Осень между нами

Дом начальника УМВД по К* району полковника Назарова окружён высоким забором, каменный, двухэтажный и добротный, но не роскошный. Знает, сволочь, когда нужно остановиться, чтобы не привлекать слишком пристального внимания ОСБ Что, естественно, не исключает наличие забугорной недвижимости, купленной и оформленной на подставных лиц. На Алёну он пока ничего не записал, видимо, ждал свадьбы. Только вот госпожой Назаровой она уже никогда не станет. И меня это радует. Я знал, что свадьба сегодня и сделал всё, чтобы перенести операцию по задержанию на этот день, даже несмотря на то, что руководство настаивало на продлении срока разработки. Только вчера вечером смог убедить шефа, что улик и доказательств достаточно. Не мог я позволить Алёне выйти замуж. А ещё я волнуюсь перед встречей с ней. Прошлая закончилась неоднозначно. С одной стороны, девушка ушла первой, и тем самым избавила меня от необходимости по-тихому слиться. Облегчила мне задачу по максимуму, вот только её прощальные слова, которые я, конечно, слышал, никак не выходят из головы. Чувствовался в них такой надрыв, как будто она хотела остаться, но не могла. Понимаю я и то, что разговора о том вечере нам не избежать. Алёна поймёт, что наша встреча в парке была не случайна. Как ни крути, но я с самого начала использовал её, пусть и не планировал заходить так далеко. Чёрт! Никогда раньше не смешивал работу с удовольствиями, но в этот раз система дала сбой. Непрофессионально, майор. Нельзя так лажать на задании! Теперь иди, расхлёбывай. Нахожу её в спальне на втором этаже. Сидит за туалетным столиком, закрыв лицо руками, когда я появляюсь на пороге, отнимает ладони от лица, удивлённо распахнув глаза, подскакивает на ноги. Платье на ней скорее вечернее, чем свадебное, не белое, кремовое, плотно обтягивающее стройную фигуру. Алёна очень красивая, только макияж тяжёлый, словно маска. Потому что глаза опухли от слёз, и она пыталась это скрыть косметикой. Счастливой невестой совсем не выглядит. — Добрый день, — здороваюсь и одним привычным движением руки отталкиваю край пальто, сую руку во внутренний карман, в раскрытом виде показываю свои корочки. — Управление Собственной Безопасности МВД России. Майор Фадеев. Залипаем глаза в глаза. Она смотрит слепо и растерянно, но быстро приходит в себя. — Извините, Алёна Игоревна, но свадьба не состоится, — пытаюсь не злорадствовать, но получается плохо. Хочется дать себе по шее. Какого хера ты опять творишь, Фадеев?! Час назад, прямо на рабочем месте, Назаров был взят под стражу и больше к ней не приблизится, но в солнечном сплетении всё равно сводит болезненным чувством ревности. Контролируемым. И поэтому я беру себя в руки. — Ваш жених арестован. Отмечаю, что даже не спрашивает, за что. Знает. Интересно, как много? Мне ещё предстоит это выяснить. — Вы должны покинуть этот дом, сейчас здесь будет произведён обыск. В последствии дом может быть конфискован, — безэмоционально, по-деловому чеканю я. — Соберите свои вещи. Алёна снимает с пальца кольцо с крупным бриллиантом, очевидно подаренное Назаровым на помолвку, кладёт его на стол, оглянувшись по сторонам, забирает только паспорт и телефон. — Здесь ничего моего нет. — Вам виднее. Наблюдаю за тем, как чуть уловимо меняется выражение её лица. На нём мелькает озабоченность. — Я тоже арестована? — Нет, но на ряд вопросов вам необходимо будет ответить. — Мне ехать с вами? — Да, — мы разговариваем так, словно видим друг друга впервые, и от этого мне не по себе. — Можно переодеться? — спрашивает она и выглядит так, словно ей хочется поскорее снять с себя это злосчастное платье. — Жду за дверью. Выхожу в коридор, в доме уже работают, я предупреждаю коллег, что подъеду позже. Алёна появляется через пять минут. Вязаный свитер, джинсы, чёрные ботинки. Волосы собраны в хвост, даже макияж успела