Антология искренности

Ветер усилился. Море сегодня неспокойное. В тот день оно тоже было таким: громким, тревожным, полным отчаяния и бессилия перед неизбежным. Оно уже тогда что-то знало, видимо. Знало то, чего Хёнджин не знал. Предчувствовало неотвратимое и, наверное, пыталось сообщить, но Хёнджин не понял. А даже если бы понял, едва ли смог что-то изменить. Он тогда размеренно шагал и неохотно пил остывший кофе, вглядываясь в нахохлившиеся замёрзшими птицами волны с белеющими пенными перьями, серую рваную мешковину горизонта. Сердце колотилось сбивчиво, почти нездорово. Шелест гальки под ботинками ощущался колюче в ушах. Минхо шагал рядом и молчал больше обычного. В пустых карманах не было ни одной темы, чтобы завести разговор. Непривычно. Вязко. С самого начала всегда были слова, но в тот день — вакуум, и ведь даже не спросишь о прошедшем дне, чтобы разбить мутный стеклянный купол неловкости над головой. Глупое правило — не узнавать друг друга. Хёнджин любил его и ненавидел. Он отлично помнил, как Минхо в первую встречу искусно очертил эту границу: на вопрос «Чем ты увлекаешься?» ответил вопросом «Как думаешь, китам понравились бы звуки скрипки?» и послал взгляд — каждый раз до мурашек — острый, как лезвие глефы. Хёнджин не должен был понять, что этот взгляд значил, но понял — негласный запрет на разговоры друг о друге. Случайные знакомые — не глубже. Против не был, хоть и чуть укололся о кончики ресниц Минхо. Но раны быстро затянулись: было решено, что звуки скрипки определённо не понравились бы китам, но зато понравились бы чайкам. А ещё облака, должно быть, горькие на вкус, и переродиться камнем — один из лучших вариантов, если бы перерождение вообще было возможным. Запрет не хотелось нарушать до того дня: Минхо заразительно обезумевший в своей тяге к разговорам о нереальных вещах, и тем всегда было столько, что полночь наступала раньше, чем успевали обсудить хотя бы пару из них. О мультивселенных говорили дня три кряду — Хёнджин почти поверил в них. Тема музыки регулярно всплывала в самых разных контекстах: от теорий о дьявольских контрактах известных музыкантов до рассуждений про возможность создания новой ноты. Минхо сказал, что она должна называться «Хо» в его честь. Спорить не хотелось — хотелось называть так Минхо. Тот предупредительно сощурился в ответ на вопрос об этом, но явного протеста не выразил. О процессе спаривания осьминогов говорить было неловко поначалу, но потом Минхо заразительно рассмеялся над покрасневшими ушами Хёнджина, и пришлось несколько дней возвращаться к теме ему назло. А потом завести ещё одну не менее смущающую: про кинки. Не друг друга — запрет, — а в целом. Хотя из этого разговора удалось кое-что о Минхо непреднамеренно узнать: его уши, оказывается, тоже могут краснеть и краснели несколько раз в процессе. Да и из других диалогов получалось выхватывать чуть-чуть личного: Хо музыкант, любит фантастику, много читает, обожает кошек, боится высоты. Эти факты — только догадки, но Хёнджин был почти уверен, что не ошибся ни в чём. И ему хватало прозорливости, чтобы не поступаться запетом. Однако в тот день хотелось его нарушить. Не случайно, как это бывало, а намеренно. Спросить, что случилось. Спросить, почему Минхо выглядит таким измотанным. Нельзя, Хёнджин знал, но терпеть отсутствие коварной улыбки и блеска тёмных глаз, как выяснилось, совершенно невыносимо. Наверное, поэтому в груди было так шумно. Наверное, поэтому Хёнджин после получаса напряжённой молчаливой прогулки резко взял Минхо под руку, сжимая ткань куртки в пальцах. Это было ошибкой, хотя тогда так не показалось. Стоило спросить, разговорить, узнать, но Хёнджин только притупил глупым прикосновением собственную бдительность. Минхо в ответ на вольность не сбил шага и даже не бросил недоумённого взгляда — лишь чуть напрягся в плечах, продолжая прятать ладони в карманах. Хёнджин не знал, хорошо это или плохо. Они никогда прежде намеренно не касались друг друга. Не обнимались при встрече, не пожимали рук. Может, пару раз случайно прикасались, когда Хо вкладывал в руку стаканчик с кофе или задевал ладонью плечо, жестикулируя во время рассказов. А в тот момент Хёнджин просто взял его под руку, потому что не придумал ничего