Canticum maris

      Иззи Хэндс стоял на носу корабля, безмолвно наблюдая за вакханалией, что творилась на палубе. В другой раз он бы черным вороном ворвался в это сборище недоумков, разгоняя бездельников по своим местам хриплым карканьем, правда, за последние сутки он не проронил ни слова.       Израэль не прожил бы так долго, если бы не умел вовремя затыкаться, преклонять колено или прятаться, выжидая подходящего момента. Он пережил свою стервозную тетку, крикливого королевского капитана, мразь Хорниголда… Разве что с Эдвардом он постоянно оступался, переставал дрожать за свою шкуру, получая по хребту. Но он готов был вынести боль куда серьезнее, чем отрезанный палец, разбитый лоб и сломанные ребра, лишь бы дорогой сердцу человек не давал слабины, чтобы не смел быть уязвимым и мягким, потому что в их ремесле любой прокол, несомненно, мог стоить жизни.       Сейчас же, Эдвард Тич лежал в капитанской каюте, на мягком диване, в окружении пидорских подушек и пледов, с пропоротым животом. Возможно — только возможно — Иззи чувствовал небольшую вину за эту ситуацию.       Но за что он точно не чувствовал ни грамма раскаяния, так это за то, что в той же каюте валялся проклятый (во всех смыслах) Стид Боннет. Иззи искренне надеялся, что ебанный аристократишка проявит ко всем уважение и издохнет во сне, обратившись в морскую пену, или что там делают мертвяки, чтобы вернуться в пасть к Дьяволу? А пока Черная Борода и главное недоразумение этого паскудного мира отдыхали после пережитых потрясений, Хэндс старался не отсвечивать. Он промолчал, когда Олуванде развязал его и с виноватым выражением лица попросил не сердиться за ночь в комнате для ядер, он прикусил язык, когда Люций, виляя бедрами, словно падшая девка, притащил ему ковш воды с ромом, и попросил, цитирую: «Быть лапкой-зайкой и не дебоширить», вот и сейчас Израэль с тихим бешенством наблюдал за тем, как большая часть его команды закидывает припасы в шлюпки, собираясь отчалить с «Мести». — А они не растворятся в воздухе? — колченогий Джон Хаск постучал рукой по лодке, осматривая ее со всех сторон. — Понятия не имею, — Пит пожал плечами, закидывая внутрь куль с вяленым мясом и сухарями. — Как так? — бывший канонир «Мести Королевы Анны», старина Филип, удивленно уставился на собеседника. — Я ж вчера всю эту чертовщину своими глазами видал! Такое видал, что не стыдно будет в таверне рассказать да побахвалиться, что живым остался! — На все воля капитана, — Пуговка, с привычной ему невозмутимостью, почесал грудку Карла. — Сердце стучит, океан спокоен. — Агась, — Люциус зарисовывал, как Джон и Таракан тягают баклажки с водой. — Мы тоже до вчерашнего дня ничего такого и представить не могли… Жили себе и жили. На необитаемом острове от голода и скуки подыхали. А потом, хлоп, и снова на корабле, а капитаны пытаются убить друг друга.  