Залечь на дно в Накано

— Ужин подан, — сказал гуль, не утруждаясь оттащить мертвое тело от края котлована. Он быстро, не сдержавшись, слизнул кровь с пальцев, но больше ни к чему не притронулся.   Пару секунд ничего не происходило, а потом от стен швейной фабрики «Камаэ» отделились по меньшей мере четыре тени. Словно они с самого начала были тут. И это выглядело жутко. Не широкие капюшоны, надвинутые на их лица, не то, как они двигались, – плавными, скользящими шагами, точно в мультике, – а повисший в сырой ночной тиши факт, что они все видели и совсем не попытались помочь несчастной девушке.     — А мне нравится, когда они кричат, — одна из теней вдруг немного наклонила свой капюшон, проводя по стене ногтями. Мрак испуганно разбежался в стороны от высеченных из кирпичей искр. — Ты повеселился один, Гиру. И совсем ничего нам не оставил.   Ленивый мужской голос плавной змейкой полз по внутреннему двору, забираясь в каждую ямку и трещинку в старой бетонной стяжке. Пары глаз одна за другой, как лампочки гирлянды, загорались красным по мере того, как тени обступали Йорико.   Гиру повел плечом.   — Еда есть, нас никто не видел, остальное не имеет значения. Теперь это наша новая реальность.   — Хочешь, чтобы мы ели все вместе? — еще один гуль, самый нетерпеливый, присел на корточки перед телом, с жадностью всматриваясь в раны через разорванную одежду. В толстовке и кедах, он напоминал ребенка, увидевшего на улице мертвую собаку и остановившегося, чтобы поглазеть. — Мы похожи на семейную пару? — нежно проворковал он и вдруг закрыл глаза девушки, а после задрал капюшон к своим товарищам: — Она так смотрит, я сейчас заплачу!   Совсем недавно Йорико Судзи скучала за барной стойкой и нещадно тыкала коктейльной соломинкой ломтик апельсина, представляя, что это Ито Курамото, и твердя себе, что у нее еще все впереди, а теперь ее мертвое тело оценивали голодные гули.    — Поделите сразу, если вы брезгуете, — пренебрежительно процедил Гиру и, не глядя ни на кого, отошел в сторону.   Он не претендовал на свою добычу, но все равно столкнулся с недовольством – возможно, как раз из-за того, что не претендовал.   — Думаешь, ты теперь главный? — первая тень оторвалась от других, чтобы сделать к нему несколько шагов. Глаза под капюшоном вспыхнули вызовом, а когда гуль заговорил снова, в его рту стали различимы нечеловечески острые клыки. — Ты не Косатка, чтобы мы тебя слушались.   Гиру сорвался с места так стремительно и внезапно, что не прошло и секунды, а он уже сжимал зарвавшегося гуля за грудки и совался ему в лицо своим. Длинные темные волосы торчали во все стороны, словно Гиру ударило током.   — Не нравится – вали отсюда, — прошипел он и резко встряхнул гуля, но, опомнившись, тут же разжал обе ладони, так что гуль покачнулся. И Гиру понизил голос на октаву мрачнее и таинственнее: — Если хочешь, конечно, повторить судьбу Ризе.   Что бы ни значили эти слова, из горла его оппонента мигом вырвался тихий гневный рык.   — А я бы не стал отметать вариант уйти, пока у нас еще есть такая возможность, — сказал прежде молчавший гуль, и они оба на него обернулись.   Он склонялся над котлованом, упираясь ладонями в колени, и беззвучно шевелил губами, будто что-то прикидывал в уме. Кровь девушки, смешавшись с водой из лужи, неспешно стекала вниз, поблескивая в ночи, как разбавленный мазут. На самом дне были проложены толстые водопроводные трубы, укрытые от непогоды брезентом.    — Лючи как всегда горячится, — мягко улыбнулся он, поворачиваясь к своим собратьям. — Но зачем все это, если мы правда можем взять и уйти отсюда? Геройство – это не про меня, да и не про всех вас, давайте говорить честно. А то, что случилось с Ризе, – лишь нелепый несчастный случай. Каждый из нас достаточно силен, чтобы получить территорию в любом другом месте.    Над старой полуразрушенной фабрикой зависла удушающая тишина. Гули переглянулись. Даже последний, меньшего роста, чем остальные, единственный, кто безмолвно продолжал стоять в отдалении, внимательно всех осмотрел.   — Что-то поздно ты засобирался, старичок, — недоверчиво прищурился Гиру, отставив одну ногу для большей опоры.    — Косатка так и не вмешался.   От этого емкого замечания Гиру перекосило, он уже открыл рот…   — Косатка нас предал, — отрезал гуль, сидевший у тела Йорико. Он так и не смог от нее отлипнуть и теперь перебирал пальцами тускнеющие, но все еще яркие и очень красивые волосы. Казалось, еще немного и он посадит девушку себе на колени, как куклу. — Это произошло не вчера и не сегодня. Признайтесь уже себе. Но я не стану бежать, — он печально вздохнул, немного наигранно, и снова накрутил на палец прядку волос Йорико. Лючи взглянул на Гиру. — Крыс не жалуют охотничьими угодьями.   Лючи почесал нос, чтобы скрыть свой смех, и прислонился спиной к стене.     — Я не собираюсь вас бросать, — гуль у котлована развел руками в стороны. — Но мы должны твердо оценивать все риски. Иногда лучше загаситься, — заметил он, но настаивать не стал, увидев, что собратья не поддерживают эту идею и вот-вот вспыхнут как сухой хворост.   — Лично я не верю, что Косатка, — это имя, в отличие от всех остальных, Гиру произнес с особым придыханием, — позволит нас убить. Пока еще рано делать такие выводы.   Кто-то издал хрюкающий звук, выражающий сомнение.   Заморосило. Самый маленький гуль, похожий на щуплого мальчика-подростка, запрокинул голову к небу. Луна была круглой и желтой, как наклейка, которую придавали большим пальцем к бархатному небу, и висела за фабричной вышкой, словно театральный задник.   — А даже если и позволит… — тут Гиру сжал зубы так, что скулы заиграли, он смотрел куда-то себе под ноги. — Если мы не хотим уходить. Значит, надо сделать так, чтобы ушли они.    С этими словами он вдруг подтолкнул мелкого гуля к телу – с силой, но аккуратно, как старший брат. Под капюшонами у обоих ярче заалел какуган, когда ладонь гуля, державшего Йорико, с чавкающим звуком нырнула в девичью грудную клетку и достала наружу еще теплое, блестящее от крови, навсегда остановившееся сердце. Может, он и хотел съесть его сам, но лидерство Гиру, пусть и непризнанное, никем не оговоренное, но такое же понятное и естественное, как луна на небе, не позволило ему этого сделать.   — Проявим гостеприимство, — Гиру передал сердце Йорико своему мелкому собрату. Дождь усиливался, темными каплями скользя с его руки на землю.   Единственный фонарь во дворе, перед тем как погаснуть под брошенным в него камнем, осветил с треском рвущиеся сухожилия, словно несколько пар рук ломали жареное куриное крылышко, а не человека, и маленький, тонкий рот, обреченным рывком сомкнувшийся на предсердии.   Агнцу перед закланием всегда полагалось лучшее.      Даже монстры это знают.  