другого. Наверное, это странно, учитывая, что знакомы с месяц и так и даже не обменялись контактами, но Минхо не противился прикосновению — продолжил молча идти, будто всё совершенно буднично. Хёнджин сжимал его рукав, пожалуй, крепче нужного и молчал тоже. Молчал, хотя нужно было говорить. Нужно было спрашивать. Нужно было. Боковым зрением вышло уловить, как сжаты губы и напряжены челюсти Минхо, но решил тогда, что так лишь показалось. Посмотреть прямо и открыто, чтобы удостовериться, Хёнджин отчего-то боялся. Ещё через несколько минут безмолвной прогулки Минхо вытащил ладони из карманов, и Хёнджин почти с болью отпустил его куртку, готовый уронить руку вдоль тела. Её перехватили горячие пальцы. По позвоночнику пробежались искры. То ли радость, то ли испуг — не разобрать. Шершавые подушечки сжались на костяшках, рассылая тепло по каждой клеточке продрогшего тела. Только в тот миг Хёнджин осознал, как сильно замёрз. — Руки ледяные, — пробубнил Минхо до того тихо, что шум моря почти полностью проглотил его слова. После переплёл пальцы с холодными Хёнджина и сунул обе руки в свой карман. Хёнджин едва не улыбнулся трепыханиям в собственной грудине. Ресницы задрожали, и захотелось прикрыть глаза, но перспектива споткнуться о воздух или что потвёрже была не слишком желанной, так что продолжил смотреть перед собой. Большой палец Минхо начал гладить тыльную сторону ладони в кармане. Перелом трёх рёбер разом — Хёнджин всё ещё помнит это чувство. Ещё два треснули, когда Минхо притеснился плечом к плечу. Нездоровое ощущение счастья передавило сердечные клапаны. Хёнджин соврал бы, если бы сказал, что прежде не думал о Минхо как о... ком-то. Конечно, думал. Тот слишком замечательный, чтобы не придавать значения. Однако спешить казалось лишним: ему достаточно красноречиво намекнули, что не стоит. Потому Хёнджин предпочитал думать о Минхо как о просто парне, что встретился на пляже и продолжает стабильно встречаться там каждый раз. Каждый день. Интересный, смешной, живой и яркий, до ужаса красивый и притягательный, но просто случайный встречный. Случайный встречный, что в тот вечер держал за руку, и это прикосновение отдавалось внутри таким чувством, какого прежде никогда не доводилось испытать. Ново и волнующе. Тишина плелась следом всю прогулку. Минхо так и не заговорил, Хёнджин так и не нашёл ни одного слова, чтобы спровоцировать диалог. Просто молча шагали по ледяному песку и камням, держась за руки в кармане Минхо. Темнело. Быстрее, чем Хёнджин хотел бы, потому что приближение ночи значило приближение момента, когда придётся разойтись. Если бы он только знал тогда... Минхо замедлил шаг. Сетка отгораживала частный пляж какого-то дома, бросая причудливые тени на песок. Минхо завёл Хёнджина в эти тени и, остановившись, повернулся лицом к лицу. Руку не отпустил — лишь вытянул переплетённые ладони из кармана. На его лице расцвели тонкие линии, меж ними золотом горела кожа в свете фонарей с шоссе. Руки, нагретые в кармане до влажности, облизал холодный ветер. Хёнджин поёжился, пробежавшись языком по пересохшим губам. Минхо смотрел в глаза. Его тёмные радужки горели золотыми бликами, словно звёзды плавали внутри. Красиво. Хёнджин любил смотреть в эти глаза, хоть и нечасто решался вот так прямо. Да и не то чтобы у него было много возможностей, но в тот момент была очень явная, так что упускать глупо — смотрел в ответ. Сказать всё ещё было нечего, но Минхо и не требовал. Его устраивала тишина. Конечно, она его устраивала. Хёнджину хотелось чего-то. Что-то сделать, хоть и не представлял, что. Точно не уйти и не расцепить руки — боже, как он не хотел расцеплять руки! Они липли от волнения, но приятнее, чем держать Минхо за руку, было только... сложно было сразу вспомнить, особенно в тот момент. Хёнджину просто очень понравилось держать Минхо за руку, даже если собственная влажная, как у подростка. Пронзительный ветер напрыгнул со спины, взбивая волосы. Длинные пряди ударили в лицо, чуть обжигая кожу холодными кончиками. Волосы Минхо тоже взлетели, открывая лоб, но быстро улеглись, в отличие от непослушной шевелюры Хёнджина. Улыбка коснулась губ Минхо почти невесомо и будто бы чуть грустная. Он достал из кармана вторую руку и медленным, тягучим движением