Качели

      Автобус подпрыгнул на неровности дороги, хорошенько встряхнув всех, кто в нём находился. Кто-то отвлёкся от экранов своих девайсов и стал оглядываться, люди постарше принялись бурчать себе под нос что-то про дрова, а я, выйдя из глубин собственной сонной головы, только бросила взгляд на исцарапанные часы. Это место мне знакомо. Километр прямого асфальтового полотна, обычно пустующего. Здесь водители особенно часто нарушают скоростной режим, их не останавливает ни ответственность за пассажиров, ни состояние вверенной техники, ни собственное здоровье.       Видимо, это что-то вроде хорошего тона в их среде. Разогнаться до такой степени, что даже самая мелкая трещина в покрытии заставляет видавший виды автобус дребезжать и едва ли не расходиться по швам, заставляя бессильных людей, сидящих и стоящих, наблюдать и надеяться, что и в этот раз пронесёт.       Скоро выходить.       Прошло чуть меньше года с последнего моего появления в этом районе города, но казавшийся бесконечным перечень пройденных в последнее время учреждений создаёт ощущение, будто нога моя не ступала здесь лет десять.       Вон, тротуары опять асфальтом выложили, вроде бы.       Бумажная волокита, разъезды туда-сюда, схватки с собственным телом — всё это было не зря, сегодня мой организм меня пощадил. Часовая поездка в забитом людьми пространстве, ощутимо нагретом утренними лучами ещё вполне летнего солнца, прошла спокойно.       Предпоследняя остановка. На ней всегда выходит много народу, давая мне чуть больше воздуха, обзора и пространства для манёвра. Уже подготовившись парой широких шагов преодолеть путь к передней двери, где в отсутствие кондуктора принимал плату сам водитель, я обратила внимание на одинокую девичью фигуру, что наблюдала за миром вокруг сквозь лобовое стекло. И почти сразу узнала её.       Белая рубашка, покрытая рисунками множества котов и кошек, разных пород и национальностей. О последнем свидетельствовали реплики, вышитые на разных языках над головами животных. Я не полиглот, но слова вроде «meow» или «miau» давали понять смысл их высказываний. Эта рубашка была своеобразным подарком моей младшей сестре чуть больше года назад. Прямо перед тем, как я переселилась в отдельную квартиру.       На что-то пооригинальнее меня не хватило. Иногда кажется, что лучше вообще ничего никому не дарить и не принимать взамен — меньше мороки, не надо ничего из себя выдавливать. Захочется подарить кому-то что-то — подарю, а если же нет — тогда обойдётесь.       Рывками подойдя поближе, пытаясь не потерять равновесие в движущемся быстрее, чем положено, автобусе, я приблизилась к заинтересовавшей меня девушке так близко, что моя ведущая нога почти стала касаться её пятки. Затем с ногой поравнялись все остальные части моего тела. Кончик носа чуть не ткнулся в затылок сестры, скрытый за густыми волосами.       Больше года не виделись, даже не переписывались и не созванивались. Как у неё дела? Наверняка она выглядит иначе. Это я, что год, что два назад, что сейчас — всегда одинакова.       Подумав о том, что, вероятно, получится немного поглазеть на её лицо в зеркало заднего вида, моя голова вновь переключилась на вопросы транспортной безопасности. Потому что зеркала в боковом держателе не было.       Да уж, скоро рикши пустят общественным транспортом. Дожили. Где же все эти инспекции и надзоры, когда они так нужны?       Вернувшись к наблюдению за сестринским затылком, я чуть качнулась, приблизившись совсем вплотную и тут же вернувшись обратно.       Пахнет чем-то вроде орехов. Интересно, насколько тщательно она подходит к уходу за собой? Как она будет пахнуть без всяких посторонних средств? Думаю, всё равно хорошо.       Если мы поменяемся местами — как она воспримет мой запах? Наверное, это что-то похожее на смесь из пыли, мыла и дешёвого дезодоранта. Мне бы не понравилось. Но и противным я такое назвать не могу…       От дальнейших размышлений на эту тему отвлёк окликнувший меня водитель. Автобус уже остановился, дверь была открыта, проход впереди опустел, ждали только меня. Расплатившись, я всё же ступила на твёрдую землю. И спешно зашагала по разбитой асфальтовой дорожке к зданию своего техникума.       