Залечь на дно в Накано

С того дня их противостояние превратилось в добрую традицию. Она выпрыгивала на Аято из канализационного колодца, подстерегала за углом, выскакивала вместе с бьющимся стеклом из витрины магазина, пикировала ему на голову с неба и, кажется, просто вознамерилась свести его с ума. Маленькая, буйная, верткая, она была повсюду и совершенно не хотела умирать, сколько бы раз он ни протыкал ее своим кагуне.    Пьеро все время обманывала его внимание и делала вид, что целится в кого-то другого, а в последний момент бросалась на него и несколько раз действительно серьезно его ранила. И он исправно платил ей по счетам. Аято не в первый раз забивался стенку на стенку, еще пару лет назад он ввязывался в драки просто так – для развлечения. Прикиньте, у гулей не так много способов себя развлечь. В детстве, маленький и щуплый, он получал особое удовольствие, пересчитывая ребра громилам. У улиц много законов, и уж один из них Аято Киришима знал назубок: если ты не вышел ростом, в каждом новом месте ты обязан выбирать самого большого, самого крепкого и здоровенного детину. А потом избивать его до полусмерти. Только тогда у остальных не останется к тебе вопросов. Теперь все было иначе. Он сильно вытянулся, а клоунесса с унылым ебалом была мелкой, как птичка. Все вокруг кричали, орали матом друг на друга в конце концов, а она же преследовала его молча, неотступно и с такой яростью, что у Аято как-то холодок пробежал по спине. Она напомнила ему Норо – верного безмолвного спутника Это, который шел за ней через трупы еще до того, как появилось Древо Аогири… и понижал температуру в комнате одним своим видом. — Признайся, я убил твоего парня, да? Ты поэтому такая злая? — просмеялся тогда Аято, глядя, как она поднимается, сжимая рваную рану на руке. Она всегда поднималась, точно ее за ниточки кто-то дергал. Тоже знала еще один закон улиц: никогда не лежать на земле. — Как его звали? — тут Аято деланно нахмурился. Впрочем, его сочувствия надолго не хватило: — Хотя-я… нет, можешь не говорить. Их было так много, что я все равно не вспомню.   — Захлопнись, придурок! — рявкнула Пьеро из маски, а он, раззадоренный, распаленный и почти счастливый в эту секунду, засмеялся еще громче. Он продолжал смеяться, даже когда по его виску покатилась свежая капелька крови. Все-таки не немая. Аято научился чувствовать ее движения как свои. Мог перечислить все ее подлые приемчики – от метания осколков стекла до выворачивания одежды. Она берегла почки, как монашка – свою юбку, но зато нередко пропускала удары под дых. Хуже контролировала правую сторону и использовала против него его же вес, подныривая и снизу подсекая его крыльями, которые оставляли (Аято лучше других знал это, у него самого были такие же) не только порезы, но и ожоги. И этот стиль подростка-хулигана, – огреть по голове и броситься бежать, – он тоже прекрасно знал. Но и эта мелкая дрянь изучала его. Раз за разом Пьеро, физически более слабая и менее выносливая, уводила его все дальше и дальше от места общей схватки, в затаенные проулки родного ей шестого района, в которых она чувствовала себя как рыба в воде. Аято отказывался признавать, что он облажался. Хотя все говорило об этом: и пятеро тел, накрытых собственными мантиями, и секундный, нечитаемый блеск в глазах Матасаки Камиширо, и бесконечные навязчивые мысли в его, Аято, голове. Его враг поселился уже там. В его голове. И ее кровь, и ее слюна, и вся она, обезличенная грустной клоунской маской и мешковатой одеждой, была в нем, словно он знал ее всю жизнь. Дошло до того, что ему стал мерещиться ее запах. Они с Наки торчали в таксопарке, дышащем вонью бензина и дешевого приторно-сладкого кофе, но носа Аято все равно коснулся этот проклятый запах. Какое счастье, что тот, кого они поджидали, уже приехал и теперь, дружелюбно ворча, обменивался сплетнями с другими таксистами. Иначе бы у Аято появилось время всерьез задуматься о том, что он трогается умом. В CCG это проморгали, но, когда в шестом районе запахло жареным, многие ушли. Не сказать, что они лучше других помнили о том, что стало с одиннадцатым районом и контролировавшей его бандой Противогазов, которых