заправил щекочущие кожу волоски за уши. Хёнджина пробрало до костей, возможно, из-за того, что ветер забрался и под куртку. Хотя, скорее от нежности блестящего взгляда напротив. Эта нежность налипла на мозг сургучной печатью тогда, и не оторвать до сих пор. Нежность, смешанная с печалью. Рука Минхо задержалась у лица чуть дольше, и Хёнджин не смог упустить момент — обхватил её своей ладонью, прижимая к щеке. Наверное, это было даже более странно, чем всё прежнее, но Минхо всё ещё не противился прикосновениям. На его лице промелькнуло что-то неясное, а после большой палец заскользил по холодной коже Хёнджина под глазом. Тот был уверен, что Минхо смотрит на родинку. Сложно было определиться, неловко от этого или приятно. Пытался удалить эту родинку дважды, но она всё время появляется снова, так что оставил попытки. Тогда подумалось, что, видимо, не зря, потому что в глазах Минхо, кажется, было почти восхищение. Хотя, возможно, почудилось — в том свете с пляшущими узорами теней всякое могло. Разомлев от прикосновений, Хёнджин не заметил, как уложил свою руку на шею Минхо и чуть надавил. Он не был уверен, призывал ли к действию или просто хотел ощутить под пальцами кожу. Минхо же расценил жест однозначно — приблизился, обдавая губы горячим воздухом, но не касался. Смотрел, как Хёнджин нервно лизнул шов, и продолжал гладить щёку, сжимать всё ещё переплетённые пальцы другой рукой. Это было мучительно прекрасно. Как-то по-особенному волнительно — близко, но недостаточно, жарко, но не обжигающе. Хотелось больше, но решиться на это Хёнджин безмолвно поручил Минхо. Тот не спешил, однако смотрел весьма красноречиво, так, будто поручение отлично понял и готов был выполнить. Хёнджин ждал и внутренне трясся. Ещё несколько долгих мгновений, ещё один порыв ветра прямо в затылок, а потом губы всё-таки загорелись от чужого тепла. Так нежно, мягко, легко. Трепыхания внутри усилились, отдавая приятным головокружением. Хёнджин сжал пальцы обеих рук сильнее, той, что на шее Минхо, притянул теснее. Пустить в ход язык не решался, принимая скромные касания. Нравилось жутко. Дрожь побежала по спине и плечам, треснула ещё пара рёбер. Минхо двинул губами настойчивее, снова, ещё раз, а затем лизнул кончиком языка нижнюю губу Хёнджина. Вот в тот миг не раскрыть рот было бы преступлением — разомкнул губы на выдохе, встречая чужой язык кончиком своего. Хёнджин готов был поклясться, что чувствовал мурашки на чужой шее под своими пальцами. Потрясающе. Под закрытыми веками заблестели белые вспышки, мелкие мушки заполосили на сетчатке. Минхо потянул на себя сцепленные ладони, распутывая пальцы, уложил руку Хёнджина себе на талию, свою — на его поясницу. Другой спустился с щеки на шею, оглаживая и чуть сжимая. Поцелуй с Минхо отличался от тех поцелуев, что когда-либо были у Хёнджина. Осторожный, но настойчивым, немного жадный, но абсолютно лёгкий и нежный. Губы смыкались и размыкались, языки касались друг друга, зубов, нёба, гладили, мешали слюну. Хёнджин трясся и жался ближе, млея от нежного спокойствия и одновременно жаркого предвкушения, что лелеял в груди этот поцелуй. Скованность и волнение почти растворились в смеси тихих вздохов и шума волн. Хёнджин успел забыть о напряжении в начале вечера, о всех личных вопросах, какие хотел задать. В тот момент вдруг стало казаться, что он знает Минхо. Значительно глубже, чем должен. Ощутимо меньше, чем хотелось. Он не знал. Не знал тогда решительно ничего, но позволил себя одурачить. Минхо не нужно было даже стараться — Хёнджин жутко хотел быть одураченным. Ему в тот вечер нравилось чувствовать на себе тёплые руки, нежность взгляда, касания губ к губам. И даже нравилось в итоге молчать: казалось, что в этом есть нечто особенное. И, наверное, оно и было особенное, только вот... было. В прошедшем времени. Ветер ударил в спину прямо так, как тогда, но сейчас не было горячих рук на теле и губ на губах. Никогда больше после того дня не было. Одна вспышка, яркая, но короткая. Хёнджин много думал о том, зачем Минхо поцеловал его тогда. Вероятно, это был способ попрощаться. Какой же отвратительный способ. Почему он позволил приблизиться? Почему он решил попрощаться? Почему он так ничего и не сказал? Хёнджин не знает ответ и