научи меня своему языку любви

      Порой так бывает, что темные и неприятные мысли овладевают разумом. Тревога, взявшаяся из ниоткуда, покусывает за кончики пальцев и не дает сосредоточиться на бытовых делах. Отовсюду ожидается подвох, цепенеющие мышцы не отпускает ощущение, что еще секунда — и произойдет что-то плохое. Бей, беги, не теряй бдительность, не расслабляйся.       Сугуру так устал. Он понимал, что учить студентов нелегко, но иногда ему казалось, что он совсем для этого не был предназначен. Резок на выражения, нетерпелив, неприступен — ну какой из него хороший сенсей? Взять того же Сатору: легок на подъем, открыт — читай не хочу — ко всем и сразу, шутлив, дружелюбен. Пусть он и раздражал иногда учеников чрезмерной назойливостью, они уважали его и любили, когда он с ними занимался, хоть и делал он это порой с ласковой издевкой. Они с Годжо так сильно отличались.       Гето тихо прошел в дом и оставил обувь в гэнкане, на ощупь прошел по темному коридору на тускло освещенную кухню, где Сатору уже во всю что-то активно нарезал, стоя у плиты. Широкая спина, обтянутая мягким свитшотом, манила к себе, и Сугуру без колебаний прижался щекой между острых лопаток, обнял, сцепив руки замком на плоском животе. Чужие тонкие пальцы вдруг зарылись в его растрепанные волосы на макушке и слегка помассировали.       — Я дома, — пробормотал он в складки ткани и прижался ближе.       — С возвращением, — рука с его головы пропала, вернувшись на разделочную доску. Мягкий голос приятно обласкал уши и отдался вибрацией в потяжелевшей голове Сугуру. — Что-то случилось?       Сугуру промычал что-то неопределенное в ответ, прикрыл глаза, пытаясь совладать с внутренним напряжением. Он и сам не понимал, отчего так беспокоился уже который день, и не знал, как с этим справиться. Он хотел бы, чтобы Сатору заставил его говорить, потому что тогда, Гето был уверен, они вместе смогли бы найти конец нужной ниточки и потянуть за него, чтобы во всем разобраться.       Уже ночью, слушая приглушенный стрекот насекомых через открытое окно, Сугуру лежал, уставившись в потолок, и легонько поглаживал заснувшего Сатору по волосам. Мысли не давали ему успокоиться, сердце тревожно и часто билось о ребра, не давая сделать полный вдох.       — Ты очень плохо спишь последние дни.       От неожиданности Сугуру дернулся и повернул голову. Два сверкающих в уличном свете глаза сонно разглядывали его с проглядывающимся беспокойством. Зашуршали подушки, и теперь Сатору, опершись на локоть, нависал над ним, второй рукой поглаживая гладкую грудь, считывая сердечный ритм, рваное дыхание.       — Расскажешь мне, из-за чего так переживаешь?       — Мне кажется, из меня учитель никакой. Я не справляюсь.       Надлом в его голосе отразился в Годжо с таким же дискомфортом, как когда давишь на свежий чувствительный синяк. Он вздохнул, нахмурив брови, улегся обратно. Сугуру почувствовал, как его аккуратно подтаскивают ближе к теплу, укладывают головой на острое плечо и поправляют на спине одеяло, чтобы холодный ночной воздух не облизывал оголенную кожу. Крупная ладонь зарылась в его волосы и с нежностью гладила, распутывала пряди, а потом снова и снова гладила. Гето обхватил торс Годжо поперек и вздохнул от досады.       — Почему ты так решил?       Вопрос висел между ними без ответа несколько минут, но Сатору не торопил: знал, что Сугуру нужно немного времени, чтобы собраться. Он стиснул пальцы на мягкой коже, когда поток слов полился из него:       — Эти студенты… они такие старательные, и любознательные, они хотят все знать и понимать. А я, а мне… мне сложно объяснять им какие-то вещи, даже если я стараюсь. Я же вижу, что они не понимают, но я по-другому не умею. И я не могу быть с ними так же открыт, как ты. Я н-не такой, и я чувствую, что им тяжело со мной общаться. Мне хочется стать с ними ближе, но я не знаю, как. И мне кажется, что мои занятия им не интересны, потому что я редко шучу. И в целом не такой веселый, как ты, и-       — Сугуру.       