Древо Аогири размазало по всем подворотням кишками наружу. Но они больше других беспокоились за свою жизнь и меньше других – за территорию. Это были гули низких рангов, которые не имели своего клочка земли и часто оказывались избитыми собственными соседями – за охоту там, где не положено. Изворотливые и скользкие все как один, они питались даже не мясом, как требовал организм, а свежими новостям. Не держи они хвост по ветру, попусту бы не выжили. Одним из них был Акаши, местный жиртрест-комбинат. В первых рядах он хлопнул дверью своего такси и укатил на поиски лучшей судьбы. Но удача повернулась к Акаши задом в тот день, когда совершенно случайно в его машину сел Наки. И продолжала поворачиваться до сих пор. — Что вам от меня нужно? — дрожащим голосом спросил гуль-таксист, поочередно глядя на приодевшихся Белых Костюмов. В честь выхода в свет они нацепили плащи всех темных оттенков от синего до коричневого. — Как вы меня нашли? Наки скользнул взглядом в сторону угрюмого амбала за своей спиной и лениво обронил: — Пришли на запах недоск... недонс... — он запнулся, раздраженно взглянул на небо, а после улыбнулся и шагнул к Акаши. Тот попятился. — В общем, мы не договорили, Акаши-кун. — А мне больше нечего сказать, — хитрые, глубоко посаженные глазки Акаши забегали по сторонам. Он хватанул дверную ручку и уже было успел нырнуть в машину, как Наки выдернул его обратно на улицу, точно нашкодившего щенка, и тут же отпустил, намеренно больно ударив спиной об открытую дверь. — Аогири зря сюда п-п-пришли, — прижатый к двери, заблокированный Акаши нервно заулыбался. Он смотрел на то, как Наки медленно садится на сиденье – предварительно поправив полы плаща, широко расставив ноги и не сводя с таксиста тяжелого взгляда. Голос у того совсем затрясся: — Зря! Я все сказал! Я больше ничего не знаю, а будете мне угрожать... Я закричу и сдам вас! — Крыса, успокойся... — начал было Наки, но едва он поднялся, Акаши рванул, рывком толкнул в него дверь, так что предводитель Белых Костюмов ухнул и еле удержался от того, чтобы спиной завалиться в салон. Вот только отчаянному побегу таксиста все равно не суждено было случиться, потому что он тут же врезался в ногу Аято, который все это время молча сидел на капоте его машины. — О, вы уже подъехали? — Аято обаятельно улыбнулся, спрыгнув на землю, оглядел беглеца с головы до ног, и улыбка его стала клыкастее. — Ну здравствуй, таксист Акаши. Тебя ведь зовут Акаши, правильно? Акаши затравленно оглянулся. Гули Аогири как-то незаметно окружили его и теперь ему точно некуда было деваться. — И тебе ведь сказали, нам надо поговорить, крысеныш, — улыбка Аято вдруг слегка потухла и в уголках его рта заострилась жестокость. — Начнем с последнего. Кому ты там собрался нас сдавать? Ну? Полудохлый от страха Акаши сглотнул. Если огромный телохранитель Наки, похожий на шкаф-купе, просто пугал его, то улыбающийся Аято в футболке с белым пушистым кроликом приводил в откровенный ужас. — Я жду. Акаши втянул массивную голову в плечи. — Чтобы ты знал, мне очень не понравилось в камере CCG, — Наки развел руками в стороны, словно всем там нравилось, а ему почему-то не хватало вкуса, чтобы оценить, и теперь он просил за это прощение. — Там все такое... ровное, — он отчаянно скривился, и Аято мысленно закатил глаза. Наки понесло. — Одинаковое. Там очень хочется кого-нибудь убить, а убивать некого. Совсем не круто. И холодно. Вокруг все говорят о тебе, но с тобой не говорит никто. Холодно и одиноко. Наки положил руку в перчатке на плечо мокрого до трусов Акаши и потянул на себя. — Я очень не хочу туда, ты слышишь? Слышишь? — голос Наки, еще секунду назад полнящийся невыплаканными слезами, превратился в рык. Акаши все пытался отодвинуть свое лицо от его рта, но Наки, разозленный выходкой с дверью, очень сильно тащил беднягу к себе. — Притормози, Наки, а то он сейчас обмочится. Он не идиот и понимает, что, если сдаст нас голубям, поедет с нами, — Аято остановил Наки, искалывая лицо Акаши глазами-льдинками. Тут все они внезапно замерли, потому что шум таксопарка на секунду перекрыл громкий оклик. — Что там у тебя, Акаши-кун? — позвал какой-то