снять. Выглядит очень естественной, но серьёзной. В холле снимает с вешалки знакомое оранжевое пальто. Память невольно подбрасывает воспоминания об осеннем парке и девушке на скамейке у пруда: ветерок развевает её светлые волосы и полы длинного яркого пальто, цвет которого так гармоничен в окружающем времени года. Она сама словно осень. И пространство вокруг неё такое особенное… Залипнешь взглядом и не отпускает. Вот меня, кажется, до сих пор и не отпустило. Распахиваю перед ней дверцу своей машины, Алёна садится в неё без слов. Когда я оказываюсь на соседнем сидении, она нервным движением поправляет волосы, ведя по ним пальцами, откидывает с лица выбившуюся прядь, и я чувствую тонкий аромат знакомого парфюма, который опять же будоражит память и совсем неуместные сейчас эмоции. …Шёлк её тяжёлых волос на моих пальцах, запах её тела и ощущение его в моих руках, как она ведёт плечами и прогибается под моими касаниями… Воспоминания кружат вихрем, я представляю её на себе, и себя в ней. То, как она звучала, как откликалась, как внутри меня всё крутило, захватывая и обещая оторвать от земли, как… Угомонись, Фадеев! Практически силой заставляю себя отвлечься от жарких видений. В моей жизни всегда было достаточно женщин, разумеется, когда на них было время. Работа не способствует длительным отношениям, и меня это вполне устраивало. Красивые лица, роскошные фигуры, секс без обязательств — у меня всё отлично. А семья… в редких своих фантазиях я думал о любимой жене и детях, но от этих мыслей тоскливо сосёт под ложечкой, оголяя ту эмоциональную пустоту, что давно заполнена другими вещами, и потому я гнал эти мысли прочь. Всегда считал, что мне не дано испытывать таких глубоких чувств, чтобы у меня появились основания изменить свою жизнь. Или женщин мне таких не встречалось. Пока не появилась Алёна. Прекрасная осенняя барышня… стоило её увидеть — и сердце, которое я всегда считал просто жизненно важным органом, вдруг стало больше в размерах, согрелось теплом чужого взгляда, в котором я утонул. Среди бесконечной серости будней и утратившей красок жизни, её взгляд вдруг осветил всё вокруг, подобно спасительному солнцу после долгой и холодной ночи. И теперь только там, в живом блеске её глаз, сохранилось нечто действительно важное, то, ради чего стоит жить. И я потянулся к этому свету, стремясь вырваться из поглотившей меня пустоты. Рядом с ней меня накрыло чем-то большим, чем возбуждение. Щемящим, восторженным, пронзительным. Не помню, когда со мной такое было в последний раз, чтобы слёту начинало плющить от девушки. Я соскучился по этой остроте. Только вот, кто знал, что такой девушкой окажется мой «объект». Самый неподходящий вариант из возможных. И дело даже не в том, что она жила с тем, кого я закрываю. Были бы там искренние чувства — не легла бы со мной в постель. Проблема в том, что я обманывал её с самого начала, и она это знает. Выезжаем на Приморское шоссе, внутри авто тихо, лишь шелестят решётки кондиционера, выдувая в стремительно остывший салон тёплый воздух, но в этом молчании ощутимо чувствуется напряжение, оно давит, угнетает. — Зачем всё это было? — не выдерживает Алёна, когда мы подъезжаем к Лахте. — Ты же неслучайно подсел ко мне в парке, — это уже не вопрос. Утверждение. Разговор не предназначен, чтобы вести его на ходу, но и обсуждать это в конторе не вариант. Сворачиваю с шоссе к пляжу, паркуюсь недалеко от Яхтпорта. Пляж в это время года пуст, а погода испортилась окончательно: с севера дует сильный ветер, по небу, окрашенному во все оттенки серого, ползут тяжёлые тучи, вода в заливе потемнела до черноты. — Номер Назарова в твоём телефоне, — коротко поясняю я. — Господи! — качая головой, восклицает она. — Вы никакими методами не гнушаетесь. — Это не совсем так… — хочу объяснить, что изначально спать с ней не собирался, но Алёна не