Память до сих пор как в тумане. Не ясно, где правда, а где ложь. Мальчишка вздрогнул, чувствуя тошноту и головокружение. Те проблески прошлого, что вспыхивали в голове, отдавали гнилью, кровью и смертью. И еще почему-то ладаном. — Значит, вы все мертвы, да ребята? — Клык, в порыве чувств, прижал к себе писца, да так, что у парня кости хрустнули. — Совсем-совсем? — Похоже на то, — Французик любовно обнимал любимую мандолину и вдруг заорал. — Блядь! Джим! Прям по рабочей руке! Больно же, пиздец! — Я просто проверил, — Бонифация поморщилась и выдернула из плеча музыканта кинжал. Она уже несколько часов проверяла пределы мертвых тел товарищей: боль ощущалась вполне реальной, слабость от ран тоже была, однако кровь останавливалась очень быстро, свертываясь с недостижимой для простого человека скоростью. Да и отрубленные конечности, стоило их приложить к ране, прирастали на место в течение нескольких часов (уговаривать Шведа на эту авантюру пришлось всей командой).        Вообще, подобные исследования инициировал Таракан, потому что у капитана Боннета, которого стащили с рапиры Эдварда Тича, аки бабочку с булавки, все раны затянулись на глазах, что не помешало аристократу трагично грохнуться в обморок и не приходить в себя на протяжении последних суток. И никто не мог понять, что с Боннетом было не так. — Так мы энто, — Том Миллер сунул нос в баклажку и немного расстроился отсутствием в ней рома, — доплывём до берега-то? — Капитан спит, — Баттонс склонил голову на бок, устремляя взгляд поверх голов прямо к горизонту, и повторил. — Океан спокоен. Плывите.       Пираты переглянулись и принялись спешно спускать шлюпки на воду.       Все эти люди пробыли на странном суденышке от силы пару-тройку дней, отплыв с Окракока по зову старпома Хэндса еще до пленения, а после и триумфального освобождения Черной Бороды, однако даже им было неного грустно покидать «Месть». Сброд Стида Боннета, того самого Джентльмена Пирата, над которым потешался весь цвет пиратства, был странным, но располагающим к себе. И думать о том, что вся эта разношерстная кодла неудачников просто тени некогда живых людей было попросту жутко. Ну и еще они оставляли на борту взбешенного Иззи Хэндса и раненого капитана…       Было от чего обзавестись сединой, вечной икотой и приступами паранойи.       Израэль отвернулся, чувствуя, как холодная ярость застилает глаза. Эти сучьи потроха, эти  никчемные трюмные крысы не соизволили спросить даже формального разрешения на отбытие… Хотелось вспороть им брюхо, подвесить за ноги к бушприту и пустить на корм рыбам. Иной участи эти ссыкливые устрицы не заслуживали.       Горько становилось от понимания того, что дохлая матросня готова была за Боннета глотки рвать, хотя тот был голимым ничтожеством. А эти… Им довелось плавать под парусами лучшего пирата современности, и туда же. Стоило чуть пахнуть жареным, и вот уже крысы толпой рванули с корабля. Сам же Иззи, как и всегда, в общем-то, решил, что если он и сойдет с борта «Возмездия» то только с Эдвардом. — Иззи, — голос Клыка вырвал старпома из тяжелых дум, — Олуванде спрашивает, ты в одиночку справишься с перевязкой капитана, или Таракана послать на подмогу? — Вы не уплыли? — Хэндс вскинул бровь, оглядывая недовольным взглядом Клыка и Айвана, который возился с такелажем. — Да чо уж. Капитан-то раненый, а мы, в отличие от других парней, пуганые уже. Да и коллектив знакомый. Не страшно короче. И страсть как охота еще чего-нибудь этакого увидеть. С капитаном никогда скучно не было, а тут и подавно… — Понятно, — Иззи приложил все усилия, чтобы его облегчение не было заметным. — С перевязкой я сам справлюсь. Пусть этот сброд делом займется. Хотя, какие тут к черту дела, когда эта посудина даже гальюнную фигуру отрастила заново?

