она о них говорила, Лютик заражался её страстью. В этом крылась какая-то сила, которую он пытался ухватить кончиком пера, но так и не сумел. Всякий раз, когда он записывал строчку или обрывок мелодии, они начинали казаться ему неправильными, как будто он что-то упустил. Находясь рядом с Елизаветой, он видел её искренней, доброй и умной; но стоило ему остаться одному, и её образ рассыпался. Лютик никак не мог обрисовать его ясно и чётко. На восьмой день он выглянул в окно, увидел проклюнувшиеся нежно-зелёные стрелки травы и понял, что ещё исподволь смущало его в последние дни. По словам Елизаветы, через два дня должен был состояться званый ужин, но подготовка к нему как будто даже и не начиналась: никто не натирал полы и не проветривал комнаты, не разливались по дому ароматы готовящихся яств, не сновали деловито нанятые в помощь слугам работники. Лгать о таком казалось смешным, но по всему выходило, что Елизавета его обманула. На девятый день Лютик собрал воедино все свои неудачные черновики и превратил их в нечто сносное. Он сомневался, что будет гордиться этой работой, но всё же счёл её весьма достойной. Он исполнил для Елизаветы её песню в столовой, отделанной деревянными панелями, — в комнате, где они впервые встретились. Когда он закончил, Елизавета вздохнула: — Она прекрасна, — в её тоне звучал невысказанный вопрос, какое-то лёгкое недовольство, которое Лютик разделял, хоть и никогда бы в этом не признался. Подавив желание извиниться, он склонился перед Елизаветой в поклоне. — Я надеюсь, моя госпожа довольна. — Так и есть, — проговорила она. — Милая песня, — она напела короткий рефрен и улыбнулась. В неподвижной улыбке змеилась трещина. — Я рад, — сказал Лютик, — потому что, боюсь, завтра утром мне придётся уехать. Словами не передать той радости, которую доставило мне проведённое за исследованием вашей изысканной коллекции время, но, в конце концов, всё хорошее должно быть в меру, а расставание делает воспоминания только слаще… Несмысленное нервное бормотание, вырывавшееся из него, было вызвано странной неподвижностью лица Елизаветы. Казалось, кто-то стёр нарисованную леди, оставив на её месте невыразительную, безликую маску. — Я думала, вы здесь счастливы, — произнесла Елизавета. О бале, заметил Лютик, она не обмолвилась и словом. Возможно, она совсем о нём забыла. — Ну, конечно же, я счастлив! То есть… был счастлив провести здесь время. Но дело в том, что у меня назначена встреча, и теперь, когда мороз наконец отступил, я боюсь, что опоздаю, если немедленно не отправлюсь в путь. Ваше гостеприимство надолго останется в моей памяти, а вашу песню я буду петь по всему континенту, но я человек своего слова. Мне правда пора уезжать. — Не пойте её, — резко бросила Елизавета. Лютик с любопытством поднял глаза, и Елизавета властно взмахнула рукой, приглашая его сесть за стол. — Не хочу, чтобы кто-нибудь, кроме меня, её слышал, — объяснила она. — Как пожелает моя госпожа, — успокоил её Лютик. Он прислонил лютню к низенькому пуфу и сел напротив неё на стул. Она позвонила в колокольчик, и когда в столовую вошёл Штепан, сказала ему: — Мэтр Лютик уезжает завтра… не мог бы ты сделать все необходимые к его отъезду приготовления? — когда за Штепаном закрылась дверь, Елизавета снова повернулась к Лютику. — С кем у вас назначена встреча? — спросила она через мгновение и улыбнулась одними губами. — С ведьмаком, о котором я слагаю песни, — ответил Лютик. — С Геральтом из Ривии. Отсюда он обычно следует на юг, и я хочу поймать его на большаке, пока весна ещё не в разгаре. — Так ведьмак это не выдумка? — в голосе Елизаветы зазвучал искренний восторг, редко сопровождавший упоминание Геральта. — Хотя чему я удивляюсь. Ваша работа «Белый волк» — прекрасное тому доказательство. Есть в ней какая-то глубинная истина, возносящая героя. — В моих песнях очень много лжи, в этой так почти каждая строчка, — признался Лютик. — Геральта это так раздражает. — Преувеличения, художественные допущения, понимаю, понимаю, — Елизавета взмахнула рукой. — Но даже в них вы искренни. Вы в них верите. Лютик задержался мыслью на её словах, но был вынужден признать, что она права: многим его произведениям не хватало смысла, подобного тому, что был заложен в его песнях о Геральте. В них были красивые мелодии, изящные сюжеты, но они рождались не для того, чтобы изменить взгляд толпы, не для того, чтобы остаться в веках. — Вы удивительно проницательный критик, — произнёс он, в конце концов, и Елизавета искренне улыбнулась в ответ. В комнату вошёл Штепан с двумя бокалами белого вина на подносе, Лютик взял свой и торжественно вскинул руку. — За музыку, в которой скрыты смыслы, — сказал он. — И за вас, милостивая государыня. Елизавета пригубила вино и не сводила с Лютика глаз, пока тот пил. Вино, холодное и сухое, освежало, а после пения ему страшно хотелось пить; он осушил бокал в три глотка. — Я встречала таких, как вы, и не раз, — спустя мгновение произнесла Елизавета. — Людей искусства, творцов, которые никак не могли достичь уготованных им высот. Высот, на которые были способны; я никогда не могла разгадать причины. Возможно, им не хватало вдохновения. Ведь всегда можно отличить работу, созданную во имя любви, от работы, созданной ради денег. — Я не уверен, что в них найдётся много отличий. Лично я в своём творчестве стремлюсь достичь и того, и другого, — он хотел пошутить, но и сам почувствовал, что шутка вышла неудачной. В ушах тоненько зазвенело. — Всё дело в страсти, — твёрдо произнесла Елизавета. Лютик слышал каждое её слово отчётливо, но как будто издалека. Лицо Елизаветы перед его внимательным взглядом начало слегка расплываться. — Теперь я это понимаю. Он вдруг почувствовал невероятную усталость. Мысль немного вздремнуть показалась такой заманчивой. Он опустил голову на стол и закрыл глаза. Ещё успела мелькнуть мысль: что подсыпали в вино? Ещё успел запечатлеться в памяти голос, произнёсший: — Песня была красивой, почти идеальной, но ты можешь достичь большего. Вот увидишь. А потом Лютик погрузился в крепкий сон.

***

Он проснулся в темноте, в висках стучало. Елизавета. Вино. Какого дьявола. Он лежал на тюфяке, в углу. Когда глаза привыкли к темноте, Лютик заметил, что высоко-высоко, наверное, под самым потолком, виднелась тонкая полоска света, которого едва хватило, чтобы осмотреться и понять, где он находится. Комната, в которой его оставили, была узкой: от лежанки до противоположной стены — шаг, до глухой двери без ручки и ведра в углу — пара. Лютик взглянул на дверь, на ведро, и к оцепенению примешалось странное желание начать отрицать очевидное. Этого просто не могло происходить. Он же находился в компании умных, цивилизованных людей. Они не могли вот так взять и, опоив его какой-то отравой, запереть в клетке. Но именно так они, судя по всему, и поступили. Захотелось вскочить, замолотить по двери кулаками, пока кровь не брызнет, потребовать выпустить его на волю, но это было бы глупо. За свою жизнь он не раз подвергался смертельной опасности — и путешествуя с Геральтом, и когда был в дороге один — а потому давно усвоил простую истину: не спеши предпринимать шаги, не собрав всех возможных сведений. Единственное, что ему оставалось, — ждать. В темноте было невозможно понять, сколько прошло времени; Лютик мысленно повторял слова своих песен, недолго походил по тесной каменной клетке, встревоженный и разъярённый. Но ничего не происходило, и никто за ним не приходил. Он был измучен, голоден и изнывал от жажды, но знал, что всё это делалось с одной целью — заставить его почувствовать себя слабым и беспомощным, запугать, и, боги свидетели, цель эта была достигнута. В конце концов, он снова улёгся на соломенный тюфяк: если он уснёт, то хотя бы перестанет мучиться от голода. Изо всех сил он цеплялся за злость и отгонял страх, представляя, что он сделает, когда выберется. Натравит на Елизавету Геральта, ославит её на весь континент, покажет, что не на того человека она напала… Этих грёз наяву хватило бы, чтобы в душе воспрянула надежда, но когда Лютик почти уже провалился в сон, высоко в стене, у потолка, появился маленький прямоугольник света. Прищурившись, Лютик впился в него взглядом. Он ничего не видел за яркой полоской, но он знал: за ним наблюдают. Откуда-то сверху на него смотрела Елизавета. — Госпожа? — бросил он вопросительно, резко, не позволяя себе проявить страх. С деревянным стуком невидимая панель задвинулась, свет исчез. Но Елизавета всё ещё могла быть там. Она могла наблюдать за ним в любое время, когда ей захочется. Эта мысль заставила его содрогнуться. Лютик натянул на себя тоненькое одеяло, спрятался под ним от чужих недобрых глаз, как за щитом, и снова попытался заснуть.