позволяет мне закончить. — Какая мерзость, — брезгливо передёргивает её. — Ну, вытащил бы телефон из сумки или вместе с ней. — В случае кражи он мог заподозрить. Но секс не входил в план, правда. — Ну да, конечно, — не верит она ни одному моему слову, и меня срывает на какие-то жёсткие, сворачивающие внутренности ощущения. — Говоришь так, словно я тебя принуждал. Добровольно ты со мной спала, могла остановить, если бы не хотела, — вырывается необдуманное, но необходимо горькое, и её лицо тут же каменеет, губы подрагивают. — Только вот никто не предупредил, зачем в постель к себе тащил. Как удобно совмещать приятное с полезным, да, майор? — с сарказмом цедит она. — А ты? — в свою очередь выстреливаю вопросом, который давно хотел задать. Если такая честная и не терпящая грязи, почему прыгнула в постель к первому встречному за неделю до свадьбы? — Не выглядишь расстроенной из-за сорвавшегося бракосочетания. Не по любви выходишь? — едко уточняю я. Не верю, что по любви. Вот со мной была с чувствами и отдачей. И знакомилась, и прощалась. Алёна поднимает на меня ледяной взгляд, выпрямляет спину. — Считай, что по расчёту, — тихо и зло шипит мне в лицо, но её голос просаживается на такую отчаянную горькую ноту в конце, что меня ломает от её слов до болевых спазмов. Когда шёл на ту встречу, тоже думал, что по расчёту, ожидал увидеть смазливую королеву красоты, уверенную и надменную. Она и правда оказалась очень красивой, но не искусственной. Настоящей, естественной, без тонны штукатурки, накаченных губ и сделанной груди. Чувственная, женственная, ранимая. Что такая нашла в упыре старше себя вдвое? Из логичного на ум приходили только деньги. Но… что-то здесь было не так, это я сразу понял. И взгляд не цепкий и прожжённый, как у этих кукол продажных, а задумчивый, грустный. Вот и сейчас прячет свою уязвимость за цинизмом и ухмылкой своей вымученной. — А со мной что было? — продолжаю давить на неё, допытываясь до правды. — Последняя интрижка перед свадьбой? — Ошибка, — гася эмоции, вновь закрывается она. — Вот как? — выходит очень ядовито. Не верю я вам, девушка, потому что помню твоё признание о том, что ты будешь всегда меня помнить. Такое не говорят после одноразового секса, который ничего не значит. — В глаза мне посмотри. — Смотрю! — снова рявкает отчаянно и зло. Мне хочется расхерачить эту её вновь нацепленную броню. Но силой я её не пробью. Нужно искать другой способ заставить открыться. — Алёна, — зависаю рукой над её кистью. С колотящимся сердцем накрываю и веду пальцами по нежной коже, внимательно снимая реакцию. Алёна растерянно застывает, позволяя мне касаться себя. Переворачиваю её руку, рисую на мягкой ладони пару кругов. — Я выведу тебя из этого дела. Меняясь в лице, Алёна выдёргивает свою руку. — В обмен на что? — едко уточняет она. Взгляд сужается, губы презрительно поджимаются. — Ты такой же, как он! Считаете, что нацепили погоны, и вам всё можно. Разочарование и отвращение, что сквозят в её голосе, бьют больно, разбивают в хлам всё у меня внутри. Судорожно втягиваю воздух, пытаясь переварить сказанное. Потому что сравнение с Назаровым это уже за гранью. — Нет, ты даже хуже, — продолжает она. — Он хоть прямо говорил, что хочет, им я не очаровывалась, а ты… — Ты зачем меня так оскорбляешь? — тяжело сглатываю и дышу глубже. — Я хочу помочь. — Мне уже «помогли» однажды, — дёргаются её губы в лёгком оскале, но в глазах что-то такое… снова тот болезненный надрыв. Её веки предательски дрогнули, и я отчётливо рассмотрел готовую сорваться с ресниц слезу. Пряча её, Алёна поспешно отворачивается к окну, и в моей голове ускоренно тусуются и складываются пазлы. Прокручиваю в памяти наш разговор, её реакции на разные мои ходы и слова, нечаянно брошенные ею фразы, её эмоции при этом. Картинка вырисовывается, и она совсем мне не нравится. — Назаров? Что