таксист с кофе и жирной лепешкой в руках. Толпа молодых людей, отдаленно смахивающих на якудза, вокруг одной из машин не могла ни привлечь внимания. — Встреча старых друзей, — ответил за Акаши Аято, высунувшись из-за кабины с все той же полной обаяния улыбкой. Стоило ему отвернуться от людей обратно к гулям, привлекательное лицо его мигом исказила брезгливая гримаса. — Я тебя не знаю, — одними губами выговорил Акаши. И это было все, что он мог сказать. У него начиналась тихая истерика. — Но-но, что ты запереживал, сейчас познакомимся, — Аято ободряюще подмигнул. — Расскажешь про своих друзей из шестого района, и мы тоже станем друзьями. Обменяемся общими историями, — он переглянулся с Наки. — Мы же не собираемся тебя убивать, Акаши. Садись в машину. И заводи. Из такси Акаши они вылезали, чавкая подошвами. Амбалы, остававшиеся снаружи караулить, чтобы никто не задумал заглянуть в машину, заученным движением встали по обе стороны от плеч Наки, один из них накинул ему тонкий плащ, скрывая красное пятно на белоснежном пиджаке. Акаши после этого разговора точно придется ехать в химчистку. Аято не любил работать с группой Наки. Во-первых, он был убежденным одиночкой и только крайняя необходимость заставляла его брать на себя ответственность за других. Во-вторых, сам Наки. В общем-то надежный и талантливый, он даже вызвал у людей что-то вроде уважения и почитания, когда прятал рваное ухо за прядями волос и рассекал по набережной с парочкой телохранителей, в костюме и брендовых туфлях, которые его ребята сняли для него с одного якудза из Гинза. Но стоило ему открыть рот, Аято так и подмывало спросить, тяжело ли вообще жить без мозгов. Наки – ребенок, заключенный во взрослом теле, в одну минуту на его глаза наворачиваются слезы, в другую – он уже с удивительной жесткостью отрывает крылья бабочке. А иногда Наки становился таким тупым, что забыл бы умереть, если бы его убили. — Почему Косатка говорил, что не знает, что это за баба, у которой на тебя зуб? — спрашивал тот тем временем. — Он просто слился. Свои тараканы в башке. А вообще у Косатки личное, он отстранен от дела, — как ребенку разжевал Аято и тут же, на ходу, сплюнул на асфальт. На самом деле куда с большим удовольствием Аято поработал бы именно с немногословным Косаткой, пускай тот и был громилой, а громилы по-прежнему вызвали у Аято инстинктивное раздражение. Но у Матасаки Камиширо здесь вроде как конфликт интересов, да и Аято не в том положении, чтобы ломаться, как девочка. — Думаешь, у них правда нет базы? — Наки натягивал перчатки, искоса глянув на машину. Оттуда все также доносился тихий болезненный скулеж. Люди как ни в чем не бывало переходили улицы, таксисты продолжали зубоскалить за углом, щурясь от бликующего на лобовых стеклах солнца, и никто не мог бы представить, что вот тут, совсем рядом, чуть не произошло убийство. «Мы же не собираемся тебя убивать», ага, конечно. Плохие парни убивают хороших парней. Плохие парни убивают плохих парней. Если хочешь жить дольше плохих парней, в тебе должно быть немного больше плохого – много, на самом деле. — То, что наш жирдяй о ней ничего не знает, не значит, что у них ее нет, — Аято пожал плечами, вальяжно засунув руки в карманы джинсов. Ботинки прилипали к асфальту, и он избегал лишний раз переставлять ноги. — Значит, что она появилась после его ухода. «Это может быть квартира их нового лидера, — добавил он мысленно. Наки пока что совсем не обязательно было знать об этом. — Если она достаточно большого размера». — Я сам проверю бар, это мое дело, — сказал Аято вслух, оглядевшись по сторонам, и они пожали руки. — Возвращайтесь.  