Знаменосец

–Юсаку-сама, прошу вас, не стесняйтесь.– проговорил Огата, заходя в пустую комнату второго лейтенанта, словно это были его личные покои, а отнюдь не брата.–Все остальные вышестоящие господа нынче в полях и нам никто не помешает.– как всегда звучит уверенно, садясь на братскую кровать, пока Юсаку прикрывает дверь, так неуверенно щёлкает замочная защёлка. –Брат, вы точно уверены?– вы точно уверены, что это не считается порочным. Вы точно уверены, что это не запятнает нас обоих. Вы точно уверены, что я смогу угодить вам. Доставить вам удовольствие. Стать в ваших глазах достойным. Юношеские руки застывают у самого ворота формы в нерешительности. Старший брат молчит, и это заставляет младшего нервничать ещё больше. Он уже где-то ошибся? –Юсаку-сама, точно ли вы хотите этого?– ухмылка Чеширского кота. С коротко стриженой шевелюры спадает фуражка, открывая хитрые щёлки глаз. Рядовой высшего класса откидывается назад на спину, не спеша расставляет ноги чуть шире, выглядя слишком, слишком вызывающе, хотя казалось бы, что ничего серьёзного солдат и не сделал. Знаменосец сглатывает, руки пробирает лёгкая дрожь, но прекрасные невинные глаза бегают по прекрасному телу старшего брата. «Он прекрасен, он идеален.»- трещит в подсознании и младший брат не может сдержать выдоха восхищения. –Д-да! Для меня честь помочь вам, брат.– словно очнувшись, поторопился ответить Юсаку, и смущённо улыбнулся, неверно трактуя самодовольную улыбку Огаты. Такой милый в его глазах, такой прекрасный старший брат, долгожданный непоколебимый идеал. Душа юноши захлестнулась желанием показать себя с самой лучшей стороны, обязательно, чтобы Нии-сан похвалил его, а может быть они станут проводить куда больше времени. –Тогда приступайте, сэр.– отзывается дикий кот, пристально глядя на свою жертву. Точно невинный оленёнок, глаза точно такие же, чистые, невинные, с пышной оправой ресниц, только под фуражкой этого вовсе не видать, но нутром Огата чувствовал, что и без головного убора младший брат будет прекрасным смазливым лейтенантом. Всеобожаемым смазливым лейтенантом. Юсаку залился румянцем, и поспешил скрыть его за тенью фуражки, начиная мучить пуговицы на своей форме, не смея поднять взгляда на старшего брата до тех пор, пока очередь не дошла до пуговиц рубашки. Юноша в неуверенности остановился, было видно, что он колебался и взгляд блудной кошки это заметил, стало любопытно. –Почему же вы остановились, сэр?– слова как когти поддевали душу, затрагивая и выводя из равновесия. Знаменосец пошатнулся, и в нескольких секундах своего молчания успел поступиться с ноги на ногу. –Брат… Могу ли я открыться вам?– * –Слышал, что говорят про блудного кота?– раздался шёпот из-за угла в небольшом коридоре. На карауле стояли двое. –Кота?– отозвался второй в недоумении. –Сукиного сына. Да.– отрезал первый. –Ну и что говорят?– не особо заинтересовавшись темой, солдат всё же спросил. –Да то что брат у него есть.– –Родной?– –Разбежался. Сводный конечно. Но уже от законной жены.– –И что?– –И то! Что вместе шастают везде. Что не глянь, идут впритирку, как шпроты в банке.– –И чего в этом плохого?– видя взвинченность товарища, солдат поспешил обвести коридор взглядом, убеждаясь, что он пуст. –То, что этот своевольный кошак будет учить тому же господина Ханадзаву. Нечего ему якшаться с таким типом.– –Претит мысль, что у тебя заберут милого начальника, что так приветлив и услужлив, да и поможет в случае чего?– –Заткнись. Всяко лучше второго дикого кота в нашей роте.– в завершение шикнул зачинщик беседы, злобно фыркнув. Они успели перекинуться ещё парочкой фраз, прежде чем из-за угла солнечным лучом показался человек, чьё обсуждение привело к небольшой суматохе. Солдаты почти синхронно отдали честь, при виде старшего по званию, почти млея от милой мальчишеской улыбки им в ответ. –Ну не может такой милый юноша быть испорчен тем ублюдком.