он сделал? Шантажировал тебя чем-то? Поэтому ты с ним? Обхватывает себя руками, продолжая молчать. — На что он тебя поймал? Ноль эмоций. Взгляд застывший и стеклянный. Ресницы лишь изредка смыкаются. — Он больше никогда не причинит тебе вреда, — успокаиваю её, но при этом во мне включается дознаватель, потому что мне сейчас нужна правда от неё. — Я могу узнать сам, не вынуждай меня это делать. — Можешь, не сомневаюсь, — горько усмехается она. — Вы всё можете. Ладно… Какая теперь разница, — сцепив руки в замок, невидящим взглядом смотрит в лобовое и начинает рассказывать: — Полковник Назаров падок до юных дев в коронах. И тот конкурс красоты, где я выиграла, не обошёл стороной. Он ко мне подкатил, я ему отказала. Сначала, — в голосе лёд, пальцы сжимаются ещё сильнее. — А потом арестовали моего младшего брата. С наркотиками. Он никогда не употреблял и, уж тем более, не распространял. Следователь сказал, что при задержании у него нашли героин. Иван клялся, что ему подбросили, и тогда я поняла, в чём дело. Пошла к Назарову. Он дал понять, что, если я и дальше буду выделываться, то в квартире Ивана найдут столько, что он сядет очень надолго. А так — года на два и условия содержания будут приемлемые. Я написала жалобу вышестоящему руководству в Главк, там лишь развели руками, мол, ваш брат был задержан с поличным, а значит, будет отвечать по закону. — К кому ты обращалась? — Полковнику Верещагину. Блядь! Хочется материться в голос. Тоже тот ещё оборотень. — Так что нет в вашей системе справедливости, товарищ майор. Перемелет и выплюнет. Вот и вся история, — заключает она ещё тише, с оглушающей болью в голосе. У меня всё переворачивается внутри, и я в бессильной, болезненной ярости сжимаю кулаки. Представляю рыхлую морду Назарова и уже предвкушаю, как раскатаю эту мразь на допросах. Сейчас его помаринуют немного наши, а потом начнём. Он мне за каждую её слезинку ответит. Но сначала Алёна. Меня топит всепоглощающей нежностью к ней, завязанной на необходимости защитить, сберечь, быть рядом. — Я постараюсь помочь твоему брату выйти по УДО, — обещаю я. Сделаю всё, что смогу. Мне хочется свернуть для неё горы, даже если это не изменит её отношения ко мне. А ещё я не собираюсь своей репутацией и погонами за уродов всяких отвечать. — И как я должна буду оплачивать эту услугу? — обречённо спрашивает она. Хочу, но не могу сказать, что никак, потому что кое-что мне всё же от неё сейчас нужно. — Информация, которой ты владеешь о делах Назарова, — у нас крепкая доказуха по многим эпизодам: взятки, крышевание, организация наркотрафика, продажа оружия, но Алёна полтора года была рядом с ним и могла что-то знать. — Он меня в них не посвящал. — Может быть, ты что-то слышала, обрывки разговоров… Он сядет надолго, но нам нужно как можно больше знать о нём. Алёна, закусив губу, проходится по мне тревожным взглядом. Ей совершенно точно что-то известно. Давай, девочка, помоги мне немного, чтобы у этой мрази ни единого шанса не осталось. — И мой брат выйдет? — недоверчиво уточняет она. — Я сделаю всё, что смогу. — Я верю тебе не больше, чем остальным, но выбора у меня, как и прежде, нет… Делаю над собой усилие, чтобы не остановить её. Служба, мать её! А внутри болезненно бьётся созревшее признание. Что я помешался на ней, что не выходит у меня из головы который день. Мне хочется выпустить его, отдать его ей, напрямую обозначив свои чувства и намерения. Убедить её, что мы созданы друг для друга, что я этот мир переверну, чтобы она была счастлива, и что она должна мне верить, даже если совсем не знает. Но я останавливаю себя, потому что понимаю, сейчас она ко всему этому не готова и ничего, кроме помощи с братом, не примет. Но при этом я знаю, что бы Алёна ни рассказала о Назарове, важное или нет, я всё равно сделаю для неё всё возможное, а потом исчезну из её жизни.