***

В следующий раз он проснулся от скрежета открывающейся двери. Тело отреагировало быстрее, чем разум, и когда в камере появилась Елизавета, он уже сидел на соломенном тюфяке. В одной руке Елизавета держала свечу, в другой — кинжал. — Ты ведь будешь слушаться? — спросила она всё тем же мелодичным голосом, к которому он успел привыкнуть, и с удивительной кротостью. — Я… Да, госпожа, — растерянно прошептал Лютик, не сводя глаз с острого клинка. Елизавета держала его так, словно прекрасно умела им пользоваться. — Тогда следуй за мной, — приказала она, отступив на шаг. Они поднялись по короткой узкой лестнице в комнату, которая не могла быть ничем иным, кроме спальни, и всё это время кинжал был направлен Лютику в спину. При виде несобранной постели его сковало напряжение, но Елизавета взмахнула рукой, указав на дверь в смежную комнату, в которой можно было разглядеть стол, стул, стопку бумаги, перья и лютню на подставке. От ощущения нормальности, которое вселяла эта картина, у Лютика перехватило дыхание. — Сядь, — велела ему Елизавета, и он сел. Несколько коротких мгновений она стояла позади него, по-хозяйски, властно опустив руку ему на плечо и прижимая холодный кинжал к шее. Лютик не пошевелился, ни когда она отступила от него, ни когда опустилась на колени, чтобы пристегнуть его лодыжки кожаными ремнями к ножкам стула и затянуть плотный ремень вокруг его груди. Это было похоже на сон. Он никак не мог поверить, что всё это происходит с ним на самом деле. Закончив, она отошла к окну, и на стол легла её длинная, ломаная тень. Лицо её было мрачно, взгляд — непроницаем. Лютик облизнул губы. — Я уверен, случилось какое-то недоразумение, — начал он. — Я заказала песню, — медленно произнесла Елизавета. — Настоящую песню, рождённую вдохновением. Ты всё ещё должен написать её для меня. — Вы правы, — успокаивающе прошептал Лютик. — Это была не лучшая моя работа. Я как-то упустил всю, э-э, глубину вашего духа. И на что вы готовы пойти ради искусства. — Ты мне льстишь, — задумчиво сказала она. — Ничего не имею против лести, если она не испортит твоё творение. Я не хочу красивой лжи, я хочу чего-то настоящего. — Конечно, — согласился Лютик. — Что это за коллекция, если в ней попадается одна фальшивка? — Ты ведь всё понимаешь, — голос Елизаветы звучал довольно. Она ушла и вернулась со стаканом воды, поставила его на расстоянии вытянутой руки и, не отрываясь, смотрела, как Лютик осушил его за несколько глотков. Вода чуть усмирила мучившую его головную боль, слегка прояснила мысли. Ему, стало быть, предложена сделка: если он сможет удовлетворить её изысканный вкус, то будет вознаграждён за это. Вот только он имел дело с особой, явно скорбной умом, а потому сомневался, что Елизавета его отпустит, даже если новая песня приведёт её в восторг. — Обещаю, — сказал он, — я сумею воплотить в стихах и музыке глубочайшую истину вашего существа. Он больше делал вид, что прилагает усилия, чем в действительности старался что-то сочинить: он писал, перечёркивал и переписывал, пачкал бумагу и пальцы чернилами — ни дать ни взять пародия на художника за работой. При этом он тщательно взвешивал и оценивал свои шансы. Елизавета будет наиболее уязвима, когда ей придётся опустить кинжал, чтобы развязать его, но оружие всё равно останется у неё под рукой. Стоит ли рисковать? Лютик считал, что стоит. И пусть поместье находилось у чёртовой бабушки на куличках, — у них же были лошади. Если бы он только смог выбраться из дома… Проходил час за часом, а Лютик всё так же притворялся глубоко погружённым в работу. В какой-то момент Елизавета ушла из комнаты и вернулась с тарелкой, полной хлеба и сыра, которые Лютик жадно, с благодарностью проглотил. Дверь в комнату оставалась незапертой. Елизавета явно не верила, что он попытается сбежать. Возможно, она думала, что он не причинит вреда женщине, что было с её стороны опрометчиво: когда дело доходило до спасения собственной жизни, Лютику дела не было до того, кого бить. Наконец свет за окном начал меркнуть. Сколько дней прошло с того вечера, когда они опоили его отравленным вином — один или два? А сколько с момента его приезда — девять, десять? Если он больше никогда не появится на дорогах континента, будет ли Геральт его искать? Будет ли кто-то его искать? Лютик встряхнул головой. До этого не дойдёт. Он этого не допустит. Весь день Елизавета наблюдала за его работой, стоя неподвижно, точно статуя. Но с наступлением сумерек она словно ожила: опустилась на колени за стулом, положила кинжал на пол, расстегнула тугие кожаные ремешки на лодыжках Лютика и широкий ремень на его груди. Он дождался, когда путы ослабнут, и вскочил на ноги, развернувшись, с силой ударил Елизавету кулаком в горло. Вместо крика у неё вырвался сиплый хрип, она упала, а Лютик, схватив кинжал, бросился бежать. Когда дверь под толчком его руки легко распахнулась, Лютик возблагодарил богов. Он очутился в конце длинного коридора. В этой части дома он никогда не был, но, судя по тому, как солнце светило в окно, это было восточное крыло, а в конце коридора точно располагалась лестница, которая вела в картинную галерею. Дорогу оттуда он знал и полетел по коридору, уже предвкушая свободу, но… Дверь на главную лестницу была заперта. Эту дверь никогда не запирали. Ему и в голову не приходило, что она может быть заперта. — Нет, — прошептал он, тупо уставившись на резное полотно. — Нет, нет, нет, нет, нет, — он заколотил по двери. Может быть, его услышит горничная или кухарка. Если только и они не замешаны в этом… Удар обрушился сзади, из ниоткуда, и Лютик упал на колени. Кинжал выпал из его рук и отлетел в сторону. Он повернулся и получил удар сапогом в лицо, перед глазами вспыхнули звёзды, всё вокруг замелькало. Когда мир перестал бешено вращаться, Лютик понял, что лежит лицом вниз, и кто-то, уперев ему в спину колено, крепко держит его вывернутые за спину руки. Он попытался вырваться, но тщетно: он ослабел, проведя без еды и воды день или два. Сзади раздались осторожные шаги, и он застонал, забился, замер. — Подними его, — приказала Елизавета, и Штепан, должно быть, это был он, вздёрнул его на колени. Елизавета прижимала одну руку к горлу, на котором уже начал расцветать синяк. Едва она подошла ближе, Лютик плюнул в неё, поддавшись слепой, дикой ярости и внезапно накатившему ужасу. — Ты обещал слушаться, — мягко проговорила Елизавета, опустившись перед ним на колени, и эта мягкость напугала его сильнее самой страшной угрозы. Она не казалась расстроенной, просто смотрела на него, склонив голову набок, как смотрит разочарованный родитель на расшалившегося ребёнка, как смотрит ребёнок на пса, которого собирается наказать. — Не волнуйся, мой дорогой бард, ты усвоишь этот урок. Ты ещё успеешь стать лучше в искусстве и в жизни. Я умею извлекать драгоценные жемчужины из самых неподатливых раковин, в моей коллекции есть место только для шедевров, — она подняла взгляд на Штепана. — Не дай ему пошевелиться. Державшие его руки превратились в тиски. Елизавета подняла подол своего развевающегося платья и осторожно прижала ткань ко рту и носу Лютика. Тот попытался увернуться, укусить её, но ткань просто набилась в рот. Елизавета давила всё сильнее, и он не мог сделать вдох. Он не мог дышать. Мир потускнел и расплылся по краям. Последнее, что Лютик увидел, были глаза Елизаветы — пустые туннели, ведущие в никуда.

***

На этот раз его привёл в чувство запах, сладкий и отвратительный. Открыв глаза, он вскинул голову и медленно осознал, как ломит от боли плечи. Его руки были подняты над головой; верёвка, обвивавшая запястья, крепилась к свисающему с потолка мясницкому крюку. Между зубов ему поместили что-то металлическое, похожее на трензель, он надавил на него языком, но тот, туго завязанный на затылке, не поддался. Дыхание давалось с трудом, и Лютик начал часто, резко втягивать воздух носом, но лёгкие, казалось, наполнялись только наполовину. В комнате, освещённой одним мерцающим факелом, было темно. Единственное, что он смог разглядеть, это необработанный камень пола и стен и плотницкие козлы в углу. В воздухе висела сырость, воняло гнилью. Подвал, стало быть. Подальше от глаз тех, кто мог прийти на помощь, если бы они хоть что-то услышали, конечно. Он затянул под нос разминочное упражнение, распевку, знакомую каждому учёному барду. Ему нужно было на чём-то сосредоточиться, пока он висел в смердящем полумраке, как-то успокоить дыхание и учащённое сердцебиение. Долго ему ждать не пришлось. Раздался скрежет ключа, повернувшегося в тяжёлом замке, и в комнату вошла Елизавета, Штепан безмолвной тенью проскользнул следом. Она несла в руках свёрток, замотанный в чёрный бархат, он — маленькую деревянную приступочку, которую поставил на пол перед Лютиком, чтобы Елизавета могла взобраться на неё и посмотреть ему в глаза. Обыденность и вульгарная простота этого жеста едва его не сломила. Лютик сглотнул и мрачно уставился на Елизавету, решив, что лишит её удовольствия слышать его мольбы и увещевания. Та лишь снисходительно улыбнулась. — Время преподать тебе урок, мой мальчик, — мягко проговорила она, сунула свёрток Штепану в руки, чтобы тот его держал, и начала разворачивать ткань. Первым она взяла в руки ошейник из чёрной кожи, застегнула его у Лютика на шее — так туго, что дышать стало ещё труднее, но сознания он бы не потерял. Он смотрел поверх её головы, чувствуя, как дрожь сотрясает тело, и мечтал оказаться где-то далеко-далеко отсюда. Ему просто снился дурной сон. Он скоро проснётся. После Елизавета взяла в руки острые ножницы, блеснувшие в тусклом свете факела. Она принялась осторожно разрезать на Лютике одежду, почти деликатно обнажая. Он не мог не реагировать всякий раз, когда ножницы прижимались к коже, и вздрагивал от холодного прикосновения металла. — Так забавно, — непринуждённо сказала Елизавета. — Моей первой коллекцией, моим первым интересом были орудия пыток. Они пленяют и завораживают, если вдуматься. Сколько человеческой изобретательности, какая мудрёная инженерия — и всё это брошено на службу боли. Люди такие творческие создания. И такие ужасные. Лютик закрыл глаза. Ему было невыносимо видеть её мягкое, безмятежное лицо и слышать при этом такие отвратительные слова. — Но когда я начала их использовать, я поняла, насколько все эти приспособления на самом деле бессмысленны. Как легко сломать тело, как легко сломить разум, но что остаётся в итоге? Только кости и кровь. Ни на что не годный мусор. Ножницы скользнули по бедру, разрезали штаны и исподнее у самого паха. На короткое мгновение Елизавета прижала холодное железо к его мошонке. — Я могла бы причинить тебе боль, — проговорила она так тихо, что Лютик едва мог расслышать её голос за своим тяжёлым дыханием. — Но разве это подарит мне песню? Нет, мне предстоит задача посложнее — сломить дух, — она погладила его по щеке. — В этом я мастерица, — сказала она застенчиво. — У меня было много практики. Если ты думаешь, что сможешь выстоять, отбрось эти напрасные мысли. О боги, — с мукой подумал Лютик. Ну конечно же, были и другие. Все эти статуи, которыми он восхищался, все эти картины и фрески — сколько шедевров выдавила Елизавета, точно кровь по капле, из таких пленников, как он? Сколько шедевров прикрывало пропитанные ужасом стены? Когда на нём не осталось даже нитки, Елизавета спустилась с приступочки на пол и кивнула Штепану. Тот вытащил из угла плотницкие козлы и осторожно разместил их в середине комнаты. Лютик уставился на деревянную конструкцию в замешательстве. Она была выше, чем те, что ему доводилось видеть, но устроена так же: перекладина наверху и две пары ножек образовывали грубый треугольник. К каждой ножке, примерно в трёх ладонях от пола, были прибиты кожаные ремешки. Штепан снял его руки с крюка, потянул вперёд, и прежде чем Лютик успел понять, что происходит, он уже лежал на козлах, перекладина впивалась ему в живот, ноги и руки безвольно повисли, кровь прихлынула к голове. Елизавета затянула ремешки, привязав его руки к передним ножкам козел, а лодыжки — к задним, оставив его распростёртым, подвешенным в воздухе. Кровь застучала в ушах. Елизавета присела перед ним на корточки. Лютик попытался поднять голову, чтобы взглянуть на неё, но это было слишком трудно сделать, слишком больно — шея от напряжения горела огнём, ошейник впился в горло. — Однажды я испробовала это на себе, — она погладила его по волосам. — Недолго. Но достаточно, чтобы понять. Штепан протянул ей бархатный свёрток, и Елизавета, развернув его до конца на полу, взяла широкую повязку на глаза и два небольших, вытянутых комка ткани. Повязка легла на лицо плотно, отобрав весь свет. Елизавета вдавила затычку в его левое ухо, и воздух вокруг помертвел и сделался тяжёлым. — Веди себя хорошо, мой мальчик, — прошептала она ему в другое ухо. — Всё очень скоро закончится. Вторая затычка встала на место, и всё разом исчезло. Звук, свет, смысл. Тело словно парило, шершавое дерево царапало живот, запястья и лодыжки, но мысли было не на чем зацепиться. Он не мог двигаться, не мог дышать, не мог думать. Остался лишь стук крови в ушах и нескончаемое напряжение, с которым он втягивал в лёгкие воздух. Мышцы дрожали, немели, а может быть, расслаблялись — он не мог сказать наверняка. Он больше ничего не мог сказать наверняка, ни где он, ни кто он. Вокруг была лишь темнота, тишина и… Боль, внезапная и оглушающая, пронзила заднюю сторону бедра. Трость. Он дёрнулся. Всё превратилось в боль. Он не мог определить, ни где она начиналась и заканчивалась, ни когда. А потом ей на смену снова пришло ничто, и он начал медленно погружаться в небытие. Он слышал шум: музыку, голоса на грани слышимости, и хотел последовать за ними, хотел окликнуть их, но не мог, а им было всё равно, им всегда будет всё равно. Он разрыдался, почувствовал на лице слёзы; мышцы расслабились, не удержав содержимое мочевого пузыря, и от унижения ему хотелось разрыдаться ещё сильнее, но слёз осталось так мало. От него осталось так мало. Тело снова пронзила боль, яркая, как свет во тьме, и он уцепился за неё, рванулся всем собой за этим ощущением, потому что оно было реально. Потому что оно было. Но боль появлялась, а потом исчезала, и её невозможно было предсказать. Каждый раз, когда его сознание начинало ускользать, когда он почти погружался в сон, она вспыхивала, заставляя каждую клеточку его тела мучительно сжиматься. Смех. Нежные руки на теле. Его гладили и похлопывали, к нему прикасались, прикасались и прикасались, и как же он жаждал, чтобы это закончилось. И как же он хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. Потому что как ещё ему было понять, где он начинается и где заканчивается? Он был ничто, он был нигде, и ему оставалась лишь чернота и боль… Ему не давали спать. Он думал, что бьётся в путах, он думал, что кричит, но он не знал — был ли это действительно он или те, другие, что пришли и ушли до него. Он не чувствовал своего тела, он не чувствовал ничего. И ничего не было. Ничего. Совсем ничего. А потом его лица коснулась рука, нежная, мягкая рука, она вытащила стиснутый зубами металлический стержень, сняла с глаз повязку, вытащила из ушей затычки. Глаза заслезились от света, Лютик застонал, а Елизавета принялась его успокаивать. Она баюкала его в своих объятиях, она поила его вином и стирала влажной тряпкой кровь и мочу с его тела. И в это мгновение, снова обретя в её руках форму, он любил её больше всего на свете. Он любил её в тот момент так, как не любил никогда и ничего. — Тише, тише, — бормотала она нараспев, и он пытался сдержать рвущиеся из груди крики. — Всё закончилось, мой мальчик, всё закончилось, теперь ты будешь послушным, ты будешь хорошим. Всё закончилось. Теперь тебе нужно думать лишь об одном — как меня порадовать, как доставить мне удовольствие. Да, — думал он, — да, да, да, да. Он сделает это. Он это сделает.