Сестру из виду я потеряла, на миг заняв восприятие совершенно другими вещами. Подойдя к главному входу, вокруг которого уже толпились, сбившись в мелкие кучки, студенты и преподаватели, я остановилась и начала всматриваться в окружающих.       Какие же в наше время все одинаковые. Или так всегда было?       Зрение совершенно не позволяло отличать людей на хоть каком-то отдалении иначе как по одежде и манере двигаться, общим очертаниям. На слух полагаться тоже не приходилось — слишком уж много голосов смешалось. Попытавшись прищуриться и оттянув пальцами уголки глаз я поняла, что, стоя посреди небольшой площадки и корчась, ничего не добьюсь.       Позиция у входной двери, с опорой на серую кирпичную стену, показалась мне наиболее приятной. Потому что ни стоять в толпе, ни сидеть на почти занятых скамьях желания не было. Среди всех этих людей-то. Встряхнув рукой, я взглянула на свои часы.       Восемь-одиннадцать. Двадцать минут стоим на месте, а там по ситуации.       Делая вид, что совершенно точно знаю, куда мне идти и что делать в момент, когда придёт время начинать линейку, я медленно водила взглядом из стороны в сторону, надеясь уцепиться в пока единственный знакомый силуэт. Но то резко открывающаяся рядом дверь, то близкий прохожий, то какие-то парни, выносящие на улицу вытащенную из неизвестного кабинета парту, то непонятно откуда взявшаяся дворовая собака постоянно отвлекали меня от методичного выискивания нужного человека.       Как оказалось, можно было и не стараться. Меня нашли первой.       — Здравствуй, Алиса, — внезапное обращение будто кувалдой ударило по моему сердцу, порождая волну, пронизавшую до кончиков пальцев ног и рук. Но лицо моё осталось неподвижным, таким же флегматичным.       — Добрый… Доброе утро, — не сразу сообразила я, кому отвечаю и в каком времени нахожусь.       Это оказалась заведующая отделением, которую из местного населения я видела последней. Видно, неплохая у неё память, раз из сотен студентов, с которыми встречи наверняка проходили чаще, она с ходу опознала меня. При том, что стояла я к ней боком.       Предпочитаю не называть собеседника по имени, если не уверена в своей голове. Хотя, если задуматься, я многих не называю по имени при общении. Не знаю, почему, мне так комфортнее.       — А я собиралась с утра, думала, придёшь ты или до декабря пухнуть будешь. Приятно удивляешь! — черноволосая женщина улыбнулась, похоже, искренне обрадовавшись моему появлению в первый же день нового учебного года.       Она даже помнит, когда мне надо выходить на учёбу. А я ведь не одна в академе.       — Ну. Я же не по своей прихоти уходила. Всей этой бюрократией заниматься и лечиться, — я сощурилась. — Отпуском назвать такое трудновато.       Завершив свою реплику, я перестала слышать собеседницу, прогоняя в памяти образы минувших месяцев, на автомате бросила пару односложных ответов на вопросы заведующей, перед прощанием показавшей место, где уже начала собираться моя новая группа. Разглядев людское пятно на самом отшибе, я не удивилась тому, что не могла их увидеть в этом столпотворении раньше.       У заплёванной урны и Великой Курительной Стены, многообещающее начало.       Я неспешно направилась к голой поверхности из того же кирпича, где в будние дни тёрлись группы курящих студентов. Но сейчас там были лишь мои новоиспечённые товарищи.       Лица их, видимая скованность и общий внешний вид тут же посеял во мне некоторое чувство превосходства, приятное, но не совсем понятное.       Школота какая-то, деревня, да дворовые ребята. Будто из палаты мер и весов выписывали.       Возможно, среди них были люди даже чуть постарше меня, но всё в них говорило о том, что сразу после экзаменов в девятом классе какая-то подлая незримая сущность выдернула их сюда, ничего не объяснив. Им наверняка неуютно, они не вполне понимают, что происходит, а я через всё это уже прошла. Можно было чувствовать себя увереннее в таком окружении.       