Оглянуться назад

      Физичка зарылась носом в журнал, выбирая себе новую жертву, и класс, словно единый организм, предпринял отчаянную попытку слиться с окружающей средой, мимикрировав под школьную мебель и крашеные бежевой краской стены. Даже Макар замер, непроизвольно вжав голову в плечи.       Серёжа расслабленно откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Громко вздохнул, откашлялся, потом с шумом передвинул учебник на другой конец парты.       — Смирнов! — наконец сказала физичка. — К доске!       Витя Смирнов обречённо охнул, встал и неспеша направился вперёд. Серёжа проводил его взглядом, перевернул тетрадный лист и принялся в задумчивости грызть ручку. Может, стоило самому поднять руку и вызываться отвечать? Он не сделал этого только потому, что домашнее задание не учил и схему атомного реактора нарисовать всё равно бы не смог. На домашние задания Серёжа в последнюю неделю забил большой болт.       Заниматься дома Серёжа не хотел не по причине собственной лени, хотя и она безусловно присутствовала, он просто не видел в этом смысла. Учителя его не замечали. Не спрашивали на уроках, не ставили двойки за не сделанное задание, вообще ничего! Как будто и не видели его даже. Сначала Серёже это нравилось, потом начало вызывать беспокойство, а теперь стало и вовсе раздражать.       — Я думаю, будущее за зелёной энергетикой! — выкрикнул Серёжа с места. — К чёрту мирный атом, даёшь возобновляемые источники энергии!       Физичка удивлённо посмотрела на него, потом на Витю, замершего у доски с мелом в руках, кивнула ему, мол, продолжай, затем спросила спокойно:       — И почему же, Сыроежкин?       — Ну… — Серёжа растерялся: сейчас на него с любопытством глазел весь класс, а аргументов в пользу своей теории он не придумал. Он вообще не знал толком, откуда ему на ум пришло это странное словосочетание «зелёная энергетика», и что оно точно означает.       Гусев позади снисходительно охнул и похлопал Серёжу по спине: давай, мол, Сыроега, начал садиться в лужу, так уж не останавливайся на полпути! И шёпотом сказал: «Потому что нефть и газ когда-нибудь кончатся, ну!»       — Пик угля пройден уже, и нефти с газом — тоже, — с трудом понимая что несёт, начал Серёжа. — Дальнейшая добыча углеводородов становится всё дороже, и даже не в денежном, а в энергетическом эквиваленте. Когда, чтобы добыть условную бочку нефти придётся её же и сжечь, разработки месторождений прекратятся. Даже если физически нефть и газ не будут исчерпаны.       Физичка встала из-за своего стола, подошла к Витиной схеме и принялась с интересом её разглядывать. И, как бы между делом сказала:       — Всё-таки, Сыроежкин, ты неправ. Пока по крайней мере. Эти пики ещё не пройдены, в нашей стране точно. Хотя когда-нибудь такое обязательно произойдёт. И вот поэтому атомная энергетика крайне важна нам сейчас и будет ещё больше важна в будущем.       — А если АЭС рванёт?! — после длительного игнора роль выскочки приносила Серёже истинное удовольствие. — Это же катастрофа будет!       — Аварии на атомных станциях, конечно, случаются, — кивнула физичка, — но в мире до сих пор не зафиксировано ни одной масштабной, действительно приведшей бы к катастрофе. Мирный атом всё ещё один из самых безопасных источников энергии.       Серёжа не знал согласен он с ней или нет. Вроде бы правда, и он это знает, но атомные катастрофы… они точно были! Только вот вспомнить у него не получилось ни одной.       — Уран тоже не бесконечный! — сказал Серёжа, чтобы в споре с учительницей оставить последнее слово за собой.       