***

Время шло медленно, спотыкаясь. Лютик сидел в кресле, кожаный ремень перетягивал голую грудь, кожаные ремешки натирали истерзанную кожу на лодыжках. Елизавета стояла у окна, опершись на подоконник. — Моя песня, Лютик, — проговорила она, и он начал писать.

***

Он не знал, сколько времени заняла работа. Ему не давали отдохнуть; когда Лютик начинал падать вперёд, чья-то рука хватала его за волосы, резко дёргала назад, и он возвращался к сочинению. Тёмные глаза Елизаветы следили за каждым его движением, а все мысли Лютика были заняты обрывками фраз и мелодий, он вспоминал красоту парадной залы и агонию подвальной темницы, и в голове снова и снова проносились крики тех, кто был здесь до него. — Готово, — сказал он, в конце концов, голосом надтреснутым и ломким, и Елизавета поднесла воду к его губам, разрешила утолить жажду. Она протянула ему лютню, и Лютик начал петь. Он пел о тончайшем батисте, прикрывающем смердящую гниль. О фресках на деревянном потолке, источенном сыростью. Об облупившейся краске на растрескавшейся картине. О прекрасном саде, удобренном трупами; о прекрасной плоти, не способной сдержать таящуюся под ней мерзость. Он пел о прекраснейших сокровищах и неотразимом разложении. О жадности, которая разрушает всё, к чему прикасается. Он пел правду о Елизавете. Когда он закончил, воцарилась долгая глухая тишина. Осторожно прислонив лютню к ножке стола, он опустил голову на столешницу. — Как ты смеешь, — произнесла наконец Елизавета. Лютик заморгал и открыл глаза. На бледных щеках хозяйки дома чудес ярко алели два пятна. — Как ты смеешь! Он мог бы всё объяснить. Он мог бы сказать: вы хотели страсти и чего-то истинного, вы хотели, чтобы мной двигало вдохновение. Он мог бы сказать: лучшие мои песни полны преувеличений, но они никогда не врут. Но в этом не было никакого смысла. Она мнила себя учёной, считала себя всезнающей, но, лишённая и намёка на человечность, никогда не смогла бы понять. Поэтому Лютик ничего не сказал; не слушая её гневных слов, он прильнул щекой к прохладному дереву и уснул.

***

Он снова проснулся в темноте и тишине. Железный стержень между зубов, повязка на глазах, затычки в ушах. Головой он упирался в собственные колени, а когда попытался пошевелиться, то понял, что не может: лодыжки были связаны вместе, запястья — привязаны к лодыжкам, ошейник крепился к рукам и ногам. Места для движения у него всё равно не было: он чувствовал, как четыре стены прижимаются к его спине, бокам, стопам. Должно быть, Елизавета пришла в бешенство, подумал Лютик, но эта мысль испарилась, не успев его встревожить. Тело немело, постепенно растворяясь за границами его понимания. Воспоминания крошились и рассыпались: золотые глаза, ветер в лицо, но это были всего лишь сны, разве нет? Всё, что существовало до этого момента, до тишины и мрака, было сном. Если бы до этой минуты Лютика спросили, как сходят с ума, он с уверенностью ответил бы: с воем и криком. Но он не мог сойти с ума — это означало бы действие, это означало бы движение. А он не мог пошевелиться, не мог уйти. Да и его самого почти не осталось. Была лишь тусклая искра в бесконечной ночи, тонкая нить между телом и духом. И когда погасла искра, когда оборвалась нить, его разум утонул в безмолвии и темноте без следа.

***

Всего в паре дней пути от Каэр Морхена Геральт остановился на постоялом дворе — захотелось дать телу отдохнуть и немного согреться. Ветры дули по-зимнему холодные, под копытами лошади звенела замёрзшая грязь, да и не так уж много ночей под открытым небом кряду он мог вытерпеть. Обслужили его хоть и неохотно, но честно, и Геральт уже устроился в углу с добрым жбаном пива и рагу из тушёного кролика, когда его покой нарушила приблизившаяся к столу девушка. Она была совсем молоденькая, чуть старше отроковицы, выглядела серьёзной и слегка напуганной. Геральт с любопытством встретился с ней взглядом. — Ты убиваешь чудовищ, которые скрываются в обличии людей? — огорошила она его вопросом. Кивком головы Геральт предложил ей сесть за стол, осмотрелся — проверить, не развесил ли кто из посетителей корчмы уши. — Расскажи, что у тебя за беда. — Есть в этих краях одна женщина, — зашептала девушка, наклонившись через стол. — Богатая. Могущественная. Она коллекционирует людей. Те, кому не повезло ей приглянуться, исчезают без следа. В её запахе отчётливо была различима тревога, но в нём не было и следа лжи. — И что за люди могут ей приглянуться? — Красивые, — с горечью ответила девушка. — Талантливые. Мой брат был необыкновенно искусным плотником, равного ему не найти; он славился своего работой по всему королевству, от заказчиков отбоя не было. Эта женщина наняла его, захотела, чтобы он устроил в её доме кабинет диковинок и редкостей. Домой он так и не вернулся. — На то может быть много причин, — произнёс Геральт, вложив в слова всю мягкость, на которую был способен, но в ответ девушка насмешливо оскалилась. — Он прошлой весной женился. Луиза ждала первенца. Он бы никогда не ушёл вот так, тайком, не сказав ни слова, он бы не бросил семью. Я отправилась в поместье этой женщины, и она меня приняла, но едва она открыла рот, как я сразу же всё поняла. Она смеялась надо мной и нагло врала, глядя мне прямо в глаза. И я всё поняла. Он мёртв. Она его убила. Геральт молчал. Девушка судорожно вздохнула и продолжила: — После я начала прислушиваться и присматриваться. Я начала замечать, сколько людей исчезает без следа. Молодые мужчины, чаще всего красивые и непременно мастерски владеющие каким-нибудь ремеслом. Художник из Ард Каррайга, поэт, фехтовальщик. Даже конюх одного из местных герцогов, по слухам, он очень хорошо разбирался в лошадях. Я не знаю, причина ли тому всеобщее неведение или её богатство, но до сих пор никто ничего так и не предпринял. А тут я увидела тебя, ведьмак, и подумала: возможно, тот, кто убивает чудовищ, согласится выполнить свою работу. Геральт хмыкнул. Серебро для чудовищ; сталь для людей. Он не был хладнокровным убийцей, но и отмахнуться от чужого отчаяния и скорби никогда не мог. Да и не мешало бы в этой загадке разобраться, раз уж до сих пор никто этим не озаботился. — Как тебя зовут? — спросил он. — Катарина. — Расскажи мне об этой женщине, Катарина, — тихо попросил он, и по осунувшемуся лицу девушки разлилось облегчение. Она взглянула на него влажными, полными надежды глазами и начала свой рассказ.

***

Женщину, как он узнал, звали леди Елизавета. Она происходила из семьи мелкого дворянина, не оставившего бы в истории и следа, если бы на его земле внезапно не отыскались алмазы, превратив их семью в одну из самых богатых в округе. Она никогда не была замужем, что показалось Геральту странным: даже в богатейших семействах дочерей обычно выменивали на титулы и политические связи. Но леди Елизавету эта участь миновала, и сейчас она жила в своём поместье в нескольких днях верхом к северу от Ард Каррайга и была известна тем, что коллекционирует всякое. Последнее, к слову, было фактом общеизвестным. Когда Геральт на полпути к своей цели остановился в корчме и упомянул имя леди Елизаветы, на него сразу же посыпались слегка презрительные истории о богатой чокнутой бабёнке, раздающей рубины каждому, кто притащит ей древнюю рухлядь или мусор и поклянётся, что перед ней хвост русалки или зуб дракона. Геральт и сам припомнил, что алхимики, которым он продавал редкие ингредиенты, упоминали богатую каэдвенскую леди, готовую щедро заплатить за такие диковинки, как черепа утопцев или жало арахноморфа. Он старался мыслить непредвзято. За долгую жизнь он встречал немало эксцентричных аристократов и хорошо знал, что те способны на многое. Но он встречал немало молодых мужчин, сбегавших от своих обязанностей, и скорбящих родственников, способных с горя выдумать фантастическое объяснение самым обыденным вещам, а потому в правдивости рассказанной ему Катариной истории сомневался. Темнеть начало, когда Геральт был в паре часов от поместья леди Елизаветы, и на ночлег пришлось остановиться в деревне. Он так и не придумал, под каким предлогом появиться на её пороге, но не сомневался, что делать это глубокой ночью не лучшая мысль. Да и местные, жившие недалеко от поместья, могли бы помочь отделить правду от слухов. В такой близости от Каэр Морхена к ведьмакам относились довольно терпимо, и хотя Геральт тёплого приёма не ожидал, он знал, что ночлег здесь найдёт, а плату за него не задерут. Чего он не ожидал точно, так это радости, с которой приветствовала его хозяйка корчмы: — Белый Волк! — воскликнула та, и Геральт тяжело вздохнул. Лютик. Геральт никогда бы не подумал, что бард способен забраться так далеко на север, учитывая, как сильно тот всегда жаловался на холод. — Он самый, ага, — со временем смиряешься со всем, даже с этим. За эту зиму он не раз задавался вопросом, когда их с Лютиком дороги снова пересекутся; сам он его искать не стал бы, но скорой встрече был бы очень рад. — Я не ошибусь, если предположу, что не так давно у вас здесь останавливался один голубоглазый, темноволосый, громкоголосый лютнист? — Останавливался и пел тебе хвалы и славу! — ответила корчмарка, слегка посмеиваясь. Геральт хмыкнул, заказал ужин и посидел немного у очага, размышляя, кого и о чём расспросить завтра утром. Ночь выдалась тихая, а хозяйка, судя по всему, была не прочь задержаться и поболтать со своими гостями. Когда занятыми оставалась лишь пара столов, Геральт заказал ещё пива, а когда хозяйка принесла ему пенящийся жбан, заговорил: — Я слышал, в этих краях есть одна леди, которой можно предложить всякие любопытные диковинки и редкости. У ведьмаков такого в избытке. — Ты, должно быть, о леди Елизавете слышал, да, — ответила хозяйка тепло и открыто и даже присела рядом, чтобы разговаривать было удобнее. Если в увлечении странной леди и таилось что-то недоброе, до этих мест слухи ещё явно не дошли. — Слава о её кабинете редкостей добралась даже до Редании; профессор, по её просьбе приехавший составить опись, едва мог усидеть на месте — так рвался скорее приступить к работе. Я уверена, у тебя найдётся, чем её заинтересовать. — Долго придётся ждать, чтобы она меня приняла? И кого просить об аудиенции с ней? — Леди Елизавета не любительница подобных церемоний, у неё и слуг-то почти нет. Говорят, она так занята своей коллекцией, что никогда не даёт балов и званых ужинов, не следит за модой, а ест только хлеб и вино, не более того. Неудивительно, что ей не смогли найти супруга: кому нужна женщина, пренебрегающая домашними делами? Геральт, уходя от ответа, что-то неразборчиво промычал. Он был уверен, что аристократки скорее будут беспокоиться о собственных интересах, чем об интересах своих мужей. Вполне возможно, эта Елизавета была умнее многих, раз уж подобная эксцентричность избавила её от замужества. — Благодарю, — сказал Геральт. — Тогда завтра же попытаю счастья. — Может, ты даже застанешь в поместье своего друга, — хозяйка корчмы поднялась из-за стола. — Что? — Твой друг, бард. Он тоже тут останавливался по дороге к леди Елизавете. Геральт почувствовал, как напряжение сковало мускулы плеч и рук, словно разум хотел отдать ему приказ схватиться за меч. Красивые люди, — сказала ему Катарина. — Талантливые люди. — Когда это было? — выдавил он. Женщина в раздумьях помолчала. — Ещё снег не сошёл, — ответила она наконец. — Леди прислала за ним экипаж, потому что из-за сугробов добраться до поместья пешком было затруднительно. Недели две назад, пожалуй, или около того. Он сказал, что его пригласили, так что, возможно, леди в кои-то веки принимала гостей. Геральт кивнул, не в силах выдавить и звука — так крепко стиснул он челюсти. Мысли непредвзято, — напомнил он себе. Знатная леди наняла странствующего барда развлечь гостей на зимнем балу — обыкновенное дело. Но что если… Теперь он понимал, насколько всё было просто: профессор, прибывший из Редании, плотник, нанятый в деревни в тридцати вёрстах к северу, странствующий музыкант. Кто бы смог связать между собой эти исчезновения, не зная, что между ними общего? А даже если и связал бы, что ответила бы на обвинения знатная леди? Они приезжали, да, а потом они снова отправились в путь. Дороги в этих краях опасны. Никто не станет подвергать сомнению слова той, чья семья в одиночку способна с лишком заполнить королевскую казну. Он не поспешил немедленно отправиться в путь. Плотве нужен был отдых, да и ночью на раскисшей дороге для неё было небезопасно. Но он едва смог заставить себя медитировать, а на рассвете уже был в дороге и гнал лошадь по слякоти и грязи так быстро, насколько хватило смелости, чувствуя на сердце огромную ледяную тяжесть.