***

      В капитанской каюте царил полумрак. Тонкий лучик света лился из неплотно задернутых штор, в чьем свете плясали пылинки, кружась от малейшего дуновения ветра. Когда Израэль был тут в последний раз, повсюду царила разруха, тьма и запустение. Будь он менее косноязычен, он бы сказал, что такой антураж соответствовал нарастающей тревоге и безумию в душе Эдварда Тича, вкупе с беспробудной тоской и алкоголизмом. Что это должно было переболеть и вскрыться, как гнойник, принося успокоение и очищение. Все бы сгинуло, вместе с образом разодетого франта на капитанском мостике.       Но Хэндс никогда не был мастером слова. А потому, он мог только грязно ругаться и ворчать себе под нос.       В любом случае, он прекрасно помнил то, как команда, кряхтя и потея, вытаскивала на палубу, а затем отправляла прямиком в воду сам дух предыдущего капитана: книги, украшения, ковры, кресла и даже занавески. И вот поглядите, все на месте!       Все бесполезные вещи, которым место где угодно, но никак не на корабле, вся макулатура, которая еще чудом не сгорела от неверного пламени многочисленных свечей и даже пресловутая вторая люстра!       И это куда явственнее доказывало то, что вчерашняя ночь была вполне реальной, а не плодом массовой галлюцинации.       Иззи поднялся на ноги, скидывая в лохань грязные тряпицы, испачканные кровью. Рана на животе у Тича выглядела на удивление хорошо: никакой излишней красноты, никакого гноя и неприятного запаха. Пройдет всего пара дней и ее можно будет спокойно зашить. Вглядываясь в лицо Эдварда, старпом  чувствовал нечто сродни  гремучей смеси родительской любви и вассальной зависимости. Тот спал, тихонько вздыхая во сне и слегка хмурился. Хотелось охранять его сон, хотелось вернуться в те счастливые года, когда у Черной Бороды был всего один человек в жизни, к чьим советам он прислушивался и кого подпускал к себе ближе, чем замах для удара ножом. Прекрасные были времена.       Иззи Хэндс отряхнул штаны, и хотел было выйти, но ноги его будто приросли к мягкому ворсу ковра. Словно в тумане он подошел к кровати, где на кипенных простынях почивал ненавистный ему Боннет. Пират рассматривал бледное, осунувшееся, но вполне человеческое лицо, в обрамлении светлых вьющихся волос, его руки, аккуратно сложенные на груди и тихое дыхание. Никакой синюшности, трупных пятен, инфернального свечения… Ничего, что выдавало бы в спящем блондине адское создание, которое чуть не погубило Черную Бороду.       Пират скрипнул зубами, понимая, что этот мужчина в одночасье разрушил его прекрасный мир, перевернув правила игры с ног на голову и, что самое главное, движением холеных пальчиков возвел стену между ним и Эдвардом. Можно было бы взять в руки пуховую подушку, каким-то чудом не отсыревшую на сраном корабле, и крепко прижать к бледному лицу спящего, надавливая так, чтобы воздух перестал поступать в легкие. Иззи умел убивать тихо. Так, чтобы жертва даже не проснулась в процессе. Несмотря на возраст и тяжелую жизнь, руки Израэля были подобны рукам любого другого моряка: сильные, жилистые, со стальной хваткой.       Просто прижать подушку…       Просто… — Кхем… Я могу назвать сотню причин, почему этого не стоит делать.       Хэндс вздрогнул и резко обернулся к двери, в проеме которой стоял Люциус, прижимая к груди какую-то золоченую плошку, остро пахнущую травами. На лице молодого писца не было ни улыбки, ни хитрого прищура. Он смотрел ясно и прямо в глаза старпому Черной Бороды. — Можно было бы сказать, что пытаться убить мертвого – беспросветная глупость. Или то, что смерть Стида Боннета может привести к непредсказуемым последствиям, — Сприггс поставил свою ношу на стол. В ней оказалась жирная мазь, которую мальчишка принялся круговыми движениями втирать вокруг мелких и не очень порезов Тича.       Он делал все не торопясь, методично, с невероятной тщательностью, всем своим видом показывая, что присутствие Иззи его не беспокоит. Он мурлыкал себе под нос незатейливую мелодию, пока ловкие пальцы обрабатывали раны на теле у мужчины. Однако удушливое напряжение только сильнее скручивалось в воздухе. Мнимый штиль страшнее бури. — Но разве такого человека, как ты может волновать собственная жизнь или спасение душ жалких грешников проклятых и обреченных на вечность одиночества? — Хэндс вздрогнул. Что-то в голосе молодого человека треснуло, надломилось так, что это прочувствовал даже застывший столбом мужчина. — Конечно нет. Но вот за своего капитана ты и в королевское каперство готов был влипнуть. Готов был убивать, обманывать, предавать и все ради него, — душистые пальцы писца коснулись носа Эдварда, от чего тот застонал, будто от боли. — Что ты, блядь творишь! — Израэль, стряхнув с себя оцепенение, схватил Сприггса за руку, и рухнул на колени, хватаясь за голову.       