* * *

  Кровь с асфальта уже успело смыть, когда появились другие гули. Их было больше в разы. В лужу наступил чей-то ботинок, потом – другой, потом – еще, еще. Все лица закрывали одинаковые белые маски, в прорезях которых настороженно поблескивали глаза. Они выходили из сырой черноты переулков, бесшумно соскакивали на землю с перекладин разбитых фонарей, отрывались от стен так, что казалось: ночь не хочет отпускать их – полы черных плащей тянулись за каждым по земле, словно мрак был липкой субстанцией, способной стекать со спин. Никто не издавал ни звука. Поминутно оглядываясь, гули шли по заброшенной промышленной зоне, неосвещенной и никем не охраняемой. Когда путь им перегородили ворота с табличкой, тот гуль, что шел впереди всех, приподнял на ладони ржавый навесной замок. Уже через секунду ржавчина с шипением оплавилась. Языки огня насыщенного темно-синего цвета, как на конфорке горящего газа, поднялись от его пальцев и опутали весь замок, пока металл полностью не стек гулю под ноги. Огонь сверкнул в последний раз и утонул в темных безжалостных глазах. Ворота колыхнулись на ветру. Двое фигур, не дожидаясь команды, отделились от толпы и развели ставни в стороны, раскрывая перед главным гулем пустой двор. Тот отряхнул руку, надел на нее черную кожаную перчатку и прищурился, вглядываясь внутрь. А потом коротко махнул остальным. Аогири вошли на территорию швейной фабрики и тут же рассыпались, разбежались в разные стороны, как полчище громадных тараканов. Пока они блокировали каждую увиденную дверь, их главарь медленно подошел к основному зданию, жадно ведя закрытым кроличьей маской носом. Наконец, остановившись, он наклонился к темному окну на первом этаже. — Тук-тук, есть кто дома?   — Аято-сан, здесь никого нет.   Как будто он сам этого не видел.   Аято бродил по мрачному, воняющему сыростью заводу, среди поваленных стеллажей, кусков разрушенных стен и битого стекла, пинал мелкие обломки и время от времени оборачивался, когда очередная маска подходила к нему с докладом.   — Тут чьи-то кости, посмотри. Может они начали жрать друг друга от безысходности?   Аято склонился над обглоданными до основания останками и приподнял брови.   — Это человеческие, — равнодушно произнес он и вскинул голову, оглядывая закрытые масками лица. — Ну чего вы туда-сюда, туда-сюда! Дрочеры! Обыщите каждый этаж, если надо – каждый куст в дворе. Я не хочу проторчать здесь всю ночь! Местечко напоминало локацию для дешевого и тупого фильма ужасов. Темно-синее небо, черная аллея деревьев под окнами, все такое заброшенное, что даже противно, словно местный пейзаж тебя проглотил и теперь медленно-медленно переваривает, еще ни черта непонятно, где тут вход-выход, и за одежду обязательно все время что-то цепляется. Казалось, вот-вот схватят и располосуют насмерть, чтобы кровь хуярила и… Вот только Аято сам кого угодно захуярит.   Это на словах все такие смелые, а чуть что – сразу в норку.   Где же тогда эта норка, если не здесь?..   — А это что за хрень? — три гуля с животрепещущим интересом обступили покореженный станок у лестницы. Непонятно, что он делал и как работал, но они вылупились на него так, словно ждали, что он сейчас начнет танцевать или предлагать им свежезаваренный эспрессо. Идиоты. Аято с радостью бы выпроводил всех их по домам, если бы каждый корпус пустой фабрики не вонял смертью. Так сильно, что рот наполнялся невольной голодной слюной. Можно было закрыть глаза и представить, как вокруг смыкаются стены больничного морга. Таких совпадений не бывает. Это все равно что бросить монетку с верхушки небоскреба и попасть в горлышко бутылки.   — Я слышу что-то на крыше, — сказал голос сверху.   Аято задрал голову.     