***

Поместье оказалось скромнее, чем он ожидал, хотя и задумка архитектора, и её воплощение были прекрасны. Трёхэтажный дом из камня медового цвета, казалось, источал тепло даже на границе зимы и весны, из-под свинцовой крыши мансарды весело глядели аккуратные окна. По ухоженной территории, которую Геральт проехал верхом, тут и там были разбросаны скульптуры, несколько искусственных водоёмов так удачно вписались в окружающий пейзаж, что казались его естественной частью, за цветочной клумбой, разбитой в форме солнечных часов, начинался ядовитый сад. Со страхом, который он не смог до конца в себе подавить, Геральт задался вопросом, что стало с садовником. Он оставил Плотву с молодым конюхом, одетым в подогнанную точно по размеру синюю ливрею, и подошёл к дому. Дверь ему открыл мужчина лет сорока, тоже в ливрее, смеривший Геральта взглядом, в котором в равной мере смешались насмешка и насторожённость. — Чего тебе? — спросил он с грубой прямотой. Если подозрения относительно хозяйки поместья верны, то Геральт только что нашёл её сообщника, решил он. — Я Геральт из Ривии, по прозванию Белый Волк, — произнёс он без запинки, именно так его представил бы бард. — Я пришёл узнать, не захочет ли твоя хозяйка купить у меня парочку экзотических редкостей. — Штепан! — раздался женский голос. — Кто там пришёл? — Ведьмак, госпожа, — ответил мужчина, явно нервничая. — Как любопытно! — воскликнула леди Елизавета, появляясь во входной зале. Это была хорошенькая, но совершенно заурядной красоты женщина: золотистые локоны, ниспадающие на плечи, глубокие карие глаза, простая льняная котта на худощавом теле. Она была похожа на ребёнка, играющего в принцессу. От неё пахло лавандовыми духами, слабо скрывавшими запах застарелого пота, как будто она не часто мылась, и ещё чем-то — странным и гадким, от чего у Геральта скрутило желудок. — Штепан, принеси нашему другу чего-нибудь освежающего, — велела Елизавета. — Ты пришёл что-то продать или хочешь взглянуть на мою коллекцию? — И то, и другое, если госпожа не возражает, — Геральт поклонился в ответ. — Едва я пересёк границу Каэдвена, так только и слышу, что о чудесах вашего дома. — Да, обо мне здесь ходит слава, — польщённая Елизавета самодовольно улыбнулась. — Ну, заходи же скорее, заходи, посмотришь мою коллекцию! Ей, должно быть, было где-то за тридцать, но она бежала впереди него, как юная отроковица, и болтала без умолку, как десятилетняя возбуждённая чужим вниманием девочка. Геральт вскоре узнал, откуда был привезён мрамор, кто написал картины, а кто — украсил залы фресками. Он позволил Елизавете окатить его хвастливым, исполненным радости словесным потоком, но с каждым проходившим мгновением ему становилось всё хуже и хуже, и он не мог назвать причины. Что-то приторное в её голосе, что-то фальшивое вызывало резкий диссонанс. Может быть, слишком громко говорила в ней гордость обладания. Он не мог не искать украдкой хоть какие-то следы того, что Лютик был здесь, и не мог решить, волноваться ли ему или испытать облегчение, что не увидел ни единого. Они остановились на полпути к картинной галерее, Елизавета нажала на верхний угол деревянной панели, и в стене открылась потайная дверь. Геральт вошёл первым, пригнув, чтобы не расшибить, голову. Они очутились в комнате без окон, с изогнутой бочкообразной крышей — словно под крышкой богато украшенного изнутри сундука. На дальней стене висел искусный портрет обнажённой Елизаветы: изящные цепочки с драгоценными камнями прикрывали ей грудь и срам, её рука покоилась на стеклянном ящике, наполненном препарированными животными в склянках, костями, редкими корундами и другими диковинами. Потолок комнаты был талантливо расписан: на тёмно-синюю краску, цвета ночного неба, каким оно бывает только в середине лета, вокруг убывающей луны, были нанесены созвездия. Остальные стены от пола до потолка скрывались за выдвижными ящиками, полками, стеклянными витринами, до отказа заполненными экспонатами. Комната должна была казаться загромождённой, тесной, но каждый ящичек и каждая полка соединялись между собой рельефной, витиеватой, запутанной резьбой, сплетавшейся в змеистые ветви деревьев и виноградные лозы, так, что начинало казаться, будто вся конструкция естественным образом выросла прямо из стен. Ошеломительной красоты работа. Если её создал пропавший брат Катарины, то он и впрямь был искусным мастером. Геральт заглянул в один из ящиков: раковины, кораллы, кажется, чешуя сирены. В одних шкафах хранились чудеса земли, в других — неба и животного мира. Такое изобилие, пожалуй, можно было счесть потрясающим, но ничего зловещего в нём не скрывалось. За его спиной кто-то прочистил горло. Геральт повернулся и увидел Штепана, протягивающего кубок, полный густого тёмного вина. В руке у Елизаветы был такой же, и она подняла его в тосте. — За необыкновенные вещи, — прошептала она, глядя на Геральта голодными глазами. Он взял кубок, поднёс его к губам. Той дозы валерианы, которой было приправлено вино, хватило бы, чтобы свалить двух взрослых человек. И было слишком мало, чтобы зелье подействовало на него. Хозяйка дома и её слуга явно мало что знали о ведьмаках. Геральт осушил кубок до дна и улыбнулся, слегка по-волчьи. Вот тебе и доказательство. Они не хотели, чтобы он покинул поместье, не собирались его отпускать. — Я слышал, — начал он осторожно, — что ваша коллекция не имеет себе равных, что она полна настоящих богатств, а не заурядных безделиц. Елизавета надула губы, её лицо на мгновение исказилось гневом, но тут же снова превратилось в маску безмятежного очарования. Стремительность такой перемены, её контрастность потрясли Геральта. От Елизаветы поднялся странный, дрянной запах, накатил волной и исчез. — Я могу показать тебе свои настоящие сокровища, если хочешь, — сказала она. — Уверена, они впечатлят даже Геральта из Ривии. Штепан кашлянул, словно желая предупредить о чём-то, но Елизавета бросила на него короткий взгляд и дёрнула подбородком на кубок, который Геральт держал в руке. Они чувствовали себя вне опасности, думали, что ждать, пока он потеряет сознание, осталось от силы полчаса. — Дотронься до моей руки на картине, — сказала Елизавета, — и я всё тебе покажу. Он сделал, как ему велели, и стена сдвинулась в сторону, открыв узкие ступеньки, ведущие вниз. Что за женщина станет строить дом-головоломку, где в каждой комнате прячется ещё одна? Та, которой есть что скрывать, — подсказало ему чутьё. В самом верху лестницы из стены торчал факел, и Геральт зажёг его с помощью Игни, на что Елизавета восторженно взвизгнула и жадно облизнула губы. Они спустились все вместе; Елизавета шла первой, за ней — Геральт, следом, осторожно ступая, пыхтел Штепан. Вот с него точно не следовало спускать глаз: слуга был явно предан своей хозяйке и хранил немало её секретов. Ступеньки уводили вниз, в узкий коридор. Воздух здесь был прохладный; кажется, они очутились в каком-то подвале. Запах крови, испражнений и гниющей плоти ударил в нос с такой силой, что Геральт сбился с шага. Елизавета бросила на него полный любопытства и радостного предвкушения взгляд. Она явно решила, что валериана начала действовать. — Сюда, — сказала Елизавета и завела его в комнату, полную чистого ужаса. Это было маленькое пространство с давящими стенами. Неприятное чувство тесноты усиливали высокие, под самый потолок, шкафы, занимавшие обе боковые стены и заполненные небольшими, не длиннее полушага, открытыми с одной стороны ящиками. Чуть больше половины из них были пусты. В каждом из остальных лежал череп и маленькая деревянная табличка с золотой пластиной. Геральт пригляделся к ближайшей. Марек, — было написано на ней. Художник. Как будто для того, чтобы развеять возможные сомнения, рядом с черепом лежала кисть. Её кончик был испачкан в чём-то буром — по запаху Геральт легко распознал кровь. Он заставил себя взглянуть на следующий ящик, и на следующий. Он подсчитывал в уме, сколько жизней превратилось в отполированную кость, имя, слово. Вильхем, архитектор. Петер, певец. Калеб, рыцарь. Почти в самом конце он нашёл то, что искал: Маркус, плотник. Бедная Катарина, — подумал он. Она сказала, что знает, какая участь постигла её брата, но она не могла не надеяться увидеть его живым. Люди всегда надеялись. Он тоже исключением не был. В мрачной коллекции не было таблички «Лютик, бард». Возможно, корчмарка ошиблась. Возможно, Лютик получил по дороге сюда более выгодное предложение и не доехал до поместья леди Елизаветы. — Великолепно, не правда ли? — спросила та, сияя гордой улыбкой. — Мне потребовались годы, чтобы собрать их вместе. Сколько умельцев, собранных под одной крышей. На века. — Это всего лишь куски трупов, — сказал Геральт. Он наконец распознал её запах. Омерзительный запах безумия. — Мёртво лишь тело, — поправила его Елизавета. — Их дух живёт в окружающих тебя стенах, в их шедеврах, в наследии, которое они мне подарили. — Эти дары были отданы добровольно? — спросил он с нажимом. Он расслышал, как на пороге комнатки переступил с ноги на ногу Штепан, как он медленно вытащил кинжал из ножен, и едва не расхохотался. Быстро же они привыкли к лёгкой добыче, раз решили, что и над ним смогут одержать верх. — Обычно мне приходится прибегать к настойчивому убеждению, — вздохнула Елизавета, словно делилась печалью о том, какое тяжкое бремя несла. — А знаешь, что самое печальное? В конце они ни на что не годятся. Я не знаю, почему так происходит. Я лишь хочу, чтобы они сияли, но чем дольше они остаются здесь, тем тусклее становятся. Хотя всё это не имеет значения. Я всегда могу почтить их память, дав место в моём мавзолее, — она шагнула ближе, склонила голову к плечу. Геральт качнулся в притворном приступе слабости, и её глаза заблестели. — Интересно, будет ли твой череп ничем не отличим от человеческого, когда я за ним приду? — жадно спросила она. Он не думал, что совершает убийство, когда пронзал её сердце серебряным кинжалом. Он думал, что избавляет мир от бешеного зверя. Штепан бросился на него с пронзительным воплем, но Геральт обезоружил его лёгким движением руки. — Покажи мне всё, чего я ещё не видел, — прорычал он. — Покажи мне, какой ад устроила здесь твоя хозяйка, — он вытащил Штепана назад в коридор, заставил отпереть трясущимися пальцами двери. Больше ему не встретились