Испытав некоторый подъём в настроении, я обратилась к единственному знакомому мне человеку, не считая отвлечённого на что-то куратора.       — Привет, Светлана, — имя сестры я произнесла с заметными задержками, почти по слогам и нарочито отчётливо, превращая каждый согласный звук в своеобразный стук. Этакая защитная реакция, искажать самые обычные слова к месту и не к месту, сбивая с толку собеседника своей дурашливой манерой поведения. Фальшивой манерой.       Я бы предпочла вообще молчать, но тогда можно превратиться в полного отщепенца. Не могу такого себе позволить. К сожалению.       — Привет, — Света ответила мне без особого энтузиазма. С другой стороны, мне тоже не по приколу тащиться с утра через полгорода. Ещё и в субботу.       Только я-то тащилась через весь. Нельзя было что ли перенести первый день на понедельник, или хотя бы не ставить занятия сразу после линейки? Блеск.       Остальные оглянули меня, потом Свету, но никто не сказал и слова, продолжив осматриваться по сторонам, глазеть в экран телефона или слушать музыку. Только куратор, светловолосая женщина лет пятидесяти с постоянной лёгкой улыбкой на лице, обменялась со мной приветствием. Раньше мы уже виделись, пусть всего пару раз. Однако не похоже было, чтобы она меня узнала.       Встав позади остальных, чтобы видеть всё происходящее, я стала глядеть на трещины в асфальте под собой, ожидая назначенного времени и упорно игнорируя окутавшую нашу группу атмосферу молчаливой неловкости.       Почти всю жизнь живу в такой атмосфере, но так и не получается полностью, раз и навсегда, отрешиться от неё.       Ненавижу это чувство. Может, подойти к Свете? Можно будет хотя бы время скоротать шаблонным разговором. Наверное. С другой стороны, не хотелось бы вот так сразу навязываться, то же мне, подруги. Держаться куратора? Да она наверняка и рада завести себе раба, то есть, кандидата в старосты. Активничать ни к чему.       Сиди тихо тогда. Я мышь!       Подыгрывая своему внутреннему голосу, я сжала губы и, оголив резцы, изобразила для самой себя подобие мышиного шуршания.       Хорошо, что этого никто не заметил.       Удовлетворившись результатом мыслительного процесса, я позволила себе чуть расслабиться, вздохнула, вновь взглянула на часы.       — Ну и чё, где? — я задала этот вопрос громче, заставляя некоторых обернуться.       Один блондинистый парень поддержал мои возмущения.       — Да вообще. Народ тут стоит, спать хочет, а эти буржуи, небось, сидят там в кабинетах своих, в кресла врастают, — он топнул ногой по асфальту, показывая всё своё возмущение. — У-у-х! — на лице его вместо настороженности появилась шутливая гримаса «гнева».       Молчаливая атмосфера сгладилась. Кто-то усмехнулся, просто продолжил глазеть по сторонам, либо решил дополнить уже сказанное дежурными «ага», «внатуре» или «да вообще».       Кто знает, куда бы это зашло, не заиграй в этот момент из вынесенных на улицу колонок какая-то торжественная фанфара, что заставила всех людей перед учебным заведением прервать разговоры и обратить внимание на нескольких выходящих из техникума людей. Тучноватым лысым человеком в костюме среди них, очевидно, был директор. Он тут же проследовал к импровизированной трибунке из стола и такой-то матери — видно постарался кто-то из мастерских, что лежали сразу за главным корпусом в довольно обширном внутреннем дворе.       Группы студентов, будто следуя какому-то указанию, поплотнее собрались вокруг своих кураторов. Исключением не стала и наша группа. Решив не стоять в стороне ото всех, я тоже подошла ближе, устроившись за головами тех своих одногруппников, которые заняли место в первой шеренге этого непреднамеренного строя. Плечом к плечу с парнем, который только что устраивал передо мной какие-то кривляния.       Когда директор утвердился на своём месте и начал размеренно вещать, меня потормошили по правому предплечью. Рефлекторно обратив лицо к руке, я увидела чужую руку, теперь протянутую для рукопожатия.       Руку протягивал всё тот же, единственный человек, с которым мне пока удалось наладить некое подобие контакта.       — Меня Артём звать, — шёпотом говорить не позволяла продолжающаяся речь директора, потому он чуть наклонился и представился спокойным, чуть сдавленным, голосом.       Будто он специально старается заставить себя звучать грубее.       — Алиса, — я на секунду подняла на него взгляд, тут же опустив глаза обратно на свою руку, вкладываемую в протянутую кисть нового знакомого.       Он сжал руку, как показалось, во всю силу. Так, что моя расслабленная ладонь напомнила каучуковый мячик, который кто-то решил закрутить в тиски, заставляя тот, не теряя целостности, расплываться во все стороны и деформироваться.       Чел, что за понты, поломаешь меня раньше времени!       Закончив эту неожиданное воздействие с пристрастием, он медленно отвёл от меня свою конечность, продолжая сверлить взглядом. Я же не нашлась, что сделать, кроме как вернуться к наблюдению за директором, и перешла в прежнее положение.       Похоже, Артём всё-таки ждал от меня какого-то продолжения и был не особо рад моему поведению. Краем зрения я видела, как он, поворачивая голову то в мою, то в сторону директора, всё же остановился на последнем и не продолжил разговор. Где-то на уровне желудка появилось неприятное, очень знакомое чувство давления.       Лучше бы он и дальше ломал меня, уже чувствую себя виноватой, угрюмой и невоспитанной грубиянкой.       Директор, несколько минут говоривший примерно то же самое, что он говорил ровно год назад, всё же закончил. Раздались аплодисменты, после которых заиграл гимн.       Любой подобный церемониал и официоз, где бы он ни происходил, всегда сразу вызывал у меня какое-то расстроенное, пренебрежительное чувство отторжения. По целому ряду причин, которые не получается сформулировать до конца. Я начинала если не вслух, то хотя бы в голове, язвить, критиковать и всячески выказывать своеобразный «протест». Благо, мне хватало сил и ума держать это при себе.       Не стал исключением и этот конкретный момент.       Сою-ю-юз неруши-и-имый, республик свобо-о-одных, сплоти-и-ила наве-е-ки Велика-а-ая Ру-у-усь…       Пропев в своей голове не совсем тот гимн, который положено, я «выключилась». Кто-то ещё выступал и что-то говорил, изредка переговаривались студенты. А Алиса прикинулась статуей и ждала, когда пройдёт время.       Я умею ждать. Я год путешествовала по поликлиникам. Бесплатным! И месяц сидела без интернета среди голых бетонных стен своей однушки! Вы, бля, со мной не связывайтесь!       Развлекая себя собственными мыслями и воспоминаниями, я и не заметила, как минуло ещё полчаса — официальная часть подошла к логическому завершению. Студенты группами стали расходиться по предписанным кабинетам. Нашей же группе предстояло пойти в противоположную от техникума сторону, чтобы перейти дорогу, минуть пару сотен метров и достичь уже ожидающего нас Второго корпуса.       Сегрегация.       Мои товарищи по несчастью теперь вели себя заметно активнее, знакомились друг с другом и нашим куратором, а я шла где-то в стороне и наблюдала за ними, за небом, на котором уже вовсю сияло солнце, за случайными прохожими, автомобилями и птицами, перелетающими с одного раскачивающегося под порывами свежего ветра дерева на другое.       Вокруг всё такое бодрое, живое, активное и яркое. А я — наблюдатель, на которого не влияет никакая внешняя сила. Интересное чувство.       Все мои физические ощущения притупились и перед тем, как окончательно переключиться на свои внутренние переживания, я разок с вниманием оглянула идущих рядом, чуть в стороне, подростков. Заметила Свету, шедшую рядом с Артёмом и ещё каким-то сутулым парнем с застывшей на лице расслабленной ухмылкой. Он внимательно слушал, что они говорили, но сам почти ничего не произносил.       В голове пронеслись мысли о том, чтобы подойти поближе и присоединиться к ним. Но этим мыслям и позывам противостояли другие, оказавшиеся в итоге сильнее.       Похоже, с ней интересно, не то, что с некоторыми. Не стоит мешать им. Я просто посмотрю и послушаю.       Примерно посередине тела, несмотря на мою общую индифферентность, вновь возникло неприятное чувство.       Чувство чего-то утраченного. Я уже чувствовала себя так.