– быстро шепнул в конец на ухо своему товарищу дежурный, убедившись, что знаменосец отошёл на достаточное расстояние. Юсаку, продолжая свой путь и поддерживая чистую, даже сказать нежную улыбку, скосил пристальный взор по ту сторону коридора, где стояли двое сплетников. Он всё прекрасно слышал, ещё до того, как вышел из-за угла коридора. Ему претила мысль, что о старшем брате так отзываются, но это не становилось помехой для его обожания, восхваления прекрасной фигуры сдержанного солдата. И он был готов доказать, что не смотря на их огромное различие, Огата является прекрасным человеком, в его глазах, в его разуме, в его реальности. И это непоколебимая точка зрения. И он был готов на всё ради краткого мига общения с такой драгоценной персоной. Это будоражило, заставляло кровь пульсировать сильнее по венам, а серотонин взрывал разум. Даже нечаянная доброта со стороны Огаты вызывала восторг, счастье, и юноша принимал то немногочисленное, что предлагал ему старший брат, предоставляя в ответ в разы больше. И в один прекрасный момент это восхищение и внутреннее напряжение привели к самой нежелательной реакции в паху. Перевозбудиться от радости встречи с братом, опозориться в его глазах, но увидеть, что этого человека вовсе не смутила чужая реакция тела. Прекрасный старший брат. Добрый старший брат, о чём ещё следовало мечтать. И как Юсаку мог отказать Хякуноске в ещё одной встрече, если тот сам это предлагает? И не важно, что в личной комнате знаменосца. Не важно, что это просьба о взаимной помощи за то, что Огата тогда помог незаметно скрыться младшему брату со своей проблемой. * Огата скосил взор на тьму под козырьком, совсем не долго обдумывая, кивая, видя как сильно это что-то потаённое напрягает его младшего братца. Занятное зрелище, ради которого стоит погасить насмешливую ухмылку. Второй лейтенант тихо бурчит что-то себе под нос. Весь сжавшийся, засмущавшийся. Казалось, что той яркости и былой активности и не существовало вовсе. И ухоженные пальцы вновь принимаются теребить пуговицы, одну за другой, пока не остаётся ничего в виде преграды. И знаменосец стягивает с себя рубашку, позволяя ей висеть на талии с локтями, нервно сжимая руки вместе на уровне пупка. Всё его тело обрамляют грубые рубцовые полосы шрамов, некоторые накладывались один на другой, пересекаясь. Многие были особенно глубокими, другая часть была почти такими же светлыми, как и сама кожа. Плечи, предплечья, но не доходя но запястий. Глаза снайпера расширились в удивлении и он привстал, тут же замечая, как лицо знаменосца принимает растерянный и даже испуганный вид. –Брат. Я больше не идеален в ваших глазах?– Его сипение было таким тихим, что будь снайпер чуть дальше от юноши, то мог вовсе не расслышать его слова. Огата приблизился, но не столкнулся напрямую, выбирая путь обхода, исчезая за спиной Юсаку, что непроизвольно напрягло последнего. Дикий кот молчал, прощупывая исполосованную спину взглядом, и знаменосец вздрагивал, покрываясь гусиной кожей от дыхания старшего брата на своей спине. Юсаку всё больше тонул в сомнениях и сожалениях, несколько раз предприняв попытку повернуться, чтобы вновь оказаться к брату лицом. Но каждый раз был провальным, ведь предчувствуя это, снайпер опережал чужие действия, не позволяя второму лейтенанту увидеть его довольное, даже счастливое лицо. Точкой преткновения стал момент, когда ладонь легла меж острых лопаток Ханадзавы, заставляя замереть от неожиданности. Кот мог бы поспорить, что на молодом лице вновь отразилась растерянность, но в глазах скорее всего плескалась радость от такого небольшого жеста, согревающего голую и уязвимую спину. –Нет, Юсаку-сама, вы по прежнему прекрасны.