Физичка придирчиво оценила нарисованную Витей схему и, прежде чем выслушать его объяснение, задумчиво произнесла:       — А всем, кто интересуется, я бы рекомендовала заглянуть в библиотеку и спросить подшивку журнала «Наука и жизнь» за прошлый год. Помнится, там была неплохая статья о реакторах на быстрых нейтронах. Они позволяют использовать отработанное ядерное топливо в качестве нового топлива для АЭС. Тем самым продлевая перспективу ядерной энергетики на тысячелетия вперёд. И в нашей стране, кстати, успешно работают уже два таких реактора.       Серёжа молча хлопнул челюстью. Кажется, учителя выработали к нему своеобразный иммунитет, и пробиться через эту стену благосклонного равнодушия у него нет теперь никакой возможности. Не спрашивают, не проверяют, не ведутся на провокации, избегают дискуссий, даже замечаний не делают. А ведь было время! Родителей в школу вызывали, собрания по поводу его поведения устраивали…       Причём не только же учителя, одноклассники тоже! «Привет!», «пока!» — вот и весь разговор. Нет, если к ним обратиться, подальше не шлют, отвечают что-то, улыбаются даже, а через секунду… как будто забывают про Серёжу. Словно не живые люди кругом, а ходячие голограммы, функции… И с Макаром что-то странное творится.       Именно это последнее обстоятельство и вызывало у Серёжи особенную тревогу — если не за весь плетущий за его спиной заговор мир, то как минимум за собственный разум. Впрочем, помня известную мудрость, рассуждал Серёжа, если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят.       — Знаешь, — стараясь не выдать своего волнения, начал Серёжа, когда они с Гусевым по обыкновению завалились после уроков к нему домой. — Мать меня теперь вообще не ругает. Даже за двойки.       Макар посмотрел на него с удивлением, отдышался и плюхнуться на подушку рядом, попутно чмокнув Серёжу в плечо.       — Не больно было? — спросил он, проигнорировав Серёжины слова.       — Нет, — Серёжа пожал плечами: ещё одна странность — Гусев теперь не разрешал ему быть сверху: мол, силы у тебя, Сыроежкин, слабые, того и гляди в обморок грохнешься. Так что лежи и не напрягайся, удовольствие получай.       — Нигде не больно? — Гусев провел рукой у него по груди.       — Нигде! Да послушай же! — Серёжа испугался — что если и Макару станет всё равно, что он говорит?! — Это важно, очень…       — Я слушаю тебя, — серьёзно сказал Макар, ласково взлохматив его волосы. — Говори, Серёж.       — В общем… — Серёжа сделал глубокий вдох. — Мне кажется, что… что-то не так, Макар. Мать вот меня не пилит… И вообще всё разрешает! Ты, вон, каждую ночь у меня спишь, и она не против. Отец приезжал, ему тоже нормально всё было…       — Ну, твоему бате всегда всё нормально, что бы ты ни делал. — Макар откинул с его лба отросшую чёлку и внимательно посмотрел Серёже в глаза.       — Да, но…       Под левой лопаткой снова заныло. Серёжа вспомнил отца, который вчера опять отправился в рейс, и чуть не расплакался. С самого момента его отъезда и до сих пор противная, словно назойливая муха, мысль не давала Серёже покоя: он его больше не увидит. Работа дальнобойщика не так уж безопасна, как многим кажется, но всё же, в том что папа вернётся живым и здоровым, Серёжа не сомневался. И тем не менее, вопреки логике и здравому смыслу он чувствовал — всё. Случится что-то, что разлучит их навсегда.       — А в школе? — не дав себе окончательно раскинуть, продолжил Серёжа. — Учителя меня практически не замечают, как я учусь, всем плевать… Парни со мной не разговаривают толком…       — Не задирают, не смеются и не пытаются поставить выскочку Сыроежкина на место, — перебил его Гусев. — Это разве плохо?       — А девчонки!.. — Серёжа решил развить свою мысль до конца. — Меня для них как будто вообще не существует! Когда такое было, а?!. А теперь даже Майка не вспоминает.       — Ах, вон оно чё!.. — Макар фыркнул и закатил глаза. — Вот что на самом деле тебе покоя не даёт. Я-то думал!.. — Он откатился от Серёжи подальше, лёг на спину, скрестив на груди руки, и принялся демонстративно изучать потолок. — Девки на него не вешаются, трагедия какая!.. Ну, знаешь, Сыроега, мне помнится, не так давно ты сам об этом мечтал, — не скрывая сарказма, процедил Гусев сквозь зубы.       — Я мечтал, да! — Серёжа расстроился — Макар понял его совершенно не так. — Я же не о том, что они мне нужны… Не нужны, никто! Я о другом совсем…       Чтобы как-то подлизаться к Гусеву, Серёжа буквально силой влез в его объятия, поцеловал ямочку между ключицами и не дыша замер. Через секунду его стиснули сильнее, а макушки коснулись мягкие губы.       — Так о чём ты, Серёж? — спросил Макар тихо.       — О том, что я не знаю что со мной, — поднял на него глаза Серёжа. — Всё по-другому стало… Или это я… другой. Я не знаю, я схожу с ума, Макар, мне страшно!       — Не бойся, мой хороший, — Гусев нежно погладил его по спине. — Я с тобой. Нормально всё.       — Мне кажется, — Серёжа задумался — метафора была странная, но именно так он себя в последнее время и ощущал. — Я, знаешь… Я как будто бы в театре. Пришёл на спектакль, а там одни актёры — зрителей нет, только я! И они вокруг меня ходят и что-то разыгрывают, и я как бы должен им верить, потому что так и задумано, но я не могу!       — Что, и я тоже — актёр? — с тревогой спросил Макар.       Серёжа побоялся произнести это вслух — словно скажет, и слова эти тут же сделаются правдой. Вместо ответа сам спросил Гусева:       — Скажи, Макар, ты бросил хоккей?       — Хоккей?.. — Гусев как будто бы растерялся. — Да нет… с чего бы?       — С того что ты не ходишь на тренировки. За всю неделю ни разу не был. А я помню, у тебя расписание — понедельник, среда, пятница, и ещё в воскресенье иногда товарищеский матч бывает. Но ты всё время тут, со мной. И даже про бассейн свой забыл.       — А… это плохо? Что я с тобой? — неуверенно произнёс Гусев. — Тебе вроде нравится…       — Нравится, — Серёжа тяжко вздохнул — видимо, подозрения его вовсе не беспочвенны! — Но ты мне не ответил. Ты бросил? Тебя выгнали? Что случилось, Макар?       — Ничего… Просто… — Макар ненадолго замолчал и нехотя добавил: — Просто хочу сейчас побыть с тобой и не тратить время на всякую ерунду. Хоккей никуда не убежит и бассейн тоже. Тем более ты вон какой болезный стал, за тобой присматривать надо.       В общем, ничего Серёжа так и не выяснил и никакого объяснения творящимся вокруг странностям не нашёл. И решил по итогу не париться, а жить себе дальше — радоваться тесной дружбе с Макаром и не напрягаться по пустякам вроде всякой там учёбы. Ну, раз всё равно не спрашивают-то?       «А вот здоровьем заняться надо!» — сказал себе Серёжа, когда Макар в который уже раз не позволил ему проявить активность в постели. Стоило Серёже только приступить к оральным ласкам, как у него такая одышка началась, что о сексе на ближайшие полчаса пришлось вообще забыть.       «Вот что значит на физкультуре халявить и на спорт забивать, — пришёл к логическому выводу Серёжа, когда им всё-таки удалось продолжить и даже закончить начатое. — Дыхалка совсем не работает. Пойду на фитнес!» — подумал Серёжа и… что называется, завис.       Что такое этот фитнес, на который он только что собирался идти, Серёжа не знал. Слово это было явно английское, но ему совсем не знакомое. Спрашивать у Макара он тоже не стал — тот в английском всё равно не силён — принялся рассуждать сам. «Fit, to fit — подгонка, подгонять, приводить в соответствие… Fitness — наверное, что-то вроде приведения организма в хорошую физическую форму», — решил наконец Серёжа. И важно изрёк:       — Я, Макар, теперь физкультурой займусь. Чтобы в форме быть и тебя трахать!       — Вот это хорошо, вот это правильно! — тут же обрадовался Гусев. — Только ты аккуратно давай, постепенно. И к доктору сходи обязательно!       Ни к какому доктору Серёжа, разумеется, не собирался — он не старый дед, чтоб по поликлиникам штаны просиживать. Прекрасно сам себя в порядок приведёт! По утрам перед школой настежь открывал в своей комнате окно и делал зарядку. Морозный воздух бодрил и упражнения давались Серёже легко, хотя временами он всё же чувствовал слабость и головокружение. На эти пустяки он внимания не обращал — главное, он начал, а прогресс, как известно, достигается тренировкой. И к концу недели даже запланировал себе испытание посерьёзнее.       Не то чтобы Серёжа к выходным был полон энергии и сил, скорее совсем наоборот. Просто чувствовал — дальше тянуть нельзя. Он и так слишком много в жизни тянул, откладывал на потом, не проявлял силу воли, жалел себя и тратил зря время. Но теперь, и тут Серёжа мог заслуженно собой гордиться, он изменился.       В нём появилась настойчивость и целеустремлённость, откуда-то взялась выдержка и способность преодолевать трудности, а самое главное — он научился чётко расставлять приоритеты и перестал врать. В первую очередь — самому себе.       И взглянув, возможно, впервые за всё время на свою жизнь честно, Серёжа не без удивления понял, что знает не только с кем он хочет быть дальше, но и чем заниматься — тоже. И это открытие так поразило его, что он не преминул поделиться им с Макаром. В субботу вечером, распивая у Гусевых ароматный, но по-прежнему не имеющий вкуса чай, он сказал:       — Я теперь решил кем буду.       — Да ну? — не поверил Макар. Его родители тоже с интересом уставились на Серёжу.       — Да. Я окончательно определился. Я не хочу быть инженером. Я вообще ни с техникой, ни с наукой ничего общего иметь не хочу. Но больше всего на свете я не хочу ничего продавать, заключать договора, оформлять сделки и всё такое прочее!       Макар в изумлении открыл рот и взглянул на Серёжу с уважением. Гусевы-старшие тоже переглянулись между собой, а мать спросила:       — Ты выбрал для себя рабочую специальность, Серёжа?       — Н-нет, не совсем, — Серёжа замотал головой. — Я хочу тренировать людей. Но не спортсменов, чтоб они рекорды ставили, а так, обычных. Чтобы они здоровыми были, в форме себя поддерживали… Чтобы были крепкими, выносливыми и красивыми! Даже если в возрасте уже. — Несмотря на то, что он вполне отчётливо представлял себе будущую профессию, ни как она называется, ни где на неё учат, Серёжа не знал. Всё что у него крутилось на уме относительно работы его мечты, было английское слово «fitness». — Просто сейчас же у многих работа сидячая, — продолжил Серёжа, чтобы пояснить свой не совсем обычный выбор, — потом в транспорте едут, тоже без движения. А дома — телевизор, еда всякая неполезная, пиво опять же. Это всё очень плохо на сердце сказывается. И на других органах. Так можно и до шестидесяти не дожить!       Гусевские родители деликатно покивали, показывая, что полностью с ним согласны, а у Макара в глазах обозначилось такое неподдельное восхищение, что Серёже неловко стало. Как будто он не обывателей физкультуре учить вздумал, а в лётчики-космонавты или на худой конец в полярники собрался!       — А ты кем будешь, Макар? — спросил его Серёжа. Гусев о своих планах касательно профессиональной деятельности не особо распространялся, но Серёже подумалось, что кое-о-чём он догадывается. — Наверное, моряком? Из тебя бы такой классный боцман вышел! С усами! — Серёжа улыбнулся, но Макар его шутки почему-то не оценил.       — В жизни бы в мореходку не пошёл! — мрачно ответил Гусев.       — Как, а… дальние страны посмотреть? Нахаляву! — растерялся Серёжа. — Я думал…       — Сдались они мне! — Гусева аж перекосило. — Я в море только в одном случае пойду — если у меня тут, на берегу, никого и ничего не останется.       — Макар не любит надолго уезжать из дома, — немного смущаясь слишком резкой реакции сына, сказала гусевская мать. — Три недели на сборах — это для него пока что предел. И так в каждом письме спрашивает не видели ли мы тебя и просит передать привет.       Серёжа тяжело сглотнул, а вместо улыбки вышла лишь нервная гримаса.       — Конечно… — сказал он с трудом. — Это я глупость сморозил, простите…       — Макар тоже хочет тренером стать, — попытался разрядить обстановку отец. — Чемпионов растить собирается. Его тренер говорит, у него способности есть. Макар тебе разве не рассказывал? Он часто с малышами помогает, особенно в лагере. Они его любят!       Серёжа изо всех сил старался представить себе уже повзрослевшего Гусева в окружении юных хоккеистов на льду, но вместо этого видел почему-то бывалого моряка с роскошными рыжими усами.       — Я… я думаю… — голос внезапно сел, и Серёже пришлось откашляться, чтобы прочистить горло. — Я думаю, у Макара всё получится. Обязательно! Он станет тренером и воспитает не одно поколение будущих чемпионов. А я буду рассказывать, что учился в одном классе с таким замечательным человеком, и все будут мне завидовать! Ну, правда же?..       — Ох, Серёга!.. — Гусев закрыл рукой и лицо и тихо рассмеялся. — Фантазёр!

***

      В воскресенье Серёже с самого утра было не по себе. Мать прямо спозаранку затеяла генеральную уборку, которая грозила затянуться на весь день, но от Серёжиной помощи отказалась. Даже сама послала его к Макару, чтоб под ногами не мешался. У Гусева, правда, тоже родители дома были, так что перспектива приятно провести время в нехитрых плотских утехах вынужденно накрылась медным тазом. И Серёжа решил, что сама судьба даёт ему сегодня шанс доказать Макару и, конечно же, себе, что он силён, бодр духом и вынослив организмом. Тем более, что в квартире всё равно как-то неуютно в последнее время стало, и даже дышалось с трудом.       — Макар, пойдём в лесопарк! На лыжах.       Серёжа принципиально не стал заранее интересоваться у Гусева пойдёт ли тот с ним, захочет ли вообще вставать на лыжи, тащиться с ними в автобусе и нет ли у него каких-нибудь других планов на единственный выходной. Просто оделся соответственно: тёплые штаны, куртка, лыжные ботинки. Лыжи тоже прихватил, разумеется. И явился в таком виде к Гусевым. Макар ему не откажет. Чтобы ни случилось. Как и сам Серёжа не отказал бы Макару в любой просьбе.       — Ну ты даёшь, Сыроега! С утра пораньше! — зевнул Макар и пошёл собираться. Под утро, чтобы не шокировать своим ночным отсутствием родителей, он всегда возвращался к себе и досыпал уже там.       Серёжа ждал его в прихожей и размышлял о том, что из себя представляет жизнь. Похожа ли она на объективно существующую реальность или это всего лишь иллюзия, сон, в который погружён разум некоего существа, предпочитающего называть себя странным именем «Серёжа Сыроежкин».       Задумчиво потёр рукой гладкую деревяшку своей лыжи, сосредоточенно провёл пальцем по холодному металлу крепления, вдохнул носом доносящийся из кухни аромат выпечки (гусевская мать усиленно зазывала его на пироги, но Серёжа отказался — есть совсем не хотелось). Настоящее. Всё настоящее. Вроде бы. И чего ему мысли всякие в голову лезут? Да ещё и трясти всего начало, мелкой, незаметной со стороны дрожью.       «Может, гормональное? — подумал Серёжа. Он же растёт, организм меняется, пубертат и всё такое. — Или давление? Когда погода с пасмурной меняется на ясную, атмосферное давление резко идёт вверх, и такая реакция вполне может быть».       