Палец на его губах непривычно теплый, нежным касанием заставивший замолчать. Гето поднял взгляд выше, чтобы посмотреть Годжо в глаза, и вдох замер у него где-то в гортани. Сатору смотрел на него внимательно, беспокойно, но ласково, так ласково, что у Сугуру в груди щемило и пухло.       — Что?       — Ты не прав. Студенты тебя любят.       — Откуда ты можешь это знать? — в голосе — неприкрытое недовольство, сомнение, и грусть, и еле-еле слышная надежда: «пожалуйста, скажи то, что поможет мне поверить тебе».       — Ты очень им нравишься, — Сатору уложил Сугуру обратно к себе на плечо и возобновил движения руки в волосах, — они всегда очень стараются на твоих занятиях сделать все именно так, как ты говоришь. Они равняются на тебя и желают твоей похвалы. Ты невероятно талантливый и сильный маг, каждый из них уважает тебя куда сильнее, чем меня, — сдавленный тихий смех раздался вибрацией под ухом Сугуру, и он весь замер. — Ты делаешь достаточно, Сугуру. Их задача — найти ответы на свои вопросы, используя твои объяснения как фундамент, а не получить их готовыми. Каждый из них проходит свой путь, поэтому у каждого будет и свое понимание истин. Ты даешь им возможность расти и развиваться самостоятельно. Ты делаешь для них столько, сколько не делает никто из нас. Мы разные, но это не значит, что кто-то плохой, а кто-то хороший. Ты у нас вообще замечательный учитель, — Годжо вдруг щелкнул Сугуру по носу и легко улыбнулся, обнимая его за щеку. — ты просто таков, какой ты есть, а молодёжь тебя и таким букой обожает! Нобара мне рассказала, что подглядела у Мегуми в тетради, что твои занятия в расписании у него даже обведены, представляешь? Этот несносный ребенок даже меня так не любит, как тебя.       Сугуру слушал это все, не отрывая взгляда от честных пронзительных глаз напротив, ластился под руку, поглаживающую щеку, и вновь и вновь повторял в голове слова, сказанные Сатору. Они действовали подобно теплому молоку в простуду: обволакивали его изнутри чем-то нежным и мягким, избавляли от саднящего дискомфорта и расслабляли. Искренность каждой мысли Годжо рикошетила у Сугуру в голове и намертво застревала в памяти. В его глазах вдруг мелькнула влага, и он вцепился в плечо Сатору, чуть приподнявшись.       — Ты правда так считаешь?       — Ну конечно, — незамедлительно вернулся ему ответ, и у Гето в груди узел, тисками сжимавший до боли легкие и сердце, начал расползаться, ослаблять свою хватку. — Я бы никогда не стал врать тебе. Особенно о том, что для тебя так важно. Не глупи.       Выдох облегчения сорвался с губ Сугуру, когда его в очередной раз уложили обратно, в кокон комфорта и уюта. Сатору обнимал его, поглаживая кончиками пальцев теплую кожу, и нашептывал на ухо комплименты, убаюкивая. Он, словно делясь секретом, рассказывал, как его любит, как им гордится. Он называл его огромным молодцом, отличным сенсеем и самым невероятным и прекрасным человеком в своей жизни. Он говорил ему о том, какой он старательный, и трудолюбивый, и внимательный, и чуткий, и талантливый, и сильный. И, Боже, Гето хотел бы слушать это всю свою жизнь.       Сам того не зная, Сатору говорил ему именно то, что Сугуру было так жизненно необходимо услышать. Он говорил так честно, так нежно, с такой неприкрытой любовью. Гето хотел ему верить. Он не мог не поверить. Поэтому он позволил увлечь себя в крепкие объятия, поддался всем этим словам, окутавшим его растревоженное тело, и разнежился под их натиском, под всеми чувствами, с которыми Сатору ему это втолковывал.       Наверное, он и правда не плохой учитель. Наверное, он действительно делал достаточно. Как бы там ни было, в одном Сугуру был уверен наверняка — что бы ни случилось, Сатору всегда найдет нужные слова, чтобы успокоить шторм в его душе, чтобы расколоть ледяную корку и пустить под нее надежду и веру в самого себя.