– «Вы стали ещё прекраснее.» так и осталось где-то в глотке. Он не мог позволить младшему брату увидеть восхищение в своих глазах, он не мог показать, как на самом деле рад видеть, как прекрасно накладываются эти бледные, глубокие полосы по чужой коже, в некоторых местах создавая глубину и неровность борозды. Как он был счастлив дополнению идеального образа, его личный «идеал» восстаёт из грязи и выпуклость в штанах только дополняет взволнованный трепет. Огата прижимается к широкой спине, бесстрастно прижимаясь щекой кожа к коже, чувствуя перекат мышц под его скулой, и со сдержанной ухмылкой протягивает руку вперёд, обводя лёгкую впадину таза и опуская ладонь на горящий бугор. –Нии-сан..!– обрывается знаменосец, спеша оторвать чужую ладонь от своего горящего желания, но из раза в раз терпел провалы. Хватка дикой кошки была слишком цепкой. Изящная лань была поймана. –Всё в порядке, Юсаку-сама. Продолжайте то, что делали.– лёгкий шёпот в затылок, едва затрагивающий ушную раковину, но и без того тонкий хрящ пылал от смущения, волнения и желания. Юноша теряется, что он делал до этого? Он стоял без действий? Или ему следует продолжать снимать одежду? О чём именно просит брат и как ему не ошибиться в своих решениях? Но рука старшего, словно гадюка уползает под ткань штанов и фундоши, проскальзывая жаром по линии почти незаметных тёмных лобковых волос и утопая в жаре паха. Член всё ещё набухал, но уже выделял тепло со смазкой и Огата не мог это не посмаковать, оглаживая влажную головку. Его собственный член уже упирался в стройный зад второго лейтенанта. Дикий кот не признается, что жечь в паху начало только после разоблачения идеальной фигуры от её ужасной оболочки. Он с радостью соврёт, что дело тут в недотрахе и обыденной красоте тела чудесного младшего братца. Юсаку глотает слова, кисти рук начинают идти в пляс от тех ощущений, что дарует стимуляция внизу. Прекрасное трение, та сжатость среди тканей и впритык к разгоряченной коже, а чужие прикосновения ощущаются куда острее своих собственных, являясь более непредсказуемыми. Лицо становится точно мак, но знаменосец глубоко дыша, старается игнорировать руку старшего брата, не мешать ему, продолжать гладить, ласкать, пока сам принялся расстёгивать штаны, да окончательно стягивать рубашку с верхней частью формы. Это было проблематично неловко из-за того, что снайпер так и не отстранился, словно пригрелся у чужой спины, но так или иначе Юсаку справился. Даже не смотря на спонтанные резкие вздохи, которые так и не переходят в стон, и пока Огата игрался с чужой эрекцией, передавливая основание и доставляя болезненное удовольствие. Когда очередь доходит до фундоши со штанами, снайпер как ошпаренный отстраняется, рука ускользает из поля зрения, словно её никогда и не было. И как призрак, Хякуноске возвращается на кровать. Он не собирался раздеваться полностью, нет, он хотел лишь быстрого перепиха и вид на смущённое лицо брата, может быть даже с отвращением, но теперь планы поменялись. Он хотел увидеть больше. Но главным подстрекающим стимулом, который допустил разум, было то, что в одежде банально не удобно. И за считанные секунды снайпер остаётся почти полностью обнажённым. Белоснежная ткань нижнего белья остаётся на нём, но почти не выделяется на фоне бледности кожи. Знаменосец справляется со штанами, ботинками, и потом застывая в смущении вновь. Он любовался чужой натурой, этим белоснежным профилем без единой проплешины. Такой ровный, идеальный. В этот момент Ханадзава слегка огрустнел от факта, что толком и не знал, что тело старшего брата столь прекрасно и мягко на вид. Такой обманчивый вид. Это он прекрасно знал, ведь отчётливо помнит шершавость натёртых грубых ладоней на себе. –Сэр, вы говорили, что хотите отблагодарить меня. Как вы собираетесь это сделать?