ни склепы, ни экспонаты, но он нашёл камеру с длинной каменной плитой и стоком в полу, пропитавшуюся гнилостным зловонием плоти. Должно быть, здесь они подготавливали черепа, прежде чем поместить их в очередной ящик. Он не спросил, что происходило с остальными частями тел, понимая, что знание ляжет ему на плечи невыносимым грузом. В другой камере с потолка и стен свисали кандалы, третья ломилась от орудий пыток, предназначение которых Геральт едва мог себе представить. Миазмы страха, боли и отчаяния становились всё сильнее, пока Геральту не начало казаться, что он сойдёт с ума от этой вони. В последней небольшой комнате, безликой, по сравнению с предыдущими, не было ничего примечательного, кроме плотницких козел. Если не считать того, что Геральт в жизни не видел плотницких козел, к каждой из ножек которых были прибиты ремни. Если не считать того, что плотницкие козлы обычно не предназначались для того, чтобы к ним привязывали человека. Кровь Лютика была на ремнях, его моча — на полу. Запах его страха всё ещё висел в воздухе. В глазах полыхнуло не красным, а белым; мир померк. Когда Геральт снова пришёл в себя, он прижимал Штепана к стене, высоко, так, что у того ноги болтались в воздухе, и двумя руками сдавливал ему горло. — Где бард? — прорычал он, и мужчина дрожащим голосом ответил: — В покоях моей госпожи… — а потом, поборов панику, выкрикнул: — Но ты опоздал! Ты опоздал! Геральт свернул ему шею и ушёл, не оглядываясь. Поднявшись назад по лестнице, он сделал глубокий, судорожный вдох, глотнул свежего воздуха, очистительного и оживляющего. Он заставил себя потратить несколько мгновений на раздумья. Он не мог броситься на поиски, сломя голову, как бы отчаянно ему этого ни хотелось. Он только что убил знатную женщину. Даже если её семья знала о ней хоть часть правды (а этого он не исключал, учитывая тот факт, что она жила одна и так далеко от родового гнезда, фактически в ссылке), они всё равно будут мстить за её гибель. Ему нужно было замести следы. В каком бы состоянии Лютик ни находился, Геральт сомневался, что оно изменится, если он потратит четверть часа на необходимые приготовления. Да и отвлекаться потом ни на что не придётся. Только этим он объяснял себе своё промедление, а не страхом, который не давал ему взяться за поиски. Кухарку, суетливую женщину с суровым лицом, он обнаружил на первом этаже в другом конце дома. Сложив пальцы в Аксий, спросил: — Сколько здесь слуг? — Я, — медленно ответила ему женщина, — управляющий Штепан, моя дочь Каролина, она горничная. Её брат Йозеф, конюх. Иногда мужчины ухаживают за садом, а женщины убирают дом, но их нанимают лишь при необходимости. — Приведи свою семью, — приказал Геральт, но остановил кухарку, прежде чем та успела уйти. — Подожди. Вы знали, что здесь происходит? Кем была ваша хозяйка? Её взгляд потускнел, в глазах появилась тревога. — Это не моё дело, — прошептала она. В её словах слышался страх. — Господин, мои дети… — Всё хорошо, — оборвал её Геральт. — Сходи за ними. — Она что-то знала об истинной природе своей хозяйки: достаточно, чтобы её бояться. Но она не была соучастницей; на это он, не колеблясь, поставил бы свой меч. Когда все трое вернулись на кухню, Геральт наложил на них Аксий и рассказал наспех придуманную историю о том, как леди Елизавета в приступе дурного настроения прогнала их прочь из поместья. Внушить им, что это правда, труда не составило; должно быть, Елизавета отличалась и взбалмошностью, и гневливостью. Что бы ни случилось потом, они останутся вне подозрений, так же, как и он. Горничная показала ему, в какой стороне дома находились покои Елизаветы. Он страшился того, с чем ему, возможно, предстояло столкнуться. Слишком поздно, сказал Штепан. Слишком поздно для чего? Для спасения? Но он должен был это выяснить. Он не мог перестать надеяться. Он шёл к её комнатам медленно, словно человек, идущий на казнь. Он нигде не мог расслышать сердцебиения, как бы ни напрягал слух. Покои Елизаветы были не менее роскошны, чем весь дом. Альков занимала огромная кровать с шёлковыми простынями, с боков её подпирали обшитые панелями бортики, сверху нависал так же обшитый панелями потолок, как будто Елизавета хотела превратить ложе в один из своих сундуков. У двери стоял туалетный столик, на нём поднос с остатками еды и чашка с водой. Дверь справа вела в гардероб, забитый одинаковыми белыми платьями. Над ними висел слабый запах крови, как будто даже множество стирок не смогло удалить все следы. Ещё одна дверь вела в небольшой кабинет, в центре которого стоял стол, а рядом на подставке — эльфская лютня. Стол усеивали обрывки бумаги. Геральт узнал почерк Лютика, стиль его нотных записей, но он никогда не видел таких нетвёрдых знаков, так неуверенно написанных слов, зачёркнутых, написанных заново и опять перечёркнутых. На ножках стула, придвинутого к столу, болтались кожаные ремни, ещё один, широкий и крепкий, опоясывал деревянную спинку — удерживать кого-то во время работы на месте. От ремней пахло кровью Лютика. Голова шла кругом, застоялый запах боли, висевший в воздухе, искажал чувства, усиливая страх до пелены перед глазами. В покоях моей госпожи, — так сказал ему Штепан. Он слышал именно эти слова. Геральт вернулся в главную комнату, сел на край кровати и задумался. Эта женщина любила головоломки, секреты и потайные двери. Ему казалось, что если он напряжёт слух, то сможет разобрать слабое сердцебиение, но как определить, выдавал ли он желаемое за действительное или нет? Дерево по обе стороны от кровати блестело, словно отполированное прикосновениями, поэтому он начал осторожно ощупывать панели слева, нажимая, пока одна не ушла вглубь и не соскользнула за соседнюю. Разглядеть, что там скрывалось, было невозможно из-за отсутствия света, но он как будто почувствовал уходящее вниз, тонущее во тьме пространство. Этажом ниже была ещё одна комната. С правой стороны скрывалась другая потайная панель, и открыв её, Геральт разобрал слабое, учащённое дыхание. — Лютик, — прошептал он, прижимаясь лицом к щели. — Это ты? Ответа не было. Вход должен был быть где-то здесь, в спальне. Леди Елизавета явно предпочитала держать свои экспонаты «под рукой». Нужно было просто его найти. Он простучал пол и, в конце концов, нашёл глухо зазвеневшую под каблуком доску. Когда он приподнял её за край, она легко поддалась, открыв круто уходящие вниз ступени. Он ступил на первую, чувствуя, как его обычно медленное сердце начинает колотиться всё быстрее. Но он должен был знать. Должен был. По обе стороны небольшой площадки внизу были две двери, обе запертые на висячие замки. Геральт зажёг на кончиках пальцев небольшой язычок пламени с помощью Игни и сорвал первый замок. В пустой комнатушке едва уместилась лежанка и ведро. Воздух пах знакомым запахом пота и одуряющим запахом страха. Высоко над собой, почти под самым потолком, он разглядел узкую полоску света, проникавшего из спальни. Так леди Елизавета могла наблюдать за своим пленником, лёжа в постели. Значит, ему нужна была вторая дверь. В такой близи он должен был услышать Лютика, если тот жив, его дыхание, биение его сердца. Но не мог. Грохот собственной крови в ушах заглушал всё. Он открыл дверь, и вызванное Игни пламя взвилось выше, но в первое мгновение Геральт не мог сообразить, что перед собой видит. Макушка головы, каштановые кудри, упавшие на лицо, которое как будто и лицом-то не было, тело, изломанное и странное. Он тяжело сглотнул, проморгался, и картинка превратилась во что-то реальное. Крошечная комната больше походила на ящик, в котором едва мог уместиться в сидячем положении взрослый мужчина. И именно в этом ящике он и сидел, в собственной грязи, согнутый пополам. Его лодыжки были связаны вместе, а запястья привязаны к ним, из-за чего голова упиралась в колени. Его лицо, казалось, было поделено на полосы светлого и тёмного: повязка на глазах, кляп во рту, ошейник на шее, цепь от которого тянулась к оковам на ногах. — Лютик, — позвал Геральт, беспомощно выставив перед собой руки. Лютик не отозвался. Он всё так же слабо и учащённо дышал, и сердце у него билось в слишком частом для человека ритме. Геральт поднёс пальцы к его лицу. Он не знал, что ещё сделать. Но едва он коснулся влажной липкой кожи, как Лютик дёрнулся всем телом, отпрянул в ужасе, который заставил его дыхание сбиться, а сердце пуститься вскачь. Всё его тело охватила дрожь напряжения. — Это я, — чётко сказал Геральт, отдёргивая руку. Лютик, насторожённый и испуганный, тяжело, прерывисто дышал. В какой-то момент он повернул голову чуть вбок, и лишь тогда Геральт увидел, что уши у него были заткнуты. Ослеплён. Оглушён. Лишён связи с реальностью. Его бросили здесь, в этой яме, без возможности пошевелиться… На мгновение Геральту отчаянно захотелось вернуться и убить Елизавету снова, на этот раз медленно. Но Лютик был жив. Он был жив. Геральт выслушал рассказанную незнакомой девушкой небылицу, поверил ей и успел спасти своего друга. Слава всем богам, в которых он даже не верил. Он не знал, что делать. Ему нужно было вытащить Лютика отсюда. Он не хотел пугать его ещё сильнее. Но у него не было выбора. Сначала нужно было вернуть ему звуки. Геральт не рискнул бы снять повязку: если Лютик провёл в темноте несколько дней, это могло навредить глазам и точно причинило бы боль. Но если он услышит его голос, поймёт, что он в безопасности… Геральт опустил руку Лютику на загривок, пытаясь не обращать внимания на прерывистое дыхание и кислый запах ужаса, и вытащил одну из затычек — кусок ткани, пропитанный воском. — Лютик, это я. Ничего не изменилось. Сердце у Лютика продолжало бешено колотиться, тело била дрожь. Другого выхода не было. Геральт позволил язычку пламени на ладони растаять, подождал, пока глаза не привыкли к темноте, а потом снял с глаз Лютика повязку. В тусклом свете тот хотя бы сможет разглядеть его очертания. В полумраке широко раскрытые глаза казались бледно-серыми, они смотрели прямо на Геральта, но ни тени узнавания не промелькнуло в них. Геральт помахал перед лицом Лютика рукой, зрачки дёрнулись вправо, влево. Он не ослеп. Он просто… потерялся где-то в лабиринтах собственного разума, не в состоянии отличить друга от угрозы. Слишком поздно, — так сказал ему Штепан, и с замиранием сердца Геральт начал понимать почему.