Банджо. Замер на лестничном пролете между вторым и третьим этажом, только одежда слабо колыхалась от сквозняка. Он больше не носил противогаз и ничем не отличался от остальных, но Аято всегда различал его в толпе, даже не принюхиваясь, – по исходящему от него тихому, задушенному гневу.   Аято готов был биться об заклад, что в сладких снах Казуичи Банджо не единожды представлял, как откручивает ему голову.   — Идем.   Он толкнул шкаф перед собой, чтобы сразу перемахнуть с него на лестницу через кучу сваленного хлама, и в просвете под окном закружилась пыль. По полу покатились катушки заплесневелых ниток. Кто-то даже поднял одну и вынес на свет. Банджо, пес на коротком поводке, верно ждал своего хозяина. На полпути Аято вдруг смахнул рукой грязь и паутину с участка стены и ухмыльнулся. Там обнаружился застарелый отпечаток окровавленной ладони.   Они с Банджо посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, одновременно пошли вверх по лестнице.   Волосы Аято, такие черные, что аж с просинью, скользнули на глаза, розовые от напряжения уши настороженно двигались, точно два локатора, – туда-сюда. Он слышал все: хруст камней под ногами, скрежет крыс в станке, у которого топтались его ребята, лязганье тяжелых металлических ворот на ветру, сопение пригревшейся под машиной собаки и чье-то дыхание там, над потолком, мелкое и прерывистое.   Приложив палец к губам, Аято подтолкнул свободной рукой люк, ведущий на крышу. Чвякнуло, крышка поднялась, и Банджо мигом отпрянул назад, сдавленно заругавшись. Он чуть не грохнулся с узкой ступеньки, и его трепыхания бликами отразились в идеально круглом масляно-черном глазу, который уставился на них с крыши.   Нос к носу они столкнулись с безобидной вороной, и Аято негромко засмеялся. Из кроличьей маски его смех звучал глухо, как из консервной банки. Разозленный Банджо замахнулся на птицу, и, недовольно нахохлившись, она скрылась из виду.   На крыше одиноко гулял ветер. Стайка встревоженных ворон прыгала по вентиляционной шахте. И ни души больше. Одна за одной вороны степенно удалялись на крышу другого корпуса завода, где их не донимали нежданные гости. На фоне большой желтой луны они были похожи на летучих мышей с хэллоуиновских открыток. В низине, в настоящих печенках Токио, далекие разноцветные огни городской суматохи, растянувшиеся выше горизонта широкой полосой, казались арктическим северным сиянием, которое Аято видел недавно по телевизору.   Он мрачным взглядом проследил полет одной из птиц. Слабый свет серебром подсвечивал многочисленные застежки и заклепки на его куртке. Банджо все еще оглядывался по сторонам, но и без этого было ясно, что на крыше тоже никого нет.   Трусы.   Жалкие трусы.   Снизу бахнуло, раздался топот ног, отрывистые голоса, и в люке показались запыленные головы.   — На последнем этаже чисто!   Вслед за Банджо и Аято на крышу вылезло еще несколько гулей Аогири. Хулиганистый ветер мигом сорвал капюшоны с их голов. Вороны засуетились интенсивнее, захлопали крыльями и подняли хвосты.   — Ка-ар! Кгаа-р!   Аято сощурился под особо сильным порывом.   Он еще напряг слух, подошел вплотную к заграждению и, сняв перчатку с руки, провел по пыльному поручню пальцем. Поднес ладонь к глазам. Не успел он подумать, почему птицы не выглядят так, словно только что проснулись, как от темной стены фабричной вышки оторвался кусок и рухнул прямо на Аято.   — Аято-сан! — вскрикнул один из гулей, перегибаясь через заграждение, но его командира уже утянули в черноту две руки, так же, как русалки из легенд утягивали моряков из шлюпок, чтобы утопить в морской пучине.   — Они тут! — вдруг заорал другой гуль, показывая куда-то в сторону пальцем. Он неистово сверкал глазами и по-змеиному стрелял языком. — Их тут четверо! Нет, семеро!   