– и сильные бёдра расходятся в стороны, вновь, как в первый раз, но теперь всё внимание на себя утягивает бугор под белой тканью. Солдат как на зло не торопился. И дикий кот не обладал какой-нибудь щедростью души, наоборот, предпочитал просто иметь у себя людей в долгах. Так удобно. А по его подсчётам младший брат был должен ему хотя бы за случай с сортиром, когда юный знаменосец по неуклюжести провалился в чернь, доведя свою форму до непригодного и отвратного состояния. Спасителем любезно стал Огата и теперь ему было любопытно. Как далеко зайдёт второй лейтенант, перед тем как признает свои же действия непристойными? Будет ли тот момент сомнения в его глазах? Убежит ли он? Выгонит ли? Дикий кот даже не старается скрыть довольную ухмылку. –Брат… Чего бы вам хотелось, чтобы я сделал?– вся его суть кричала о том, как юноша желал предпринять хоть что-нибудь, чтобы не сгорать со стыда, но в его разуме не было ни одного удовлетворительного варианта. Отсутствие опыта не было чем-то плохим или хорошим, но он мог полагаться только на интуицию и свои скромные ощущения во время ласк. Но точно ли старший брат хочет, чтобы ему просто подрочили? Точно ли это удовлетворит прекрасного солдата? Выполнит ли Юсаку всё, как того требовали? Вне зависимости от того, насколько размытые требования предъявляли. И дикий кот манит к себе пальцем трепещущую лань, почти лениво, как это соответствует кошачьему роду. А невинное существо с готовностью подаётся вперёд, так, будто в любую секунду готово упасть в ноги к своему прекрасному идолу. Снайпера накрывает тень и он тянет руку к чужому лицу, побуждая наклониться к себе. Юсаку не противится, сгибаясь всё той же высокой фигурой, вынужденный неудобно горбиться. Ему хотелось жмуриться от стыда, уводить взгляд от спокойных, игривых глаз Огаты, что он и делал, пряча свою реакцию за тенью от козырька. Его хватают за основание шеи позади и тянут ещё ниже, пока его нос почти не впечатывается в чужое плечо, а ухо опаляют чужие слова. –Можете начать с прелюдий, если хотите, сэр.– И указательный палец лёгким движением сбивает головной убор, лишая защиты, уничтожая тьму, в которой юноша находил спокойствие. Огата чувствует с какой силой Юсаку делает сдерживающий вздох, это холодит его кожу совсем рядом с ключицей. Знаменосец терялся, слишком много свободы в действиях вручали ему на блюдечке, и это своевольство не принималось разумом. Прелюдии? С чего будет разумно начать? И взгляд мечется в поисках зацепки, хоть какой-нибудь подсказки, когда брат отстраняется, не слишком далеко, но юноша напрягается в нежелании терять эту близость. Ладони машинально начинают оглаживать чужие предплечья, в желании успокоиться иль доставить небольшое удовольствие брату, но Огата принимает это. Даже если где-то в глубине его взгляда видно, что эта нежность нервирует его. Но только пальцы доходят до ключиц, прикасаясь так нежно, словно к хрупкой иконе, переползая на шею, оглаживая мышцы, адамово яблоко и обводя грубую чистую челюсть, и дикий кот млеет, поддаваясь вперёд в желании получить больше. Изнеженные ладони Юсаку приятные, возможно чересчур ласковые, но такие тёплые, что снайпер на некоторое время забывает об упрямстве и раздражении, довольно щурясь. Ведь младший братец завидев такую картину засиял от радости. Он угадал, он хорошо справляется, и в добавок любимый старший брат действительно получает удовольствие, ничего страшного если оно не совсем плотское. Глубокий вдох, спокойный, умиротворяющий, ослепляющий, пока снайпер вновь не сжимает чужую эрекцию, такую явную и выделяющуюся. Пока знаменосец не дёргается с тихим выдохом от стальной хватки. Грубая ткань врезается в чувствительную плоть, почти больно, но удовольствие всё равно прошибает тело. –Я покажу, а вы учитесь, сэр.