***

Позже воспоминания о том, как он вытащил Лютика из этого места, из случившегося на самом деле превратятся в ночной кошмар. Геральт снял повязку с его глаз и ошейник, вытащил затычку из второго уха, убрал зажатый зубами стержень. Он перерезал верёвки, которым Лютик был связан по рукам и ногами, и всё это время тот смотрел прямо перед собой и оставался неподвижен, несмотря на сотрясавшую его крупную дрожь. Наконец, когда Геральт попытался его поднять, Лютик издал тихий стон и потерял сознание. Так свернувшееся в клубок тело было даже легче поднять, отнести вверх по лестнице и уложить на шёлковые простыни Елизаветы. Геральту пришлось долго массировать задеревеневшие мускулы, пока сжатые конечности наконец не распрямились; после он смыл водой из оставленного на комоде кувшина пот, кровь и грязь. Запястья, лодыжки и шею Лютика покрывали синяки от оков и верёвок; на бёдрах виднелись следы от ударов палкой, кровоподтёки и царапины. Геральт отыскал комнату Штепана, взял в сундуке белую рубаху, простые тёмные штаны и тёплый плащ. Ему была противна мысль, что он одел Лютика в одежду его похитителя, но мороз пока так и не отступил, а ему самому поделиться было нечем. Когда Лютик был чист и одет, Геральт прилёг рядом с ним и обнял, ненадолго, всего на несколько минут — чтобы почувствовать его дыхание, услышать биение сердца и вдохнуть его запах, всё ещё болезненный и недужный, но с едва уловимыми нотками, к которым Геральт давно привык. А потом Геральт поднял его, закинул на плечо лютню и зашагал к выходу из поместья, на ходу бросая Игни: на тяжёлые занавеси, на старые деревянные книжные полки, на картины, ведя огненную дорожку к бутылям с маслом и вином в кухне. За воротами он крепче прижал Лютика к себе и долго смотрел, как горит дом. Коллекция, стоимость которой в десяток раз превышала королевскую казну, обращалась в дым и пепел, а Геральт не испытывал ничего, кроме безжалостного ликования. Он не мог должным образом похоронить всех жертв Елизаветы, он не мог вернуть их домой, но он мог развеять их прах, освободить их. Убедившись, что поместье уже ничто не спасёт, он свистом подозвал Плотву. Он не сел верхом и не выпустил Лютика из рук — не самый разумный поступок, но сил действовать иначе он в себе не находил.

***

Спустя несколько часов, когда начала опускаться ночь, он остановился. Он пробыл в поместье всего одно утро, но ему казалось, что с рассвета прошла целая вечность. Лютик так и не пошевелился. Геральт устроил его на лежанке, разжёг костёр, вытащил хлеб, сыр и воду и стал ждать. Луна поднялась уже высоко, когда Лютик наконец проснулся. Его участившееся дыхание вырвало Геральта из полудрёмы. — Ты в безопасности, — прошептал он в темноту, не решаясь прикоснуться, надеясь, что звук его голоса подействует успокаивающе. — Лютик, всё хорошо, ты выбрался. Теперь всё будет хорошо. Тишина. В свете костра Геральт видел, как у Лютика на кончиках ресниц дрожат слёзы, но тот не поднял руки, чтобы их стереть. Он не просто смотрел на Геральта так, словно не знал его, он смотрел так, словно из его головы стёрли знания обо всех и обо всём. — Ты в безопасности, — повторил Геральт, но взгляд Лютика оставался бессмысленным. На следующее утро Лютик немного успокоился и даже съел из рук Геральта все кусочки хлеба и сыра. Он почти не дрожал от прикосновений, а иногда, казалось, льнул к руке, касавшейся его плеча или щеки. Иногда, судя по тому, как успокаивалось его сердцебиение, он был этим прикосновениям рад. Но Лютика в этой бессловесной, податливой оболочке человека не было. Принять решение было несложно, но если бы Геральта спросили, почему он решил поступить именно так, он не нашёл бы ответа. Он просто знал, что должен так сделать. Дорога до Каэр Морхена была тяжкой, раскисшая земля — почти непроходимой. Геральт отдыхал ровно столько, чтобы ни он, ни Плотва не свалились от изнеможения, надеясь, что оставшихся монет хватит на хлеб, и полагаясь на свои умения охотника поймать хоть бы и тощую по весне дичь. Лютик ехал верхом, когда Геральт сажал его на лошадь, сжимал пальцами поводья. Он шёл, если Геральт вёл его, ел и пил, если тот давал ему еду и воду. Он мылся по указке и позволил Геральту себя побрить. Он делал всё, что ему указывали делать, и Геральту хотелось верить, что это было отголоском приглушённой пока памяти, и Лютик чувствовал, что может ему доверять. Но видеть его таким послушным, таким тихим казалось неправильным, и Геральт знал, что на самом деле это говорило о пустоте, заполнить которую снова вряд ли удастся. Ему нужно время, — убеждал себя Геральт, в отчаянии, но исполненный надежды. Ещё немного времени. Он поймал себя на том, что в эти дни говорил больше, чем за все проведённые на Пути годы, но всё равно мало. Он разговаривал с Лютиком, как обычно разговаривал с Плотвой, рассказывал об услышанном, увиденном и сделанном. Если бы Лютик был здесь, по-настоящему был, вопросы сыпались бы из него без умолку, но он лишь молча покачивался в седле или безропотно тащился рядом, не замечая даже придерживавшей его руки. Весемира они встретили на середине ведущей к крепости тропы. Геральт придержал Плотву, когда лошадь Весемира, узнав их, громко приветственно заржала. — Забыл что-то? — спросил его Весемир, и слабая улыбка тронула уголок его губ. Геральт вдруг почувствовал себя непослушным ребёнком, которого вызвали пред строгие очи наставника за очередное озорство. Это чувство, по правде говоря, было ему хорошо знакомо. — Я нашёл своего… друга. Это бард, о котором я тебе рассказывал. Он нездоров, — сказал Геральт. Весемир взглянул на обмякшего в седле Лютика. Глаза у того были закрыты, рот приоткрыт. Тонкая струйка слюны стекала с нижней губы на грудь. — Ясно. — Нам нужно где-то остановиться, пока он не поправится, — произнёс Геральт, ясно слыша в своём голосе умоляющие нотки, но не в силах их заглушить. — Крепость всегда для вас открыта, — произнёс Весемир задумчиво и чуть мрачно. — Большую часть комнат я запер, коз отпустил на свободный выпас, но, думаю, парочку ты поймать сумеешь. Дров осталось совсем мало, но есть немного яблок и картошки в кладовой, с полбочки муки. Алкоголя ни капли — после твоего отъезда Ламберт всё допил. Тебе придётся отправиться на охоту. — Мы справимся, — сказал Геральт, испытывая странное облегчение от перечисления насущных вопросов, которое из уст Весемира вполне сошло бы и за разрешение остаться в крепости, и за благословение. Весемир помолчал. Поведи себя так кто-то другой, это можно было бы принять за нерешительность, вот только Весемиру она свойственна не была. — Геральт, — начал он медленно. — Да? — Иногда, после Испытаний, кое-кто из мальчишек… тело выживало, а разум — нет. Геральт заставил себя встретиться взглядом с золотыми глазами старого ведьмака. — Когда такое случалось, было милосерднее положить страданиям конец, — закончил Весемир неровным голосом, почти нежно. Рядом с ним Лютик лениво постукивал пальцем по луке седла. Он иногда так делал. Геральту нравилось думать, что это в такт музыке, которую Лютик слышал у себя в голове. — Не придётся, — сказал Геральт, и Весемир бросил на него внимательный, без осуждения, взгляд. — Не оставляй Путь надолго, — произнёс он. — Ему просто нужно время, — уверенно сказал Геральт. — Он сделал бы то же самое для меня. — Что ж, — Весемир покрутил в руке поводья, — это само по себе не так уж и мало, — он тронул пятками лошадь, двинулся вниз по тропе, и Геральт какое-то время смотрел ему вслед. Когда они добрались до вершины горы, Каэр Морхен, согретый за зиму своими обитателями, ещё хранил остатки тепла. Геральт толкнул тяжёлые двери, отвёл Плотву на конюшню, нашёл маленькую комнатку возле кухни, где Лютик мог бы спать, и каждое его действие наполняла надежда, хотя он и знал, что та чаще всего оборачивается ловушкой. — Это место было мне домом, — признался он Лютику, который сидел, ссутулившись, на скамье в обеденной зале, на том же самом месте, где Геральт его оставил, вытянув ноги и свесив руки вдоль тела. — Оно полно тяжёлых воспоминаний, но здесь безопасно. Лютик моргнул, не сводя с него глаз, и Геральт переплёл свои пальцы с его. Лютик уже перестал вздрагивать каждый раз, когда к нему прикасались, но от отсутствия реакции было не намного легче. — Здесь ты будешь в безопасности, — прошептал Геральт, свесив голову на грудь. — Столько, сколько тебе потребуется. Я обещаю, — он похлопал Лютика по руке. — Ты бы сделал то же самое для меня, — сказал он и вгляделся в лицо Лютика, надеясь увидеть хоть какой-то знак, что потерянная душа вернулась назад. Но голубые глаза оставались пустыми.

***

Сначала было темно, потом появился свет; холод сменился теплом; тишина наполнилась звуками: голос, шаги. Рука касалась его лица, рука обвивала его тело. Он не знал, что всё это значит. И снова прятался в тягучем тумане.

***

Чего-то не хватало, он знал. Была внутри него какая-то лакуна, но он не мог сказать, ни откуда она взялась, ни чем её заполнить. Он пил, когда перед ним появлялась вода, ел то, что ему совали в рот. Это было так легко, в этом абсолютном безразличии можно было раствориться, но где-то под сердцем как будто бы что-то зудело. Что-то казалось неправильным. Чего-то не хватало. Он закрывал глаза, чтобы обдумать эту мысль, и время ускользало сквозь пальцы быстрее, чем он мог уследить.

***

Он различал запах хлеба. Чувствовал под спиной холодный камень и чистое бельё на коже. Вдалеке кто-то что-то невнятно шептал. Он сглотнул, прочистил горло — звук неприятно резанул по нервам. Шёпот стих. Послышался звук шагов, потом перед ним возникла неясная фигура. Потянулось нерешительное молчание. — Ты… ты что-то сказал? — спросил голос, хриплый и усталый. Он смотрел в пол. Каменные плиты устилала солома. Его руки нервно вздрагивали на коленях. Он смотрел, как они двигались, сжимались, выламывались, не чувствуя, что это он управляет ими. Казалось, они существовали отдельно от него, кем бы он сам ни был, чьими бы глазами за ними не наблюдал. А голос ещё что-то говорил. Он поднял свои предательские руки к ушам, чтобы заглушить звук, и чьи-то тёплые пальцы сплелись с его, прервав движение. — Эй… эй, всё хорошо. Он закрыл глаза. — Не прикасайся ко мне, — прошептал он, и сам не узнал ни единого изданного звука. Это он? Этот шум издал он? Пальцы исчезли. Воцарилось долгое молчание. Когда он, моргнув, открыл глаза, то увидел, что на чьих-то бёдрах покоились чьи-то руки. Перед ним на коленях сидел мужчина. — Не буду. Лютик, я не буду. Лютик. Как цветок. Он уловил обрывок мелодии, эхо радостного гомона толпы, повернул голову, ища источник, но ничего не нашёл. Он снова повернулся и увидел чьё-то лицо. Бледное лицо. Золотые глаза. Белые волосы, которые не помешало бы вымыть. У него начали зудеть пальцы. И снова в сознании проплыло слабое эхо, словно послевкусие на кончике языка. Ему казалось, что он, брошенный тонуть в тягучем тумане, тянется к чему-то и никак не может достичь. — Не надо, — прошептал он, — просто… не надо. — Лютик, — позвал голос, но в ушах зашумела кровь, и он закрыл глаза и рухнул вниз. Он падал и падал и падал, в никуда, в ничто. Снова.