не узнает никогда. Он не спросил. Ничего не спросил ни разу за тот месяц. Он думал, что это правильно. Думал, что спешить некуда. Думал, что Минхо делает из себя загадку, чтобы потом позволить отгадать. Но у Минхо были другие планы. Это эгоистично: он появился в жизни на такой короткий срок, чтобы потом исчезнуть навсегда. Наверное, это появление, в отличие от всего прочего, он не планировал — Хёнджин просто случайно оказался на пути, — но от этого не легче. Ни от чего и никогда легче не станет. Хёнджин поёжился, вглядываясь в волны у горизонта. Серое небо, серое море, серые камни под ногами — всё обесцвеченное. Оно было таким и тогда, но ощущалось совсем иначе. Весь тот месяц был пасмурным и серым, однако в нём был Минхо, и больше красок было не нужно. Он был таким ярким. И он был так недолго. Почему? Они разошлись в тот вечер так же молча. Вместо слов — пригоршня касаний и взглядов, и этого казалось достаточно тогда. Тогда Хёнджину думалось, что это только начало; что завтра они встретятся снова; что дальше их ждёт ещё куча совместных прогулок у моря; что будет время разгадать все загадки. И Минхо смотрел так, будто думал о том же, но он думал о другом. И Хёнджин тогда подумал, что тоска во взгляде напротив ему померещилась в полумраке, а теперь знает, что нет. На следующий день Минхо не пришёл. Хёнджин бродил по пляжу в одиночестве до сумерек, морозил пальцы и глотку остывшим кофе, но не дождался. И днём после тоже. И ещё несколько дней. Отвратительные несколько дней, худшие в жизни, как тогда казалось, потому что нет ничего хуже неизвестности и ничего противнее бессилия. Хёнджин был бессилен: у него ни номера телефона, ни адреса, даже фамилии — ничего. Только воспоминания о голосе, запахе шампуня от волос, шелесте куртки в пальцах и тепле губ. Приятные воспоминания, одни из лучших в жизни, пожалуй, и оттого только паршивее. Хёнджин бродил по пляжу каждый день и думал, что сделал что-то не так. Быть может, поторопился и оттолкнул. Тут же сам себе возражал, начинал с собой спорить, но занятие это обречённое: соперники одинаковые идиоты, как с самим собой в шахматы играть. Бесконечный цикл: не выиграть, не проиграть. Но думать себе запретить крайне сложно, так что всё равно думал. Снова и снова. А потом пляж оцепили цветными лентами, потому что на берег вынесло тело, и Хёнджин забыл, как думать. Он видел, как тело увозят — пришёл за полчаса до. Видел куртку — ту самую куртку, за которую он хватался пальцами в тот вечер. Он знал, как она шуршит в пальцах — наверное, теперь мокрая, она шуршала бы иначе. Он видел мигалки, людей, расхаживающих по пляжу, репортаж потом по телевизору и кучу новостей в интернете. И всё пытался вспомнить, как думать, но не выходило. И стало казаться, что само по себе занятие это — думать — всегда было для него непосильным. Он ведь даже подумать не мог, что возможно так. Ни одной мысли ни разу за весь тот месяц. — Вы были знакомы всего месяц, Хёнджин, — мягко качала головой миссис Вон, отложив блокнот. В её кабинете всё всегда кажется таким очевидным. — Ты не знал его. И Хёнджин действительно не знал. За целый месяц рядом он так ничего толком и не узнал и никогда не узнает. А море в тот вечер что-то знало, но сказать не смогло. Ещё один порыв ветра — почти издевательский тычок в спину. — Ты не виноват, — миссис Вон любит повторять эту фразу, будто Хёнджин не способен понять с первого раза. Но море, думается, так не считает, раз больно тычется и насмешливо фыркает. Оно считает совершенно иначе. Оно знало. А если бы Хёнджин знал? Если бы не согласился на это глупое условие и хотя бы раз что-то спросил? Если бы встретился с Минхо раньше? Если бы не ушёл так просто в тот вечер? — Ты не несёшь ответственность за выбор другого человека. В кабинете миссис Вон всё кажется таким очевидным, но Хёнджин не в этом кабинете — Хёнджин на чёртовом пляже, куда вынесло тело. И миссис Вон говорила, что не лучшая идея — продолжать ходить туда, однако Хёнджин плохой пациент. А миссис Вон — хороший врач, жаль будет её расстраивать. Но в кабинете её врача, наверное, тоже всё очевидно и тоже будет звучать это бесполезное: «Ты не несёшь ответственность за выбор другого человека». А море сегодня неспокойное. Оно что-то знает.