– всё тот же интимный шёпот, не терпящий никаких возражений и никак не вяжущийся с хитрой ухмылкой на губах, пока юношу вновь тянут ближе, и его губы касаются губ брата, вызывая новый диссонанс. Знаменосец растерян, неуклюже приоткрывая рот не зная чего ждать, пропуская Огату дальше, чувствуя его язык на своих зубах, дёснах и своём языке, теряясь до тех пор, пока тело не прошибла лёгкая дрожь. Он должен научиться, быть равным, а то и лучше, чтобы быть уверенным в себе и в том, что Хякуноске тоже будет приятно. И его челюсть сдавливает неловкость, он не сразу понимает как дышать через нос в такой позиции и в каком ритме переплетать их языки. Снайпер брал на себя главенство, почти пожирая чужие губы, сдерживая себя от своих привычных зверских укусов, стараясь брать медленный темп. За это с ним и ненавидели целоваться. Оставаться с разорванными губами и ртами, с покусанными языками, но он не мог позволить себе свершить то же самое с чистым знаменосцем, не так, без кровавых губ. Но возможно с опухшими и налившимися кровью, ведь сейчас солдат походил на вредную пиявку, что бесцеремонно продолжала пытать чувствительную плоть. И Юсаку вторил его движениям, раскрасневшийся, запыхавшийся. Отстранялся чтобы ненадолго перевести дыхание и снова с обожанием притянуться к бледным губам снайпера, уже по своей инициативе, неумело и слегка неуклюже по мнению Огаты, но он всё равно отвечал и пропускал брата к себе. Не упуская возможности подразниться и наконец обронить их двоих на постель, давая Юсаку дополнительную опору в виде кровати, вынуждая поддерживаться на руках, чтобы не придавить старшего брата, что слегка уступал ему в размерах. И словно в награду за такое продвижение, за собственное рвение, прохладные ладони проходят по животу, обводя заметные рельефы, не упуская возможности пощекотать пальцами и лёгкими прикосновениями грудь второго лейтенанта, вызывая новую волну мурашек. Казалось с каждым разом юноша становился всё смелее, энергичнее, проявляя инициативу, пока Огата задыхался в этом обожании, когда отворачивался от мягких губ, желая побольше надышаться, и младший брат немного отступал, выцеловывая скулы, уголки рта и спускался к шее, ключицам, приятно щекоча теплом и своими прикосновениями. –Кусай.– точно приказ разносится в воздухе и этот тон будоражит кровь в паху. Юсаку не может не подчиниться, стараясь прикусить как можно больший участок кожи, навостряя уши, когда Огата слишком резко выдыхает и давит собственные вздохи. На долю секунды юноше становится страшно, что он сделал неприятно, слишком сильно укусил, что сделал своему идеалу больно, но эта мысль забывается, когда его вновь притягивают к бледной коже, вороша пальцами скудный загривок, будто подбадривая продолжить. И он продолжает, обводя изящную шею укусами, цепляясь зубами в соединении шеи и плеч, прикусывая кадык и наслаждаясь почти что скулем сверху. Кожа отдаёт приятной солоноватостью, он вдыхает приятный естественный запах, тот что был до этого скрыт под грубой формой, под запахом пороха и древесины. Дикий кот тонет в блаженстве каждый раз, когда в его плоть почти что вгрызаются, он всё больше забывается, уплывает в яркости ощущений, это куда лучше нежных и едва ощутимых прикосновений, в этом можно утонуть и каждый раз выныривать от лёгкого укола боли. Одним рывком левой руки Огата распутывает и тянет фундоши, открывая своему взору тёмную поросль волос, среди которых выделялся член. И без какой-либо застенчивости он гладит ствол, почти массажирует пальцами плоть, водя по венам, собирая смазку и разнося её по всей поверхности, приятно ощущая тёплую влагу на своей коже и томный тихий писк у своего горла. То как стонет Юсаку от наслаждения он ещё не слышал. –Брат…– тихо кличет юноша, прерывисто возвращаясь к влажным устам и он чувствовал, как новые, более ленивые поцелуи давались всё с большим трудом, губы отяжелели от прилившей крови. –Как мне сделать вам ещё приятнее?