Но Аято ничего этого уже не слышал. В его ушах звенело.   Не видел – мир перевернулся безумным калейдоскопом.   Таких, как он, крылья с детских лет приучают к полету, но к тому, как тебя сшибают с ног, привыкнуть невозможно. Это примерно то же самое, что пропустить ступеньку на крутой чердачной лестнице. Только в сто, в тысячу раз хуже.   Ветер трепал его, швырял, как куклу, и бил в лицо. Рассудок иступлено вопил: «Ловушка, это ловушка!», но Аято потерялся в вихре вокруг и уже не понимал, где он вообще, что за тяжеленный камень тащит его вниз за шею, что так тошнотворно хрустит…   Потасовка завязалась прямо в воздухе.   Камень был теплый и пыхтел, точно чайник. И он никак не позволял Аято выскользнуть и все продолжал утягивать за собой в смертельное падение. Бить его Аято начал на инстинкте. Это было как драться с закрытыми глазами: изображение сплюснулось и сжалось огромным вселенским прессом – ни черта не разобрать, ни рук, ни ног, ни лица. Глухие удары, хлопки надутой ткани, скрежет стиснутых зубов. Заехать локтем куда сможешь дотянуться, молотить без разбору, пинаться и лягаться – они с незнакомым гулем кувыркались в воздухе, как одна огромная морская звезда в поднимающейся волне цунами. Каждый все норовил подмять под себя другого, и, кажется, у Аято начало получатся.   Враг сопротивлялся все слабее, он больше не наносил удары, а уворачивался, высвобождался… С торжествующим кличем, Аято рванул за ним, твердо намереваясь добить ублюдка. Первая оторопь отступила, сменившись охотничьим азартом. Да, он носил маску черного кролика, но никогда никому не позволял на себя охотиться. Охотник здесь только один!   То, что случилось дальше, иначе как счастливой случайностью не назовешь.   В пылу драки какой-то черт дернул его посмотреть вниз. Чутье, не иначе.   Там, на стремительно приближающейся земле, множество черных точек схлестнулось друг с другом, как две своры бездомных собак. А вот в месте, куда падали Аято и его противник, раскрывался глубокий котлован, похожий на вход в ад. Или на кроличью нору, если бы этот кролик был размером со здоровенного гиппопотама. На самом его дне пенилось, втиснутое в металл, текло и булькало, ища, ища выход…   Они летели прямо на огненные трубы с кипятком!   Гуль взвился скользкой змеей – вот-вот улизнет и бросит Аято вариться в настоящем котле.      Кровь в ушах застучала, как обратный отсчет. Времени на раздумья не было. В мире, где на укус нужно отвечать еще большим укусом, инстинкт подсказал ему одно-единственное решение.   Аято прижался к врагу как к любовнице, сцепляясь и руками, и ногами – не уйдешь! Последним, что он четко видел, были совершенно ошарашенные глаза в прорезях белой маски. Падение ускорилось. Вот уже… уже…   За секунду до удара противнику удалось выпростать руку и зацепиться за каменистый уступ. Качнувшись за ним, точно на канате, Аято полетел навстречу с земляной стеной и что есть силы вмазался в нее рожей. Нос хрустнул, грязь хлынула в рот, но он не выпустил гуля. Его тошнило, внутренности подпрыгнули, как игрушка йо-йо на веревочке, которую однажды подарили ему детстве, а в бешенстве, охватившем Аято можно было ковать железо. Даже не пытаясь выбраться на поверхность, он что есть силы дернул тонкую лодыжку, которая отбивалась от него, за собой, вниз.    Гуль неожиданно взвизгнул, как пекинес. У него обломились ногти, от боли он разжал пальцы, и их все же ударило о землю – один раз, другой, они прокатились по ней кубарем, так что Аято превратился в один большой ушиб. Наконец, в последний раз его всем телом особенно крепко приложило о холодное дно ямы, падение завершилось, позади что-то пшикнуло, и тут же локоть точно откусили. Из глаз сыпанули звезды. Или слезы. Лучше, конечно, звезды. Теперь уже Аято заорал сам.   