Я и не отрицаю

Её свет совсем не даёт уснуть. Не даёт себя оправдать ни в чём. Но зато он целится прямо в суть синеглазым своим лучом.

Затекают сведённые за спиной руки. Всё сильней болит голова. Звуки отчего-то выключили, и Тихонов не слышит, а только видит, как перед лицом появляется дуло. Лениво гадает, запомнит выстрел или уже не успеет. Впрочем, в любом случае не услышит — звука всё равно нет. Или всё же есть? Есть, есть кажется; в последний момент его включают обратно. А впрочем, он почти готов, он суетливо собирает перед глазами привычный образ. Это успокаивает, будто Иван рисует на песке или перебирает песчинки. Кто бы сомневался, что всё кончится именно так. И, может быть, он чуть поднаторел с того первого раза; и, может быть, успел сделать немного хорошего; и, может быть, он дал операм фору, и они успеют вывести заложников, но… Но вместо выстрела, вместо треска или хотя бы своего собственного вдоха Тихонов слышит: — Ни с места! Стреляю на поражение! Дуло качается и плавно уходит вверх. В поле зрения возвращаются другие предметы. Стены. Выбитое окно, табурет. И Галина Николаевна. Что ж, по крайней мере, в этот раз он попал сюда с её молчаливого согласия. А то, что снова подставился, рискнул и попался… Да, она велела не высовываться; но она особенно ценила всех их за то, что каждый чувствовал, когда приказу нужно не подчиниться. Ребята из спецназа скручивают захватчиков. Пахнет палёной проводкой. Кто-то торопит, говоря, что здание заминировано… Рогозина подбегает к нему, складным ножом вспарывает верёвки, другой рукой всё ещё держит наготове пистолет. — Тихонов… Ты зачем сюда полез? — предсказуемо шепчет она. Шепчет едва слышно — так, чтобы не услышал спецназ; мимолётно ведёт ладонью по его макушке. — Какой ты идиот всё-таки, какой ты дурной идиот… У неё растрепались волосы, и она тоже схлопотала где-то глубокую царапину на щеке, и руки немного дрожат, пиджак распахнут, блузка в пятнах и саже, и закушена губа, а ещё от неё пахнет порохом, сыростью, кофе и неизменным древесно-шоколадным… Иван ведёт плечами, облизывая кровоточащую губу. Левая скула ноет, и ранки дёргает болью, но это неважно. — Какой ты дурной идиот… — с тревогой и скупой нежностью повторяет она. Тихонов улыбается: — Я и не отрицаю. И полковник улыбается в ответ.