– и ещё один быстрый поцелуй, невинный, без лишних махинаций, просто как мягкое напоминание о чистоте юноши. Огата, совсем позабывшись и щуря глаза смотрит в лицо Юсаку. Может быть учить его ласкам было не совсем уж и интересно, но он переворачивал это как разогрев, распаляясь с ожиданием и этими неумелыми ласками, что всё равно приносят удовольствие. Он смаргивает, такой же румяный как и знаменосец, сейчас они одинаково растрепаны и пыхтят в унисон. –Чего бы вам самому хотелось, сэр?– вялый и расслабленный мозг едва ли подкинул здравую фразу, под стать дикому коту, чтобы не разоблачать своё состояние, чтобы не была снята маска почти что нейтральности раньше времени. Ему хотелось увидеть, что представляет из себя этот малец, хотелось вывернуть его наизнанку и увидеть то, что эта натура скрывает в самой сердцевине своего естества и если это не выйдет с первой попытки, он найдет другие способы, как добиться своей цели. И он почти дразнится, каждый раз перенаправляя чужой вопрос в обратную сторону, из раза в раз балдея от задумавшегося лица юноши. «Неужели так сложно определиться со своими собственными желаниями?» так и вяжет язык, но произносить этого нельзя, и он просто выжидает. –Доставить вам удовольствие, брат.– Тяжесть чужого тела давит на бёдра Огаты и он чувствует, как тепло почти опаляет его рёбра, это почти щекотно, пока горячий язык вновь не касается кожи, выцеловывая свою дорожку. Живот, грудная клетка, рёбра и сама грудь, где юноша не гнушается примкнуть к соскам и втягивать их в себя, впиваясь зубами. Юсаку чувствовал, как старший брат при таких действиях напрягался под ним, как дёргался его член, упирающийся в тёплый живот. И он игрался, обводил соски, соскальзывал то выше, то ниже, оставляя дополнительные укусы, иногда переходившие в поцелуи. Ему нравилось, когда бёдра Огаты действительно сильно напрягались, будто бы грозясь подкинуть тело знаменосца и скинуть его прочь, но член, что уже промочил всю ткань фундоши успокаивал. И с гордостью выбив из снайпера томный вздох, Юсаку прекратил мучить соски, всё ещё действуя интуитивно, но теперь это становилось проще. Он двигался к паху, стягивая ткань нижнего белья. Только сейчас с удивлением осознавая, что обманчивая нежность кожи брата с виду вовсе не является таковой, едва ли тёплый как змей, без шрамов, но твёрдый, с перекатами мышц под тонкой оболочкой, но он всё равно находил это приятным. Кратко поцеловав чуть выше пупка, пока солдат под ним наблюдал за всеми этими действиями, расплывчивым взором млея от развратности происходящего, от того как быстро второй лейтенант сориентировался в такой ситуации и теперь ему почти не нужно указывать. Юношеская ладонь касается влажной головки, трепетно растирая предэякулят по поверхности, собираясь действовать дальше, возможно даже попробовать старшего брата на вкус, чтобы он утонул в наслаждении и Юсаку готов побороть противоречивые ощущения от мысли о том, что будет у него во рту. Но его останавливают, укладывая поверх жаркой кисти более прохладную ладонь и останавливая движение. –Этого достаточно. Прошу вас, Юсаку-сама, трахните меня. Сейчас.