Трескучим фонтаном из трубы, которую он пробил рукой, в небо выстрелила струя горячей-горячей воды. Пар, хлынувший следом, жегся еще сильнее. В последнее мгновение перед тем, как шипящие раскаленные капли рухнут обратно в яму, Аято, стиснув зубы, откатился в сторону и закрыл руками голову.   Мир продолжал вращаться.   Он сплюнул грязь вперемешку с собственной кровью из разбитого носа, закашлялся, рывком утер рот, поправил маску. Вода рассыпалась по котловану как пули, отскочившие рикошетом, и с каждой новой каплей в его мозг прорывались звуки – небеса над головой сотрясались от матерных воплей и топота, возвращалась боль, размазанная по всему телу и концентрирующаяся в локте, а следом пробился и запах.   Необычный. Не такой, какой он ждал. Покачиваясь и держась за обожженную плоть здоровой рукой, Аято медленно встал. Его трясло, он все еще был дезориентирован, помнил, что где-то здесь, совсем рядом, враг, которого нужно убить, пока он не убил тебя, вот только понятия не имел, где это «здесь» и где этот враг. В его голову словно запихнули маленькое торнадо.      Земля, размякшая от прошедшего дождя, чавкала под ногами и раскачивалась. Следуя за запахом и еще не до конца веря, он повернулся и мигом напоролся на два красных огонька в противоположном углу котлована.   Самка.   Ей обожгло ногу. Она припадала на нее, когда поднималась. Ее тоже трясло, как в лихорадке, и она тоже была очень и очень зла – крылья за ее спиной распускались, как страшный ядовитый цветок.   В первую секунду он подумал, что это Тоука перебралась в шестой район, чтобы устроить выволочку непутевому младшему братцу. Совсем спятил.   Крыла было два, и они вспыхивали желто-зеленым пламенем, так что белая маска, закрывающая ее лицо, позеленела. Прорези для рта и глаз опоясывались черными ромбами, а левую щеку пересекала черная слеза греческой маски трагедии.   Грустный клоун. Пьеро.   Она мотала головой туда-сюда, отчаянно искала выход, и, когда Аято, совладав с непослушными ногами, подорвался к ней, не стала драться, а просто смылась на поверхность, шумно хлопнув крыльями.    — Стоять, тварь! — взревел Аято. Его все еще колотило, только теперь к этому примешивалась ярость.   Мигом мрак котлована разорвало всполохами от звенящих, режущих игл. Он вжался спиной в стенку, ткнувшись макушкой во взмокшую, холодную мерзость, так что волосы тут же слиплись, и поднял глаза наверх. Прогалину в земле на секунду накрыла тень, точно от гигантской птицы. Зубами он стянул уцелевшую перчатку и отщелкнул когти, следом взмывая вверх.   Это бы сказала, что им не нужны проблемы с Клоунами, но Аято было плевать.   Напала исподтишка! Опозорила перед группой! Чуть не сварила в кипятке! Ебанная клоунесса-камикадзе! Тварь!   — Я тебя все равно достану! — он поднялся выше и, пикируя, разрезал темноту ночного неба острыми, как сотня ножей, иглами. Несколько гулей с земли подняли головы, щурясь от ярких всполохов.   Завязался воздушный бой.   Наземный шел уже давно. Две банды сбились в вопящую кучу, вода в лужах перемешивалась с кровью, а луна оставалась все такой же безразличной, большой и желтой. Вспышки, с которыми появлялись кагуне, отражались в стекольной глади окон. Кто-то угодил в отсек, где в прежние времена складировали красители, и хранилище истерично выплюнуло на улицу дымчатое облако краски. Гули, попавшие в него, перемазанные, ослепленные, кружились по двору, словно злобные трюкачи по цирковой арене.   — Кончай играть с ним! У нас не хватает сил! — в какой-то момент закричала одна из масок поверх общего яростного воя. Кому кричала – никто не понял.   