Все чувства будто выкрутили на максимум, а в голове тугим клубком смешались эмоции не только его собственные, но и…       "Из глубин памяти вынырнула церковь, утопающая в бурной зелени винограда, из которой пираты вытаскивали все, что только можно было продать. Опьяненный кровью Эдвард безразлично наблюдал за тем, как мертвых монахов скидывают в одну кучу рядом с алтарем. Осуждающий лик Христа его не пугал от слова совсем. Нет, многие пираты были набожны, но тот образ жизни, которую они вели, быстро стирали грани между верой в Бога и щедрыми пожертвованиями во имя призрачного откупа от Ада.       Черная Борода никогда не грабил церкви, ни до, ни после этого случая, это стало негласным правилом, однако, в тот раз старый священник на площади слишком сильно забеспокоился о душе знаменитого грешника. Эд был возбужден, чувствуя как карманы оттягивает кошель с золотом, да к тому же знатно навеселе, а потому назойливая душеспасительная отповедь в совокупности с описаниями мук человеческих застлала яростью его взор.       А неудовольствие Черной Бороды, это всегда боль, кровь и огонь, которыми он щедро делился с теми, кто перешел демону семи морей дорогу. Будь то огромный галеон или же невзрачная церквушка на окраине портового городка. Спустить с поводка бешенных цепных псов ему не составило никакого труда."       "Молодой послушник прятался в темной арке, прижимая к груди кинжал. Он тяжело дышал, моля у Господа прощения за то, что собирался совершить. Там, среди искореженных тел лежала Инга, старая монахиня, которая пять лет назад встретила на улице безродного сироту, который перебивался кражами и проституцией, и привела его под своды церкви. Она научила его доверять и любить. Научила тому, что отдавать порой куда приятнее, чем принимать дары. Она даже не ругала его за поцелуи под виноградными лозами с подмастерьем местного кузница.       Инга, старик Маркус, ворчливый отец Пьерр, неразлучные Мару и Конни стали для Люциуса семьей. Теперь все они были мертвы.       Собрав в кулак все свои силы, он рванул вперед, однако, вместо шеи его кинжал вошел в руку Черной Бороды, который услышал позади себя легкие шаги.       Эдвард Тич смеялся. Смеялся, пока пираты с садистским удовольствием избивали и связывали неудавшегося убийцу, пока его тащили на привязи, как животное на корабль, оставляя позади полыхающую в вечернем зареве церковь. Этот смех звенел у него в голове даже тогда, когда парня запихали в трюм, и он сидел безвольно прижавшись саднящим боком к мокрой стене. Утром его привязали за ноги к кандалам на перекладине мачты и оставили умирать. — Молись громче, послушник. Коли есть на свете Бог, то он тебя услышит, — это были последние слова Эдварда Тича, перед тем как обречь юношу на мучительную смерть."       Иззи задыхался, тупо уставившись на свои подрагивающие ладони. И как он мог все это забыть? Или помнил все же? Помнил, как пробравшись ночью мимо спящих матросов, он вскрыл обессилевшему от жары и жажды парню глотку и скинул тело в море. Хотел ли он ему помочь? Или просто вид умирающего портил команде настроение? И что сказал на это Эд… — А теперь послушай меня внимательно, — Люциус смотрел так, будто не видел собеседника. Вернувшиеся воспоминания до конца его еще не отпустили, — В бездне было темно и холодно. Страшно и одиноко. Но Стид Боннет нашел меня, и я очутился на этом судне. Все эти люди — моя семья. А за семью, я вырву тебе сердце голыми руками, понял меня, Игги?       Темные глаза писаря полыхнули инфернальным светом, в котором злость переплеталась с непоколебимой решимостью. Люций, конечно, предпочитал заповедь про возлюбление ближнего своего, но иногда и его терпению приходил конец. К тому же, Иззи порядком его достал тем, что пытался испортить такую чарующую историю любви, разворачивающуюся на глазах всей команды.       Дождавшись, когда Хэндс кивнет, Сприггс рывком поднял старпома на ноги. Тот был настолько дезориентирован и оглушен произошедшим, что даже забыл вырвать ладонь из цепких пальцев помощника Боннета. — Вот и чудненько! — Люциус быстро вернулся к роли «милашки», пряча внутри застарелую боль. — Пойдем отсюда. Пусть отдыхают. Как проснутся, нам всем предстоит тяжелый разговор.