– Белая ткань уже валяется на полу с остальными вещами, и снайпер крайне пошло разводит бёдра, прекрасно зная о том, как это выглядит, и успевает закинуть одну ногу на бедро младшему брату, прежде чем знаменосец снова оживает, и слезает с чужих колен. Его дырка розовая, мягкая и податливая, он уже давно был готов, растянут и смазан. Возможно, очень возможно, что это было предназначено для другого члена, но какая разница кто, если сейчас кот так или иначе получит своё, направляя рукой член юноши, пару раз для бодрости проведя по всей длине. Он отчётливо видит замешательство на чужом лице, опять, и потом, когда головка почти касается входа, там мелькает беспокойство. –Я готов, всё в порядке.– его руки тянутся обхватить сильную шею, теперь они полностью перебираются на кровать и ухо вновь опаляет шёпот. Если не дикая кошка покажет этой лани извращённое удовольствие, то кто же будет этим смельчаком? Надо довершить идеальный образ, и Огата подталкивает к этому Юсаку, обнимая его за талию своими бёдрами, пальцами оглаживая позвонки, обманчиво мягко целуя под челюстью, прежде чем полностью выдернуть чеку.–Вы же хотели доставить мне удовольствие.– Слова самого дьявола, что врываются в юношеское сознание и побуждают двигать тазом, вгоняя член по самое основание, так гладко, так плавно. Огата откидывается назад и гортанно стонет от распирающего чувства наполнения. Возможно он слегка недооценил размеры младшего братца, и это отдавалось совсем лёгкой жгучей пульсацией, что только больше раззадоривала и с члена капала ещё пара капель смазки. Ханадзава замирает от непередаваемого чувства узости и жара, что у него не находится нужных слов, чтобы описать эти прекрасные ощущения. –Нии-сан… В вас так тесно и приятно… Вам не больно?– Его руки сами непроизвольно тянутся к лицу снайпера, с небольшим страхом и переживаниями о том, что сделал Огате действительно больно. Он чувствовал какой тёплый и нежный старший брат внутри и он вжался своими бёдрами в чужие, прежде чем взывать к ответной реакции рядового высшего класса. Его пальцы подрагивают от переполненности разными эмоциями и ощущениями, но он всё равно оглаживает челюсть и скулу Огаты, стремясь привлечь внимание размякшего солдата, что тут же после такого прикосновения возвращается из своих мыслей. Дикий кот сам тянет к себе юношу, плотнее, ещё теснее, ещё больше тепла и трения, ещё пара столкновений губ, совсем не глубоко, скорее играючись. –Прошу вас, двигайтесь, сэр.– и это ни капли не похоже на мольбу, но разум Юсаку видит это именно так. Брат нуждается в нём и он почти что обязан помочь ему, ставя в несомненный и неоспоримый приоритет чужие желания и ощущения, нежели свои. Наслаждение Огаты это его наслаждение и он начинает движение, возвращаясь к губам старшего. Плавно, скользко, и тишину разбавляют лишь тихие влажные звуки столкновения бёдер и яиц между ягодиц, когда знаменосец нашёл удобную позицию, когда двигаться стало проще и эта узость почти засасывала его обратно. Ему не хотелось покидать тело брата и иногда он вбивался не с той силой, с которой рассчитывал, выбивая из Хякуноске почти тихий скулёж. Это был такой пронзительный и честный звук, как бы снайпер не старался его заглушить, что Ханадзава только усиливал напор, толком не чувствуя как его спину царапают чужие пальцы, находя в этом своё успокоение вновь. Они как плотный комок пульсируют, и второй лейтенант не может не шептать задыхающимся голосом между очередными толчками, сбиваясь с ритма «Брат… Брат, это так приятно.» и он шепчет это снова и снова, разными словами, разными движениями и прикосновениями, оставаясь всё таким же мягким и внимательным, даже толком не сжимая чужие бедра или тазовые кости. Огата почти не слышал эти будто мантровые слова и обращения к нему, пыхтя, затыкая своего обожателя, проникая в него глубоко, резко и возможно даже жестоко, позабыв о сдержанности, выцеловывая чужие губы до крови, искусывая этот нежный рот. Юсаку не противится, только больше потакая желаниям дикой кошки, и их языки