Когда Наки отмочил туфли в луже, чтобы не оставлять слишком явных кровавых следов, Белые Костюмы смешались с толпой. Аято еще тер подошвы влажными салфетками и мельком разглядывал свое отражение в мутной воде. Черное пятно на черном фоне, только лицо и кролик на футболке будто бы светятся. Он скрылся от посторонних глаз в грязной арке между домами. Город днем – всегда отвратительно. Если бы собаки умели разговаривать, они бы тоже так сказали. Звери не любят шум, грохот, детский плач в парке, дрожание двигателей машин на проспекте, которое сотрясает весь этот проспект, гудки тысячи телефонов у офисов, сами офисы, да и просто яркий свет. И запахи. Снова этот запах. Аято посильнее надавил на ботинок, стараясь игнорировать собственный нос. Это уже что-то не совсем здоровое. Да, можно оправдаться тем, что гребаная тварь довела его до того, что он превратился в передвижную локационную станцию и зациклен на всех шорохах/запахах/движениях/голосах и прочем мусоре. Аято привалился спиной прямо к грязной стене, борясь с желанием зажать лицо сразу двумя руками. Если бы стена была живой, она бы погладила его по волосам, как это делала сестра в детстве, когда думала, что он спит. И вот теперь Аято вырос, и у него свистанула фляга.   Убить бы уже наконец эту суку и дело с концом. — Свали из моей головы, — рычал он, не осознавая, что рычит вслух. — Свали же, свали! Школьницы, проходившие мимо, заглянули в переулок и тут же испуганно прибавили шаг, перешептываясь друг с другом. Подул ветер, а запах не просто не исчез, а только усилился. Аято медленно поднял голову и разжал руку, так что мокрая розовая салфетка спланировала на землю как птичка. До него наконец-то дошло. Зрачки на секунду вспыхнули огнем, и Аято чуть ли не выбежал на проспект, озираясь по сторонам и принюхиваясь. Рывком он застегнул куртку и натянул воротник настолько, что снаружи остался торчать один только кончик носа, темные пряди упали на глаза, превратившиеся в две синие щелочки. Ему просто не могло так повезти. Не обращая внимания на прохожих, Аято шел на запах, словно веревкой к нему привязанный. Внутри бухало – тух-тух… тух-тух. Пару раз в кого-то врезавшись, он даже не стал извиняться. Аято едва не сорвался на бег, единственное, что его остановило, – мысль о том, что так он себя выдаст. Раскинувшийся сетью запах вился по улице мимо магазинов, скамеек и людей. Откуда их только берется так много. Для них, наверное, точно так же было бы продираться через подвешенные на крюках свиные туши на скотобойне, зная, что где-то там, в конце, за морем свиней остается одно-единственное сознательное существо.   — Эй, куда прешь на красный! Кто-то схватил его за рукав, удерживая, и Аято чуть было на инстинкте ему не врезал. Вырвал руку (не выносил чужих прикосновений, тем более, если это было прикосновение человека) и так бешено уставился на незнакомца, что тот, еще мгновение назад сам пылающий праведным гневом, попятился. Если бы не шесть полос, переполненных мчащими автомобилями, хрен бы что Аято остановило. Там, на другой стороне пешеходного перехода, косые розовые лучи падали на женскую ладонь, придерживающую локоть какого-то парня, и весь мир на миг качнулся на уголке ядовито-красных губ. Темные волосы, выпущенные из-под шапки, в свете заката вспыхивали, как ее крылья, золотистые у основания. Тронешь – обожжешься. И волосы, и пальто, и шарф плескались на ветру, переливчатым колокольчиком звякал смех. Знаете, этот женский смех – когда она смеется просто, чтобы поддержать беседу. Пьеро была вот она, здесь, всего-то на другом конце дороги! И без маски! Хохочет, ни о чем не подозревая, и клеит себе закуску на ночь. Достаточно одной иглы, метко пущенной в сердце, и его проблема разрешится навсегда! Но Аято не двигался, только прищурился сильнее. Он был еще в своем уме и не мог подставиться прямо посреди города, в окружении сотни людей. Только бы она обернулась. Ему мгновения будет достаточно, чтобы запомнить ее лицо. Но Пьеро уходила все дальше и дальше от светофора, почти повисла на руке у своего невезучего кавалера и совсем не думала оглядываться. А чертовы цифры на экране убывали слишком-слишком медленно. Аято сплюнул себе под ноги, не замечая, как неодобрительно косятся на него прохожие. У пешеходного перехода выстроилась целая очередь.  —…когда еще мы сможем увидеться? — выцепил слух гуля поверх рева двигателей и звуков толкотни. Парень совсем перекрыл вид на Пьеро, став спиной к проспекту, и Аято очень сильно захотелось открутить недоумку голову. — А вы хотите? Сильно? — тон такой прокурорский, но ленивый, наверное, таким разговаривают самки богомола – на своем, на богомольем.  «Да, чувак, подумай, — хмыкнул Аято про себя. — В последний раз я знатно ее потрепал, она, наверное, готова сожрать тебя прямо с ботинками». — Буду в вашем распоряжении хоть сегодня. «Идиот». Но вот от того, что Пьеро сказала дальше, у Аято на секунду остановилось сердце: — Вы, кажется, говорили, что любите живую музыку? Приходите вечером в «Косатку», говорят, там неплохо играют, — тут она, судя по звуку, чмокнула его в щеку, и, больше ничего не сказав, ушла прочь, а парень так и остался стоять на тротуаре. Впрочем, как и Аято, хотя зеленый уже загорелся, и шумная людская масса рванула на дорогу, перепрыгивая через лужи.    — А вы… вы? — растерялся парень, смотря ей вслед и почесывая шею. Пьеро уходила вниз по улице, держа обе руки в карманах свободного пальто, и пружинила на низких каблуках, совсем на него не глядя. Она – легкий осенний лист, который ветер уносит мимо многоэтажек точно так же, как и ее хрипловатый, рассыпчатый голос: — Вы меня найдете! … в «Косатке». «…я не знаю-у! — Акаши дернулся так, что приложился лбом о клаксон, и машина взвизгнула. — Пьеро – девка, еще из камишировских. Лючи, б-бикаку, хотел с ней затусить… он как-то напился, ну и я его подвозил. И все, ни имени, ни фамилии, ни где живет – я не того ранга! — Откуда подвозил? Быстрее соображай! — Я… я-а… п-п-прекратите, вспоминаю, сейчас! — он хныкал, когда его подняли наверх за волосы на затылке. Из его глаз брызнули слезы, а изо рта – кровь. —…Из «Косатки»…да-да, это точно была «Косатка»!.. это было место сбора на районе при Камиширо… Кто-то может еще приходить туда… — Что за «Косатка»? — Это б-б-бар… на границе с с-седьмым районом… п-пожалуйста, я же сказал, не нужно!» Такой удачи просто быть не может. Если раньше слова трусливого таксиста еще вызывали сомнения: именно он указал на злополучную фабрику, – то теперь история о героическом сопротивлении гулей шестого района, кажется, начинает подходить к концу вот так, по случайности.    По-хорошему, нужно было собрать группу и устраивать налет, пуская в расход всех, кто будет в здании. Но так нет никакой гарантии, что Пьеро не ускользнет от него в общей суматохе, как мыло в воде. Или что ее не прикончит кто-то другой. А Аято еще в том котловане с трубами горячей воды дал себе зарок: она умрет только от его руки.  Прохожие по обе стороны дороги с недоумением глядели на молодого человека бандитского вида, который вначале простоял у пешеходного перехода весь зеленый сигнал светофора, а потом вдруг развернулся и вразвалочку пошел в другую сторону. Тем, кто оказался совсем рядом с ним, поплохело: такая зловещая появилась на тонких губах ухмылка.

* * *

Каждый охотился за Пьеро по-своему. В последний раз в Управлении по борьбе с гулями выстраивалась очередь на пересчет за сверхурочную работу больше десяти лет назад – во времена вражды Обезьян и Черных Псов в двадцатом районе. Несчастный одиннадцатый отдел, битый и покалеченный настолько, что даже другие следователи называли его участников «смертниками», старательно прятался за папками и отводил глаза от этой очереди. Лишенный своего офиса после того, как его спалило Древо Аогири, этот отдел долго кочевал с этажа на этаж и вот, наконец, задержался рядом с бухгалтерией. Теперь никто из следователей не был рад такому соседству. А когда Акира Мадо, резкая, узкая, с плотно сжатыми губами и взглядом, острым, как лезвие, пролетала, стуча каблуками, по их коридору за новой порцией кофе, «смертники» вовсе становились похожи на пристыженных детей. Они потеряли своих товарищей, потеряли офис, потеряли район и, очевидно, доверие начальства. Одиннадцатый отдел еще курировал дело Древа Аогири, но дело Черного Кролика было передано под личный контроль Акиры Мадо. А ведь этот гуль был одним из тех, кто заживо спалил семерых следователей в одиннадцатом территориальном отделении! После встречи с ним оставались лишь бездыханные тела и измятые кейсы. Закрытые. Следователи даже не успевали достать свое оружие! Когда стало известно о прямом участии Черного Кролика в деле шестого района, бумажный поток устремился в кабинет Акиры с такой скоростью, что из-за стопок отчетов на поверхности торчала одна ее светловолосая голова. Акира брала на себя