***

Казалось, он медленно поднимался с большой глубины на поверхность: его как будто окутывал тяжёлый мрак, не желавший его отпускать. Он сделал глубокий вдох. Он лежал на скамье, на большой, грубо вытесанной из дерева скамье, на большой, грубо сложенной из камня кухне. Перед ним у очага мужчина, которого он уже видел раньше, поворачивал над огнём вертел. К какому моменту относилось это «раньше» он сказать не мог, чувство времени для него было потеряно, вместе с памятью, пониманием и собственным именем. Но он осознавал каждый из этих пробелов, мог обвести пальцами форму образовавшейся внутри лакуны. Это было что-то новенькое. Должно быть, он издал какой-то звук, потому что мужчина замер и повернулся к нему. Янтарные глаза горели так же ярко, как огонь в очаге. Не человеческие то были глаза, и в нём всплыло какое-то смутное воспоминание. — Ты ведьмак, — сказал он. — Да, — ответил ведьмак, и черты его лица исказились, то ли болью, то ли надеждой. — Ты меня знаешь? Он покачал головой, снова впадая в оцепенение. Неужели он в плену? Ведьмаки — чудовища, в этом воспоминании он был уверен, хоть оно и казалось странно несправедливым, не соответствующим этому мужчине с серьёзным лицом и спокойным взглядом цвета золота. Он не мог найти этому объяснение. Он встал. — Я хочу уйти. — Куда? — спросил ведьмак. — Я не знаю. Отсюда. Один, — в нём билось лишь одно отчаянное желание: вырваться, сбежать, скрыться. Он покачивался на нетвёрдых дрожащих ногах, ждал, когда его остановят. Ведьмак снял вертел с огня. — Хорошо, — сказал он. — Я покажу дорогу, — ведьмак сделал несколько шагов, и он, спотыкаясь, двинулся следом, не уверенный, действительно ли он этого хотел. Он прошёл за ведьмаком через кухню, трапезную, коридор, вышел в огромную входную залу с высокими двойными дверями. Когда они остановились перед ними, ведьмак нахмурился. — Погоди, — сказал он, шагнул в сторону и вернулся с толстым тулупом и чёрной сумкой в руках. — Это тебе пригодится, — добавил, протягивая вещи. — Я не понимаю. Ведьмак вздохнул и распахнул двери. В лицо ударило морозным воздухом, и он осторожно переступил порог, вышел в покрытый инеем мощёный двор и… ох. Ох. Вид им открылся ошеломительный. Высокие серые стены окружали крепость, строгую, древнюю, а за ними высились, задрав увенчанные белым головы, древние-древние горы. Мир был неподвижен, небо сияло холодной, свежей синевой, в вышине парил орёл. Он почувствовал запах сосен, разобрал звук журчавшего где-то неподалёку горного ручья. Всё казалось острым и болезненно настоящим. Дыхание перехватило, и он прижал руку ко рту. — Что случилось? — встревоженно спросил ведьмак у него за спиной. Он почувствовал, как на плечи опустился тяжёлый кафтан и впервые ощутил пронизывающий холод. — Как же красиво, — сказал он, кутаясь в меховой воротник, запустил пальцы в густой, тёплый, чуть щетинистый мех грубо выделанной шкуры. — Разве не красиво? — Хм, — ведьмак придвинулся ближе, встал рядом, но соглашался тот с ним или нет, он не различил. — Холодно только. Всё ещё хочешь уйти? — Я… да, — сказал он, потому что ему было важно знать, что он может это сделать. Ведьмак кивнул и протянул ему чёрную сумку. Футляр. — Ты точно захочешь взять её с собой. Он взял футляр. Тот не был тяжёлым и удобно ложился в руки. — Что это? Вздох. — Твоя лютня. Это было похоже на вспышку звука или яркого света; что-то резко появилось и тут же истаяло без следа, и он вдруг понял, что стоит на коленях на холодной земле, перед ним лежит раскрытый футляр, а его пальцы дрожат над роскошным лакированным деревом. Он прошептал: — Лютик. — Да, — кивнул ведьмак. — Это моё имя. — Да, — ведьмак присел на корточки по другую сторону от раскрытого футляра, не сводя с него глаз, не опуская руки, словно хотел уберечь кого-то от падения, вовремя подхватить. — Я был… Была какая-то песня, — проговорил он. Он. Лютик. Он. Какая-то мелкая деталь всё никак не вставала на место. — Лютик писал песню. Ведьмак издал низкий, полный страдания звук. — Песня ей не понравилась, — прошептал он, и его начала сотрясать крупная, сильная дрожь. Ведьмак осторожно закрыл футляр, взял его за руки, и он — Лютик — может быть, он и есть Лютик — упал вперёд, и его подхватили, прижали к твёрдой груди. — Я устал, — прошептал он в эту грудь, медленно моргая. И услышал над собой рокочущий голос: — Так отдохни ещё немного, — голос отозвался в нём эхом, и он уснул.

***

Он бежал по бесконечному коридору, мимо изысканных портретов, на которых была изображена одна и та же женщина, красивая, жестокая, улыбавшаяся ему. Он терял драгоценное время, силы, рассудок. И знал, вернее чем наверно, что если он упадёт, то больше никогда не поднимется.

***

— Лютик! Он вздрогнул, проснулся, яростно оттолкнул лежавшую на его плече руку, содрогнулся всем телом, вскочил и пришёл в себя, тяжело, отрывисто дыша. Он стоял у кровати в комнате с высоким потолком, пустой, если не считать кровати и камина. Геральт стоял на коленях на постели и смотрел на него. Лютик в жизни никому так не радовался. — Геральт, — сказал он и увидел, как ведьмак окаменел и медленно выдохнул, как иногда делал, приняв один из своих целебных эликсиров, словно разом отступила боль. — Боги милостивые, Геральт, как же я рад тебя видеть. Она безумна, эта женщина безумна, ты должен вытащить меня отсюда, — он начал с беспокойством озираться, боясь, что его могут услышать. Но обстановка в комнате была неправильной: грубые, грязные каменные плиты под ногами, шерстяные одеяла на постели. Это место не могло быть домом знатной аристократки. — Елизаветы здесь нет, — заверил его Геральт. — Всё хорошо, — слова показались знакомыми. Если сосредоточиться, Лютик мог услышать их смутное эхо, ускользающее воспоминание, слова, повторяемые снова и снова, пока они не потеряли всякий смысл. Он чувствовал себя потерянным, раздробленным на куски. В картине, сложенной из фрагментов, не хватало нескольких кусков. Он неуверенно подошёл к окну, но не увидел ничего, кроме гор, простиравшихся, насколько хватало глаз. — Где мы? И как мы здесь оказались? И почему я не помню, как сюда попал? И… Геральт встал рядом, не прикасаясь, но на тоненьком волоске от прикосновения. Лютик повернулся к нему, попытался прочесть ответы в непроницаемых глазах, но, как всегда, не вышло. — Мы в Каэр Морхене, — медленно произнёс Геральт. — В крепости Школы Волка. Здесь я вырос, здесь я был… создан. Это единственное безопасное место, которое пришло мне в голову. — Зачем нам было нужно безопасное место? — спросил Лютик, уверенный как в том, что ответ ему не понравится, так и в том, что Геральт ему не солжёт. — Тебе нездоровилось, — Геральт отвёл глаза. Вздохнув, Лютик вернулся к кровати, жестом пригласил Геральта сесть рядом. У него страшно ныли ноги, понял он, пытаясь устроиться с удобством, пробежал по ним пальцами, нащупал рубцы. Чернота, чернота, потом яркая, как падающая звезда, вспышка боли и снова чернота… — Лютик, — позвал Геральт. — Эй, эй, тише. Он ревел, как ребёнок, всхлипывая и задыхаясь, слёзы текли по лицу, в горле сипело и булькало, в груди было больно от рыданий. Он даже смутиться не успел — Геральт обнял его крепкими, тёплыми руками, и это не было сном, и Лютик с воем уткнулся ему в плечо. Внутри поселилось жуткое чувство, что это был не первый раз. — Мне кажется, — выдавил он спустя некоторое время, высвободившись из объятий Геральта и вытерев дрожащими руками щёки, — что «нездоровилось» не самое точное слово. — Хм, — согласился Геральт. — Тебе просто нужно было немного времени. Прийти в себя. Вернуться. Лютик задумался. Осознать своё собственное, пусть и временное, исчезновение было тяжело. Словно он умер, а потом снова ожил. — Прости, — проговорил он. — Не за что тут просить прощения, — резко сказал Геральт. — Ты был ранен, ты ещё не до конца исцелился. — Я не помню, — Лютик беспомощно взмахнул рукой, указывая в пустоту. — Я почти ничего не помню. Поместье… глаза Елизаветы… а потом… заполненное пустотой ничто. Пустота в пустоте. Боль. Наступило долгое молчание. — После Испытаний ты забываешь о боли, — в конце концов, произнёс Геральт. — Ты помнишь, что боль была похожа на смерть, но не само испытанное ощущение. Ты бы сошёл с ума, если бы помнил. Это случилось с каким-то другим человеком, и этот человек умер, а ты выжил. Иногда ты вспоминаешь, что ты в тот момент чувствовал, и от этого становится тяжко, но это всего лишь… воспоминание о воспоминании. Так лучше. Ты помнишь шрам, а не рану, от которой он остался. Это и есть исцеление. — Тебе ли не знать, — сказал Лютик, но в его голосе не было ни злости, ни гнева. — Мне ли не знать, — согласился Геральт. — Поверь, так оно и будет, вот увидишь.