В солнечном сплетении будто узел скрутился, как от удара — откуда у шестнадцатилетнего лоботряса мысли про гормоны и скачки давления?! Значит, всё-таки есть она, та, взрослая жизнь, в которую он словно проклятый каждый раз проваливается ночью и которая обрывками мыслей и фраз, незнакомыми словами сама прорывается к нему днём. Значит, на самом деле всё было. И есть.       — Макар! Может, помочь тебе? — крикнул Серёжа в комнату, где возился, копаясь в своём шкафу, Гусев.       — Да сейчас я, Серёга, погодь! Только свитер с горлом найду! — донеслось из глубин шкафа.       Серёжа взглянул на часы — девять. Сердце теперь колотилось как бешеное, и он грешным делом даже подумал сбежать на улицу и ждать Макара там. Впрочем, тут же от этой мысли и отказался: свежий воздух — это, конечно, хорошо, но Макар важнее. Ведь всё может закончиться в любую минуту — что если в этот момент его не будет рядом?       Наконец Макар вышел. В свитере, толстых байковых спортивках, осенней болоньевой куртке и с лыжами в охапке. Растрёпанный как всегда и раскрасневшийся.       — Фух! Запарился, пока нашёл всё! — с чувством выдохнул Гусев. И тут же ласково прошептал: — Ну чего ты лыбишься, как блаженный, Сыр Сырыч?       — Ты красивый… очень… — так же тихо сказал Серёжа. Оглянулся, чтоб убедиться, что их не видно, и, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по щеке Макара.       — Вкус у тебя дурной! — пряча радость за привычным ворчанием, сказал Макар и смущённо улыбнулся. — Всегда был.       На воздухе стало немного лучше. Минус пять всего, солнце светит, снега много навалило. Самое то для лыж. Серёжа очень не хотел, чтобы в лесопарке им встречались другие лыжники, хотел быть с Макаром только вдвоём. И так оно и вышло. «Как по заказу!» — порадовался Серёжа, прокладывая лыжню по целине. «Ну да, по заказу и есть», — съехав с небольшой горки, запоздало сообразил он и оглянулся на Макара.       Макар, как более сильный спортсмен, велел Серёже ехать впереди — иначе Сыроежкину за ним не угнаться будет, да и случись что, Макар сразу же это заметит и Серёже помощь окажет. Рюкзак с провизией Гусев тоже нёс сам, под предлогом того, что два рюкзака брать глупо, а свой он всё равно никому доверить не может. Серёжа с ним спорить не стал — для него и налегке проехаться уже было подвигом.       — Там пирожки ещё остались и чай. Давай доешь их, мне тогда тащить легче будет. — Макар крутым виражом подъехал к Серёже, скинул рюкзак на снег и достал термос.       Есть Серёже как обычно не хотелось, но чтобы облегчить Гусеву ношу, он мужественно допил чай и съел пирожок. Пах пирожок вкусно, капустой и яйцом, но на вкус был как бумага. Чай вообще никакой.       — Давай лучше целоваться, — предложил Серёжа, когда Макар убрал пустой термос обратно в рюкзак. Воткнул палки в снег и встал, слегка расставив ноги — как раз чтобы Макар мог просунуть одну лыжу между его, и оба они могли бы тесно прижаться друг к другу. Катание на лыжах совершенно перестало интересовать Серёжу, зато очень захотелось прямо сейчас всем телом ощутить тепло любимого человека. Ведь кто знает, что ждёт их дальше?       — На лыжах! Целоваться! — засмеялся Гусев. — Ну ты выдумщик! — Развернулся, аккуратно въехав в Серёжу, и крепко его обнял.       — Просто тут снег глубокий, — сказал Серёжа и потянулся к губам Макара. — Я так тебя люблю!..       Они целовались долго и пылко, обнимая, стискивая, гладя друг друга под куртками и даже под свитерами, сбросив ненужные варежки на землю, зарываясь горячими пальцами в волосы, залезая под резинки штанов, теребя затвердевшие от возбуждения соски, жадно сминая ягодицы, лаская в две руки сразу оба изнывающих без разрядки члена.       — А мы ведь можем и по-настоящему, — сказал Макар, вытирая носовым платком себя и еле держащегося на ногах Серёжу от последствий их любви. — Я вазелин взял. Подъедем к дереву, ты о него руками обопрёшься, а я сзади тебя… А?       — Не успеем. — Теперь Серёжу уже не мучило неясное предчувствие, теперь он отчётливо понимал — никакого «дальше» и «потом» не будет, идут последние минуты. — Мы слишком долго катались. Скоро будет темно.       — Трусишка, — улыбнулся Макар. — Дорога в пяти метрах справа от нас — не заблудимся. И я фонарики взял.       — Я не об этом, Макар… — сказал Серёжа тихо. — Посмотри на небо. Видишь?       — Ну… Небо как небо. Ясное. А что? — Макар вроде бы удивился.       — Там… ближе к деревьям. Смотри, — Серёжа вытянул вверх указательный палец. — Пятно. Чёрное. Оно растёт. Видишь?       — Нет… Может, у тебя с глазами что-то? Такое бывает от переутомления, — сказал Макар, и по тревожным ноткам в его голосе Серёжа понял: он просто не хочет этого видеть.       — Время… заканчивается. — Серёже стало трудно говорить. — Эта пустота, она растёт и стирает всё… Небо, деревья, землю, весь этот мир. Мой… мир. Она дойдёт и до нас. Она сотрёт тебя, Макар! — Серёжа всхлипнул и уткнулся Гусеву в плечо. — Потому что ты тоже… часть моего выдуманного мира.       Гусев больше не высказывал сомнений в его словах, ибо как может образ из сна отрицать то, что знает спящий? Он крепко прижимал Серёжу к себе и молчал. Серёжа чувствовал его тепло, его руку на своей талии, его пальцы в своих волосах и больше не мог сдерживать слёз.       — Я не хотел просыпаться, не хотел тебя терять… Никогда больше! И… моё желание… исполнится. Всё закончится, но я не проснусь. Прости меня, Макар!.. За всё прости! Я любил тебя… Только тебя… все эти годы!.. Ты не слышишь меня, потому что на самом деле тебя здесь нет, у тебя давно своя жизнь, с другим человеком… И в ней нет для меня места, я знаю. Но я не могу молчать, Макар — я люблю тебя!       Голос прозвучал как будто в Серёжиной голове, хотя Макар был тут, совсем рядом, обнимал его и тоже, кажется, плакал:       — Я слышу тебя, Серёжа. Не плачь, любимый. Я пойду с тобой!

Эпилог

      Тревогу забила старшая дочь Сергей Палыча, Елизавета. Вообще-то, она нечасто вспоминала родителя, но тут у молодой женщины возникли некоторые затруднения финансового плана, и она решила прощупать почву — не поможет ли ей чем биологический папа? Все выходные он не брал трубку и в сети не появлялся. И всю неделю тишина. Лиза заволновалась и в пятницу вечером после работы приехала к нему сама. С трудом, по причине молчащего домофона, попала в подъезд, поднялась наверх и… поняла, что всё, что ей теперь остаётся — это звонить в полицию: из-за запертой двери шёл слабый, но оттого не менее тошнотворный запах.       Пока суть да дело — кремация, получение урны, поиск и обзвон сыновей Сергей Палыча — захоронение отложилось на целый месяц. Однако больше никто из детей и бывших жён прийти на похороны не соизволил, и Лиза при помещении урны в стенку колумбария присутствовала одна. Наконец плита была установлена, услуги работника кладбища оплачены, одним словом неприятное дело осталось позади. Лиза вздохнула с облегчением и вытерла платочком глаза — всё ж таки, хоть они и не общались почти, а жалко человека, родной отец как никак. Поместила в специальный держатель маленький букет из четырёх гвоздик и ещё раз окинула взглядом стену крематорского колумбария.       — Ну, надеюсь, тебе тут нескучно будет… папа, — грустно пошутила Лиза, посмотрев на соседнюю с Сергей Палычем ячейку. — Судя по датам, он в один день с тобой ушёл, этот Макар Степанович Гусев.