сплетаются, опять творят непонятное месиво, и знаменосцу в какой-то момент кажется, что старший брат вовсе хочет его сожрать, но от этой мысли жар в теле стал только сильнее, ритм и сила толчков стали быстрее, глубже. И в один из таких упорных толчков Ханадзава слишком сильно задевает простату, прокатываясь по ней, а Хякуноске не может с собой ничего поделать, выгибаясь дугой, сжимаясь как пружина, больно впиваясь в кожу ногтями, царапая и оставляя новые метки времени, прикусывая юношеский язык почти до крови, оставляя ещё один непроизвольный след. Они оба были на грани, Огата был уверен, что вот-вот уже кончит, если младший брат продолжит вдалбливаться в него с такой силой, и он хотел знать с каким зверством это невинное существо вообще может трахаться и повезёт ли снайперу вытащить эту извращённую суть из священной лани. Юсаку как заворожённый продолжает толкаться, его язык болезненно пульсирует и он чувствует во рту металлический привкус, то как по спине что-то скользит, вне поля его зрения капая на кровать им в ноги. И он видит, как его прекрасный старший брат выгибается, неожиданно резко стонет, выдыхает, а собственный член сжимает словно тиски и юноша старается целиться в ту точку вновь и вновь. Такое наслаждение видеть открытого брата, честного брата, только для него, только ему позволено втрахивать это белоснежное тело в кровать и чувствовать как это тело подрывается от очередного толчка, как его дырка поджимается, пульсирует. И Хякуноске кончает, что-то тихо буркнув, пачкает их животы, пока знаменосец продолжает толкаться в его задницу, делая последние толчки особенно резкими и так же внезапно замирая. «Кончает.» довершает мысль снайпер, видя как хмурится лицо напротив него, как тот тяжело дышит и всё ещё мило улыбается в наслаждении, и солдат чувствует, как между ног становится всё влажнее. Его заводит мысль о том, что придётся проделать дальний путь к солдатским казармам со спермой внутри себя, скорее всего подтекая и чувствуя эту проблематичную сырость вместе с пульсирующими внутренностями. –Нии-сама, вам понравилось?– Кот в нежелании отвечать, просто ещё раз лениво целует его, чтобы заткнуть, чтобы этот поцелуй восприняли как положительный ответ, хотя Огата признает, что это не самый лучший в его жизни трах, и в этот раз не останавливает себя от очередного укуса в язык когда член Юсаку наконец выходит из его мягкого нутра и снайпер старается максимально сжать вход, чтобы зря не марать чужую постель, а потом уже и своё нижнее бельё. Юсаку приятной тяжестью валится рядом, такой же потный и липкий как и Хякуноске, но сейчас им всё равно на это. Солдат позволяет обнять себя, притянуть, окутать этим обожанием и лаской, такой далёкой любовью, пока они переводят дух и восстанавливают дыхание. Короткостриженую макушку и висок покрывают лёгкими прикосновениями губ и впервые в жизни Огате кажется это не раздражающим, как и чужие прикосновения. И позже они одеваются. Юношая– сияя от счастья, снайпер– молча и сосредоточенно. До отбоя оставалось ещё некоторое время и дикий кот мог позволить себе не спешить, возможно даже успеет помыться. Он благоговейно терпит чувственные объятия младшего братца, позже краем глаза с наслаждением замечая красную исполосованную спину и пару красных капель на постели, и опухшие красные губы, что не смотря на всё это продолжали ему мило улыбаться. –А… Брат, а можно будет чаще… встречаться так?– Стеснение и смущение после того что он сделал казались такими глупыми и неказистыми на его лице, но снайпер нашёл в этом что-то нейтрально хорошее, не сдерживая насмешку на губах. –Как научитесь говорить чего вы хотите на самом деле, Юсаку-сама.– Последним обрывает дикий кот, махая тыльной стороной на прощанье и скрываясь за дверью.