Я и не отрицаю

Да, её черты излучают блюз или босса-нову, когда пьяна. Если я случайно в неё влюблюсь — это будет моя вина.

Они отпраздновали второй юбилей ФЭС, достойно выдержав официальную часть с речами и наградами. Когда официоз завершился, чужих вежливо попросили выйти за дверь, и праздник продолжился — негромкий и настоящий. На смену пришла совсем неофициальная вечеринка, которая длилась часов до трёх. А в четыре полковник уехала домой, и это стало финальной точкой — никто не отменял текучку и рабочий график, единственное послабление, которое позволила Галина Николаевна, — приехать на следующий день к десяти. Иван и не думал уезжать; правда, надеялся, что полковник составит ему компанию, но… в конце концов, иногда ей тоже нужно отдохнуть. Опёршись на кулак, массируя костяшками ноющий висок, обозревая украшенную и уже немного помятую переговорку, Тихонов вяло интересуется: — Вот скажи, Валечка… Почему у нас здесь так много крови, боли, горя. Почему мы сталкиваемся тут с самым извращённым злом, с хитростью, с алчностью, со всеми человеческими грехами… Почему эти стены видели уже столько… столько… — он крутит в воздухе свободной рукой, пытаясь подобрать слово, но только бессильно машет. — В общем, почему при всём при этом помнится в основном хорошее? Вот, например, как вы с Галиной Николаевной резали торт и уронили на пол. Как Амелина к нам пришла в первый раз. Как Николай Петрович сжёг кофе… Я так и не смог его научить нормально варить. И не смогу, мне кажется. Просто не дано некоторым… Как я с твоими девчонками ходил на «Мадагаскар»… Хотя это уже не ФЭС, но… Но для меня уже всё — ФЭС. Понимаешь? Антонова смотрит с рассеянной улыбкой. — Или вот когда Галина Николаевна выбивала нам японские микроскопы, — продолжает Иван. — Они когда приехали, я ведь летал их встречать на границу, проверять, всё ли довезли целым, те ли вообще микроскопы. Довёз до ФЭС… И грохнул один прямо у рецепа. Валя смеётся. — Я думал, Галина Николаевна меня убьёт прямо там, на месте, взглядом. А она… Я вот никак не могу её понять, Валечка. А она такая: на счастье, Тихонов, на счастье. И списала. Как она такую сумму списала, ума не приложу. Я б сказал: вычтите у меня из зарплаты, товарищ полковник. Но у меня зарплата даже линзу от такой игрушки не покроет, куда уж целиком. Если б она захотела с меня взыскать, пришлось бы продаться в рабство. Впрочем… Взгляд Антоновой становится понимающим. — Впрочем, я и так в рабстве. Добровольном. По собственной вине. По собственному желанию. Иван складывает на столе руки и опускает на них гудящую голову. Валентина тянется к нему, гладит по загривку. Это почти так же здорово, как когда это делает Рогозина. Но… Но… — Но ты не она, — вырывается у Ивана. — Никто не она. Антонова кивает — без насмешки, без жалости. Просто признаёт факт. И повторяет за ним: — Никто не она. Когда Тихонов поднимает голову, за окном светает, а напротив, добавляя сахар в две чашки безобразно дурного кофе, сидит Круглов. Иван ловит лёгкое дежавю и улыбается воспоминаниям. Спину ломит, по рукам разбегаются мелкие иголки. — Что? — усмехается майор, пододвигая к нему чашку. — Как в старые добрые времена? — Мысли читаете, Николай Петрович. — Десять лет, — после паузы вздыхает Круглов. — Десять лет, — эхом откликается Тихонов. — И как ваши успехи? — Пытался вчера пригласит её в оперу. В честь юбилея. Рогозину? В оперу? Иван фыркает. Майор хмурится и, не дожидаясь вопроса, хмыкает: — Отшила. Горячий кофе идёт носом, какое-то время Тихонов пытается откашляться, после — вытирает кофейные брызги со стола и джинсов. — Ну а как твои успехи? — интересуется майор. Иван пожимает плечами. Его успехи — в отличие от попыток Круглова — на виду всей конторы. Что он имеет, кроме ночных посиделок, коллекции воспоминаний, ловких рук, обрабатывающих раны, странного плейлиста и россыпи фотографий над диваном в бывшей бабушкиной квартире? Ничего. А ведь девушкам в клубах он по-прежнему говорит «свободен». Слабак. Лгун. Тихонов хочет произнести это вслух, делает глоток кофе, проводит ладонью по лицу, словно смахивая паутину. Встряхивает кистью. И говорит совсем не то, что думал: — Признайтесь, Николай Петрович, она вам не по зубам. — Признай, Тихонов, тебе тоже. — Я и не отрицаю.