нагрузку не меньше, чем весь шестой отдел Хачикавы, но Сасаки Хайсе так и не увидел, что она подавала заявление на пересчет. А даже ребята в его команде как-то отстояли в той очереди. Они шутили, мол, Акира-сан по ночам вставляет себе клизмы с эспрессо. Но каждый новый мозговой штурм, который она устраивала им в своем пропахшем кофе и краской для принтера кабинете, снижал чувство юмора. Экспериментальный отряд Qs жаждал сражений, а получил ночевки в архиве и просиживание штанов за записями камер наблюдения до того момента, пока слезы не пойдут из глаз. — Их принцип работы тот же, что и в Аогири. Несколько сильных и талантливых тащат на себе всех остальных, — резюмировал молодой следователь Куки Урие, раскручивая крышку на бутылке с водой. Он стоял в отдалении от всех, привалившись спиной к дверному косяку. — Хотя, кажется, так везде работают… — заметил он, так и не сделав глотка. Сасаки мягко ему улыбнулся и положил на стол начальницы новую порцию добытых в архиве материалов. Белые, как лен, волосы завесили ему глаза, и он убрал их рукой. — Победит тот, кто убьет лидера, — согласился Сасаки, раскрывая одну из папок. — Но Пьеро – не лидер. Вот тут вся информация, которую удалось собрать на этого гуля. В досье Пьеро, таком тоненьком, будто его сшивали из копировальной бумаги, почти в каждой графе значилось безнадежное «неизвестно». — Тип – крылатый укаку, ранг – S с возможностью повышения, последний раз был замечен пять лет назад в составе банды Клоунов, — протараторил Сасаки ключевые (и единственно известные) моменты, пока Акира склонялась над папкой, опираясь кулаком в стол. Ее по правде куда больше интересовали приложенные к делу фотографии, а не сам отчет. Одну из них она даже подняла на уровень глаз. — Среди отличительных черт отмечен… низкий рост, — совсем грустно закончил Сасаки. Не акцентировать же лишний раз внимание на том, что ни слабые места, ни манера боя, ни даже почерк Пьеро неизвестны. Абсолютно серый гуль, прячущийся в темноте по подворотням. В Токио таких сотни. И сотню часов они потратили на то, чтобы лишний раз в этом убедиться. — Вам не кажется, что тут рост все же слишком низкий? — с этими словами Акира протянула фотографию самому маленькому следователю CCG, Сайко Йонебаяши. Сайко снизу вылупилась на Акиру, неловко заведя руки за спину. Они как всегда были липкими от конфет. Фотографию взяла Тоору Муцуки и внимательно посмотрела на четверку Клоунов, которых камера успела поймать на крыше какого-то здания, – одним глазом. Второй скрывала белая повязка. Качество фото оставляло желать лучшего, потому что картинка подверглась многократному увеличению, но это не мешало увидеть, что грустная маска едва доставала другим до плеча. — Дело может быть в ракурсе, или это остальные такие высоченные… — пробормотала она, передавая фотографию Сасаки. — И почему, Акира-сан, вы не думаете, что этот гуль просто, м-м, низкий? Сасаки видел по гладкому, как яйцо, лицу наставницы, слышал по ее профессорскому тону, что ответ у нее был еще до того, как она задала им свой вопрос. Акира Мадо села за стол и, выбрав другую фотографию, положила ее на край перед ребятами. Даже Урие вытянул голову, выйдя из дверного проема. Они посмотрели на отпечаток протектора подошвы и заснятую рядом с ним линейку. — Двадцать один сантиметр, — озвучил Гинши Ширазу и мельком взглянул на свои ноги в огромных, тяжеленных ботинках с заклепками, на глаз пытаясь определить, какой примерно длины его собственная стопа. — Дети имеют свойство вырастать, — после паузы прищурилась Акира, не обращаясь конкретно ни к кому из них. — Дети? — Сасаки и Урие переглянулись. — Это размер ноги ребенка. Мы можем допустить, что это миниатюрная женщина или вовсе старушка с ногами-лотосами, но то, что я видела своими глазами, все же большего размера, чем на этой фотографии. Можно предположить, что это подросший ребенок кого-то из Клоунов, но на рабочую гипотезу это, — Акира раздосадовано прищелкнула языком, — пока что не тянет. Ее рассеянный взгляд вдруг сфокусировался на ошарашенном лице Сасаки, и она насмешливо улыбнулась, будто сама посмеивалась над тщетностью своих усилий: — Продолжаем работать.