***

Продолжать жить после случившегося с тобой кошмара и ничего о нём не помнить было странно. Они выбрались из поместья больше недели назад, так сказал ему Геральт, но Лютик не помнил ни одного прошедшего с этого момента дня. Он чувствовал себя так, словно кто-то распорол полотно его жизни надвое, на «до» и «после». Когда-то его жизнь была наполнена смехом, музыкой и сумасбродствами. Сейчас всё вокруг стало тише, скучнее, как будто из мира исчезли составлявшие самую его суть звуки и цвета. Время всё так же ускользало от него, ему снились сны, которые он не помнил, но от которых пробуждался, хватая ртом воздух. Геральт тенью скользил по гулким, заброшенным залам крепости, стараясь чем-то себя занять, чинил доспехи и одежду, следил, чтобы не было недостатка в еде. Он был бесконечно осторожен. Никогда раньше он не обращался с Лютиком так, словно тот может сломаться. В глубине души Лютик знал, что он должен сгорать от любопытства, засыпать Геральта вопросами о ведьмачьем детстве, исследовать каждый уголок Каэр Морхена. И это желание теплилось где-то глубоко в нём, но было так мало, что от него легко было отмахнуться. Иногда он всё же бродил по крепости, по её галереям и тёмным коридорам, заглядывал в библиотеку со сводчатым потолком. Изредка Геральт следовал за ним — если считал выбранный путь опасным. Лютик чувствовал присутствие за спиной ещё одной тени: тишина обретала чуть иное звучание. Может быть, на его настроение влияла крепость. Сами камни здесь казались напитанными тяжестью потери и заброшенности. Если бы он решился спеть о Каэр Морхене, то выбрал бы панихиду, торжественную и тягучую. Укрыться от наполнявшей крепость и его самого скорби он мог, лишь вскарабкавшись высоко на внешние стены, где воздух был чист и откуда открывался вид на горы и долины. Лесам, ручьям и орлам не было дела до того, что с ним произошло. В этой мысли покоя было больше, чем в компании Геральта и неуверенности его жестов и взглядов. В один из дней, последовавших после его пробуждения — лучше, пожалуй, не скажешь, долгие блуждания увели его вниз по винтовой лестнице в череду холодных подвалов. В большей части помещений было пусто, в некоторых на полу валялись осколки стекла, в других вдоль стен были выстроены в ряд столы. Лютик не сразу догадался, куда попал, пока не отыскал нечаянно остатки алхимической конструкции. Именно здесь и проходили когда-то Испытания. Неудивительно, что Геральт в этот раз за ним не пошёл. Он никогда о них не рассказывал, разве что упоминал вскользь, но Лютик знал, сколько муки за ними скрывалось, сколько смертей. Он вздрогнул и развернулся, поспешив прочь так быстро, что задрожали мускулы ног. Он проходил комнату за комнатой и почти мог различить наполнявшие их когда-то крики. В последнем переходе, ведущем к выходу, он перешёл на бег. Подбежав к двери, за которой скрывалась лестница, он рванул её на себя всем телом, но она не открылась. Отступив на шаг, он уставился на неё непонимающим взглядом, попытался ещё раз. Дверь была заперта. Дверь не должна была быть заперта. Курва. Курва. Он зажмурился, а потом замолотил по двери кулаками, факел выпал у него из рук, покатился по полу, зашипел. Свет исчез. У него подкосились ноги, и он рухнул без сил на камень, свернулся клубком, обхватив трясущимися руками голову, заставляя себя сосредоточиться на прикосновении плоти к плоти. В конце концов, его нашёл Геральт, но к тому времени Лютик уже почти ничего вокруг себя не замечал. Только слабый свет язычков пламени на ладони Геральта, мягкое прикосновение пальцев к волосам. Путь из подвала до кухни он запомнил короткими вспышками: рваные повороты винтовой лестницы, резкий переход от мрака к дневному свету. — Дверь была заперта, — проговорил он, задыхаясь на каждом слове. — Она застряла, — сказал ему Геральт. — Она не заперта. Её никогда не запирают. — Геральт, — произнёс Лютик, но когда Геральт вопросительно посмотрел на него сверху вниз, не нашёл, что ещё сказать. Он закрыл глаза, замычал какую-то мелодию и, позволив Геральту уложить его на деревянную скамью, вцепился в грубый край одеяла. Он дышал медленно, вдох-выдох, вдох-выдох. Рука Геральта лежала у него на плече — ободряя и в то же время давя многопудовой тяжестью. — Я сломан и сломлен, — сказал Лютик спустя какое-то время. Он лежал, уперев макушку в деревянную спинку скамьи, Геральт примостился на краю, у его согнутых в коленях ног. — Я не мог выбраться, было темно, и я просто обезумел от страха. Я даже говорить не мог. Курва. — Тебе нужно время, — сказал Геральт, помолчав. — Ты научился испытывать бесконечный страх. Теперь тебе предстоит разучиться. — Как когда-то тебе? — с горечью спросил Лютик. — Должен сказать, что избавление от эмоций сейчас звучит не так уж и плохо. Геральт не ответил, но рука на плече Лютика сжалась, в очередной раз доказывая, что чувств и эмоций в Геральте было через край, и вполне себе понятных. Не то чтобы Лютик в этом сомневался. — А может, тебе это нравится, — продолжал он. — Может, тебе нравится, что я молчу и делаю то, что ты мне велишь. Может, тебе понравилось указывать мне, когда есть, когда срать, когда спать. Геральт чуть наклонился вперёд, перекатил Лютика на спину, чтобы поймать его взгляд. Выражением лица он больше походил на каменную статую, только в уголках глаз чуть проступило напряжение. — Глупости не говори, — сказал он. Лютик моргнул. — Я дурак и заноза, — напомнил он, не сводя с Геральта глаз. — Я не только говорю глупости, но и без конца их совершаю. А теперь я ещё и бесполезен. Ты должен быть на Пути, спасать людей и убивать чудовищ. — Я спас тебя, — сказал Геральт. — И убил пару чудовищ. Всё, как по написанному. И вполне, я бы сказал, успешно. Смех вырвался у Лютика из лёгких и не прекращался, пока тот не начал сипеть. Геральт позволил себе лёгкую довольную ухмылку и, протянув Лютику руку, помог ему сесть. Лютик провёл ладонью по щекам, стёр подсохшие, стягивавшие кожу дорожки слёз и издал ещё один слабый смешок. — А если серьёзно, Геральт, зачем ты это делаешь? — Ты ведь сделал бы то же самое для меня? — спросил Геральт. Он как будто нервничал, словно в нём жили сомнения, какой ответ он услышит. — Разумеется, я сделал бы то же самое, — Лютик был слишком измучен, чтобы подобрать красивые слова. — Я пожертвовал бы ради тебя всем. — Ну вот тебе и ответ, — твёрдо сказал Геральт. Он смотрел на Лютика так, словно других объяснений не требовалось, а Лютик, перелистав в голове воспоминания об их путешествиях — о том, как Геральт охотился, чтобы ужин был сытным, как прижимал к себе Лютика в холодные вечера, как прикрывал его от любой опасности; о том, как Лютик хитростью и невинным обманом заманивал Геральта на постоялые дворы и бани, как подсовывал ему не просвечивающие от дыр рубахи, как выжимал из кошелей своих слушателей все, до единой, монетки — потянулся к Геральту и поцеловал его. Губы у Геральта были холодными и сухими, а поцелуй — целомудренным и коротким, и всё же в голове снова зазвучала музыка. Когда Лютик отодвинулся, Геральт выглядел так, словно его несколько раз крепко огрели по голове. — Лютик, — ошеломлённо выдавил он. — Я ведь не ошибаюсь, скажи? — забеспокоился вдруг Лютик. — Если я готов пожертвовать ради тебя всем, и это взаимно, то значит, я не ошибаюсь? — В чём не ошибаешься? — спросил Геральт, он был по-прежнему смущён, растерян, выглядел слегка насторожённо, и Лютик заставил себя улыбнуться. — Я люблю тебя, — сказал он. — То, о чём мы говорим, это любовь. — А-а, — протянул Геральт медленно, как будто эта мысль никогда не приходила ему в голову, но его руки словно сами собой потянулись к Лютику, и он крепко сжал его в объятиях. И Лютик, больше не сдерживаясь, прижался к нему и кажется, впервые после темницы Елизаветы почувствовал собственный вес и объём, почувствовал себя существующим и живущим.

***

Несколько дней спустя Геральт понял, что они с Лютиком начали придерживаться приятного в своём однообразии распорядка. Они просыпались поздно и ещё долго лежали в постели, прижавшись друг к другу. Иногда целовались, иногда не только, но чаще просто лежали — неподвижно, наслаждаясь спокойствием и умиротворением, которое дарили тепло кожи, звук дыхания и ровное биение сердца. Они гуляли по лесу, и Геральт ставил силки на зайцев, а однажды подстрелил на охоте оленя. Они жарили мясо в очаге на кухне, и как-то раз Лютик даже попытался испечь хлеб, но преуспел разве что в создании пушечного ядра редчайшей прочности. Геральт латал и чистил свои доспехи. Лютик настраивал лютню и играл мелодии — сложные упражнения без слов. Геральт ни за что не вспомнил бы, когда ещё чувствовал себя таким отдохнувшим, а счастливее он, пожалуй, никогда и не был. Он позволил себе задуматься над словом «счастье», а потом остаток утра бегал кругами вокруг крепости. Но когда он вернулся, Лютик просто улыбнулся ему, широко и открыто, похлопал приглашающим жестом по ковру, на котором сидел, и всё вдруг показалось таким несложным и много легче, чем всё, что он в своей жизни знал. И всё же он чувствовал, что весна медленно вступала в свои права. Вдыхая запах тепла и свежести, прислушиваясь к птицам и мелким грызунам, становившимся всё активнее, Геральт понимал, что уже скоро они двинутся в путь, и знал, что ничего плохого в этом нет. А ещё он испытывал глубокую благодарность. К крепости, одновременно любимой и ненавистной, — за то, что подарила приют и убежище. К Катарине — за то, что своим горем помогла ему спасти Лютика и избавить мир от ещё одного чудовища. Надо будет заглянуть к ней, когда они будут проходить мимо её деревни. Геральт не очень-то ждал этой встречи, но иначе поступить тоже не мог: бедная девушка заслуживала знать, что случилось с её братом. Оплакать его и исцелиться от скорби. И к Лютику, который лишь вступал на путь исцеления. Его взгляд временами становился пустым и потерянным, он всё ещё просыпался, дрожа и пытаясь ухватить за хвост ускользающее от него воспоминание — воспоминание, которое он, наверное, так никогда и не вспомнит. Но ему хватило силы, чтобы вытащить себя из бездны, мужества, чтобы понять то, чего не в силах был понять Геральт, и храбрости дать этому кошмару имя. Когда Геральт возвращался с охоты или тренировки и видел Лютика, склонившегося над лютней, хмурого, окружённого листами бумаги и пергамена, исписанными, перечёркнутыми, смятыми, когда Лютик поднимал голову, и при виде Геральта его глаза начинали сиять ярче… Геральт видел, что его бард снова с ним, и чувство, которое он при этом испытывал, было знакомым, желанным и правильным. Однажды вечером, после ужина, они задержались на кухне, и Лютик вдруг прочистил горло и произнёс: — Я сейчас тебе кое-что скажу, и ты непременно начнёшь переживать и волноваться, но я просто… доверься мне, хорошо? И ничего не говори. Геральт наклонил голову набок — он уже начал переживать и волноваться. Лютик весело усмехнулся, словно мог точно сказать, что Геральт чувствовал, потянулся в сторону и подхватил прислоненную к столу лютню, положил её себе на колени. — Я всё пытался вспомнить песню, которую написал, — он вытащил из кармана пачку исписанных страниц. — И, кажется, это наконец получилось, может быть, неточно и лишь приближённо к оригиналу, но я сомневаюсь, что когда-нибудь вспомню больше, — он помолчал, глядя на Геральта с кривой усмешкой. — Я отчётливо слышу, как ты сейчас думаешь, что это ужасная затея, но я должен был попытаться. Я не могу толком объяснить зачем. Мне нужно исполнить её ещё раз, а потом я её сожгу, и тогда всё наконец закончится. Геральт знал, что на самом деле всё было не так просто. И Лютик это тоже знал. Но и важность ритуалов никто из них оспаривать не стал бы. Иногда для того, чтобы создать иллюзию оконченности, нужно было провести черту после одного события, отделив его от последующих, а иногда, чтобы начать исцеляться от пережитого кошмара, нужно было поверить, что он закончился. Поэтому Геральт кивнул в знак понимания, терпеливо ожидая, пока Лютик настроит свой инструмент, вглядится в ноты и начнёт. Песня не была похожа ни на одну, выходившую из-под пера Лютика, хотя Геральту не хватило бы словарного запаса, чтобы объяснить все различия. В сложной, громоздкой мелодии ноты, торопливые, дисгармоничные, смешивались и наскакивали друг на друга. Слова текли в совершенно другом ритме, ровном и сладком, не совпадавшем с мелодией ни в чём. Песня воевала сама с собой: внешне красивая и какофонически агрессивная, неправильная внутри. Это было очень умно придумано, предположил Геральт, но он ненавидел каждую минуту короткого исполнения. Когда оно наконец закончилось, Лютик испустил протяжный вздох и опустил лютню. Он собрал листы вместе и смял их в тугой комок. — Ну? — спросил он. — Что скажешь, Геральт? Хотя бы в трёх словах. Геральт задумался. — Рад, что дело сделано, — буркнул он, в конце концов, и Лютик рассмеялся. — Я тоже. Думаю, мне это помогло. Правда. — Тогда и этому я тоже рад, — он вытянул руку, и Лютик вложил в неё смятый комок. — Не желаешь оказать честь? Горело весело и быстро. Всего и нужно было — сложить пальцы в Игни и удержать пламя на ладони. Когда Геральт, сжав в кулаке пепел и чувствуя, как слабо пульсирует, исцеляясь, обожжённая кожа, поднял глаза, он увидел, что лицо у Лютика прояснилось, словно с него и впрямь сняли неподъёмную тяжесть. Он смотрел на Геральта с глубоким выражением любви. В ответ Геральт вопросительно приподнял бровь. — Ничего, — проговорил Лютик. — Разве вот только… мне невероятно повезло с музой. — Хм, — Геральт пожал плечами, чувствуя себя немного неловко. Улыбка Лютика стала шире. — Что ты скажешь на то, чтобы завтра отправиться в путь? Думаю, пора. — Если ты уверен, — ответил Геральт, и Лютик потянулся к его руке, крепко сжал. — Ты спасаешь людей и убиваешь чудовищ, — сказал он. — Ты будешь заботиться обо мне, что бы ни случилось. Да, я уверен. — Что ж, — Геральт склонился к нему, поцеловал, — а ты будешь заботиться обо мне. Что бы ни случилось, — глаза у Лютика были полны жизни, и он ответил на поцелуй с той же страстью, которую вкладывал в музыку, и Геральт знал, с уверенностью, которую испытывал очень редко, что ни одно чудовище не смогло бы сейчас причинить им боль.