научи меня своему языку любви

      Уютные сумерки опустились на город. К октябрю на улице под вечер становилось уже совсем зябко, и в остывшем после жаркого лета деревянном доме от прохлады спасаться можно было лишь под теплым пледом или за котацу.       Ну, или под боком у любимого человека.       Сугуру расположился с книгой на диване, усевшись по-турецки. Ноги у него были в смешных вязаных носках, которые Сатору как-то притащил ему с Хоккайдо, на плечи накинут теплый хаори. Он расслабленно читал бы и отдыхал после долгого рабочего дня, если бы под боком у него не ворочался недавно вернувшийся Годжо. Он елозил по подушкам, все никак не устраиваясь на одном месте, раздраженно фырчал, постоянно жался макушкой или пятками Сугуру в бедро и, откровенно говоря, действовал на нервы.       — Ну что ты все возишься, — не удержавшись, пробурчал Сугуру, недовольно перелистнув страничку.       — Пытаюсь устроиться удобно, чтобы отдохнуть.       — У тебя куча места вокруг, чтобы отдыхать, целая квартира… прекрати меня пинать и бодать.       Сатору вдруг дернулся последний раз, и Гето почувствовал на своей талии сквозь все слои одежды цепкую хватку длинных рук. Острый нос уткнулся ему в пупок, голова расположилась на бедрах, выдавливая с этого места книжку.       — Иногда у меня получается отдыхать только тогда, когда ты рядом. Прости.       Сугуру цыкнул, но сталкивать с ног его не стал. В конце концов, Сатору всегда был отличной грелкой.       Гето не мог представить, чтобы Сатору постоянно его не касался. Он всегда утыкался лбом ему в лопатки, когда засыпал, всегда целовал в лоб на прощание. Сатору любил прочесывать пальцами длинные черные волосы Сугуру: распутывал мелкие колтуны, приглаживал торчащие прядки, иногда, балуясь, заплетал ему косы. Он хватал его за руку, когда они выбирались куда-то вдвоем, и с нежностью переплетал пальцы, поглаживая нежную кожу подушечкой большого. Приобнимал за талию, стоя вместе на эскалаторе в сабвее или в переполненном общественном транспорте. Сатору постоянно поправлял ему ворот юкаты или загнувшийся вдруг оби. Он очень любил обниматься. Он обнимал его постоянно: перед сном, во сне, после пробуждения, после секса, после тяжелого дня, в перерывах между занятиями, когда никто не видел, в уединении раскидистых деревьев, когда они выбирались в парк подышать воздухом, просто так, если выдавался момент.       Если они ссорились, Сатору прекращал быть так близко. Он выпутывал руку из хватки Сугуру и совал ее в карман, идя рядом. Он отворачивался перед сном в другую сторону и отодвигал замерзшие ступни от теплых икр Гето. Он не тискался с Сугуру, пока тот готовил ужин, не зажимал его по углам техникума, не целовал целомудренно в лоб перед уходом, как обычно. Гето можно было бы вздохнуть от этого спокойно — он сам далеко не любитель прикосновений и облапываний, он не жаловал людей, которые так нагло могли вторгнуться в его личное пространство. Но присутствие Сатору так близко, практически у него под кожей уже, стало таким родным и привычным, что без его вездесущих рук сразу пусто, холодно, очень-очень неправильно и грустно. Их хочется вернуть обратно — пусть хоть с головы до ног своими бесконечными конечностями оплетет, лишь бы снова был рядом.       В конце концов, Сугуру всегда не был на самом деле против того, чтобы Сатору постоянно его трогал.       Нежная маленькая улыбка появилась у него на лице от того, как Годжо терся носом об его живот и сопел в ткань, стискивая руки все сильнее. Отложив книжку ненадолго, Сугуру пригладил встрепанные белые волосы и помял корни:       — Ну, тогда иди сюда.       Он завалился на диванные подушки и вытянул ноги. Сатору, хитрый и проворный, словно только этого и ждал, устроился у него между бедер и прижался грудью к груди, обнял поперек торса и довольно вздохнул, пощекотав теплым дыханием кожу на шее. Прижался всем своим телом, растекся по Гето, как любил. Сугуру вернулся к чтению, устроив руки на широкой спине, расслабляясь по мере того, как ледяной кончик носа Сатору выводил у него над ключицей витиеватые линии и постепенно отогревался.       В конце концов, Сатору всегда был отличной грелкой, а Сугуру, втайне от всех, трепетно и нежно обожал каждое, даже самое-самое маленькое, прикосновение Сатору, потому что в них любви было столько, что она лилась через край. Кроме того, иногда он и сам был не против так с Годжо своей любовью поделиться. Ему ведь для Сатору ее было совсем нисколечко не жалко.