Швейная фабрика попала в суп из боли и крови.   На небольшом свободном островке, окруженном со всех сторон схлестнувшимися волнами гулей, два обезумевших ангела драли друг друга на части. Огонь, из которого сотканы были их крылья, формировал тараны, крюки и тесаки то больше, то меньше размером, – каждую секунду они сталкивались, высекая искры фиолетового и зеленых цветов, искали и не находили слабое место в обороне противника. Никто не желал отступать. Казалось, это два вооруженных с ног до головы взвода солдат схлопнулись в лепешку, а не двое гулей. Бывало, кто-то прямо посреди собственной драки оглядывался, когда они схватывались. Это было жуткое зрелище – как они упирались в друг друга, хватали за шею, рычали, скалились, запугивая один другого злобно горящим какуганом, – но вместе с тем завораживающее: редко удается увидеть настоящий ближний бой в исполнении укаку-типа! Аято сам не понял, как они спустились на землю. Да и ничего он не понимал: во всем мире в ту минуту для него не существовали ничего, кроме ненависти и звериного желания убить. Ни он, ни Пьеро больше не пытались взлететь или проткнуть друг друга иглами кагуне – они сцепились, как две жвачки, ощерив от усердия клыки, цель у обоих была одна-единственная – оторвать другому голову. Отступались только чтобы перевести дыхание, увернуться и снова напасть. От длинных перепачканных волос Пьеро несло паленым, у нее была разбита губа, и когда она скалилась, отколотая часть макси оголяла залитый кровью подбородок и рот с розовыми, почти красными зубами. Рукой она то и дело прикрывала рваную рану на боку. Аято, обожженный, изодранный, выглядел не лучше. Грязный пот градом катился с его лба, прижигая глаза. Дыхание держалось в нем на какой-то тоненькой ниточке – еще немного, порвется и потеряется навсегда. Когда адреналин перегорит, он попусту упадет и не встанет. — Черный Кролик! — вдруг выхватил он в шуме крик Казуичи Банджо и, отвлекшись, пропустил удар в лицо. Не самый сильный – Пьеро устала, но она по-прежнему играла очень грязно и метила выцарапать ему глаза, словно дикая кошка. Извернувшись, Аято с разлету толкнул ее обеими руками в грудь, и она ахнула, отлетев на землю.   Аято и Банджо столкнулись спина к спине. Грудные клетки ходили у обоих так, будто они пробежали марафон.   — Надо уходить, их больше, — хрипел Банджо, с копья, обхватившего его правую руку, капала кровь. Аято выпустил еще иглы в сторону Пьеро, но она увернулась, перекатившись кубарем, и когда он снова ринулся на нее, не видя ничего и никого перед собой, Банджо неожиданно перехватил его руку:   — У них подкрепление!     Первым порывом было отмахнуться от него, как от назойливой букашки. Банджо никогда не смыслил толк в хорошей драке и боялся, вон, даже ворон. Но потом в поле зрения Аято попал проулок, примыкающий к заводским воротам.   Он полнился красными огоньками.   В ту же секунду Аято словно прозрел.   Новые гули ручейками втекали в общее буйное, рычащее море. Гули, гули, всюду гули. Поправляли маски и высвобождали кагуне прежде чем нырнуть в гущу схватки. Шестой район в жизни не видел столько гулей, сколько столпилось в эту ночь на одной несчастной швейной фабрике.   Вот же черт.   Аято Киришима ненавидел бежать с поля боля, но в этот раз, кажется, не было другого выхода.   Аогири, в разорванных плащах, окровавленные, кто-то без масок, лихорадочно растворялись во мраке улиц, как клубок червей в земле. Раздавленных. Побежденных. Он уходил последним и не оборачивался, лишь бы не увидеть снова фигуру того, кому удалось его победить.   Обернулся бы – увидел, как его противница, долго смотря ему вслед, застонала и рухнула на колени, не выдержав боли.