Знаменосец

После той уединённой встречи в личных покоях второго лейтенанта прошла почти неделя, за которую на первый взгляд ничего не изменилось: юноша продолжал сиять своей вежливостью, улыбчивостью и исторгать из себя почти что всю любовь вселенной, а так же он продолжал донимать своего старшего брата Огату, что в свою очередь закатывал глаза почти каждый раз при встрече, только заслышав счастливое «Брат!» за своей спиной и он не сомневался, что Юсаку уже давно научился его определять по одному затылку. Но снайпер не знал, что младший братец сиял так только в присутствии старшего, излучая это тепло только в чужую сторону, и при потере объекта своего обожания из виду сразу же натягивал дежурную улыбку, к счастью разницы между истиной и стандартом никто не заметил. И всё то время юноша действительно раздумывал по поводу слов солдата высшего класса. Чего он сам хочет? То что он действительно желает? Научиться говорить это, выражать и показывать? Почти что требовать. Странное чувство зарождалось в горле и желудке, словно ужасный ком или тугая леска перетягивает ткани, органы и заглушает его собственный голос, затрудняя эту задачу. И стоят ли эти усилия того, чтобы действительно их осуществлять? Да, они имели огромный вес, ведь их произнёс Хякуноске. И Юсака не мог сказать многое вслух. Можно ли ему обращаться по имени к старшему брату? Можно ли ему чаще и напрямую обнимать его? Можно ли расслабиться с ним и сблизиться? Ведь его мечта о старшем брате и так была исполнена и он будто бы не смел просить большего, ведь это не просто был Нии-сама, это был идеал для подражания, пример, который нужно уважать и лелеять, что юноша и делал с удовольствием. И чужие слова глубоко осели в его разуме, из раза в раз напоминая о себе, что повлекло за собой неизбежные изменения. Если его чувства столь сильны, то будет не так уж и трудно изменить себя в лучшую сторону? Это ведь так мало, такая малая цена за то, что он сможет исполнить слова Огаты, стать ближе на пути к своей цели. Научиться чему-то новому. Когда он в последний раз действительно делал что-то, что ему действительно хотелось? Там, в его комнатке, с солдатом на кровати, где пришлось вспомнить это упоительное чувство, когда его личные, собственные действия действительно приносили кому-то удовольствие, и его продолжали толкать делать то, что он считает нужным. Первым его шагом к изменениям стал частый отказ от лишних работ, которые на него обычно вешали в качестве дополнения к его собственным обязанностям, и он не отказывал лишь по той причине, что не желал портить отношение с людьми, не желал портить свой вид в их глазах. Отказывать прямо вышло далеко не с первого раза и некоторые особо упорные и ленивые даже умудрялись настаивать и печалиться, когда юноша стоял на своём. Но как оказалось, это почти ничего не поменяло в отношении к нему людей. Благодаря такому поступку у него появилось чуть больше времени на себя, ведь обычно в обеденное или перед отбоем время он тратил на чужие просьбы, и в тот момент казалось, что отказать, это что-то неимоверно неправильное, почти что кощунство. Это было не так. Всё было совсем не так. Он недооценивал свою фамилию, он недооценивал фамилию своего отца и его влияние. И теперь казалось, что даже если бы он вёл себя по хамски грубо, плевался бы людям в лица, кричал и вовсе не желал бы их слушать, к нему бы всё равно обращались бы с уважением. Не потому что он хороший, не потому что он приятная личность, а просто потому что он сын важного человека. Это стало почти что озарением. Принятием суровых реалий, которые сознание вовсе не хотело принимать. Вторым шагом стала точность и строгость. Он не стал властным, не стал суровым дядькой или диким, безжалостным командиром для своих немногочисленных подчинённых, но и делать дозволений он стал меньше. Больше не было небольших поблажек, прошений за опоздание или прогул патруля, более тщательно следилось за соблюдением правил, особенно это касалось выпивки и курения. Если раньше он действительно допускал мысль об этом, не смотря на то как это претит в душе, было боязно рушить свой образ хорошего человека, становясь перед чувством ступора, когда нужно было прекратить загулы солдат. И теперь это время настало. Юсаку не думал, что столь небольшое количество упорства, решимости и упрямства дадут такой результат. Ему всё ещё продолжали улыбаться, отдавали честь и принимали в коллективе, и не важно, что за спиной эти счастливые или сосредоточенные лица становились хмурыми. Это всё было не важно. Как и то, что вышестоящие командиры похвалили его за принятые меры, особенно это касалось прямолинейности в отказах, и не важно было то, что именно от этих вышестоящих персон часто приходила дополнительная работа, от которой так же боязно было отказаться. Но теперь нет. И в этих старческих глазах мелькнуло что-то другое. Мужчины словно поняли, что бесплатное рабство для них закончилось, и возможно Ханадзава бы услышал, как за его спиной, за закрытой дверью эти важные люди злостно пыхтят себе под нос и стучат папками с документами. И пожалуй только по прошествии недели, после этих двух долгих шагов, устранения своих ошибок и корректировок, знаменосец скрупулёзно обдумывал то, что до этого избегал. Он действительно был открыт со старшим братом, прямо спрашивал, какие у того планы на день и когда можно будет поговорить один на один, но каждый раз, Огата, подобно незаинтересованному в чем-то коту, ускользал из чужих рук, каждый раз находя новую причину и так же быстро скрываясь за очередным углом. Юноше казалось, что старший брат испытывает его терпение, но для его идеала, для его почти что бога, не было ничего, что могло бы вывести его из себя, того, что могло бы вызвать отвращение. Такого просто быть не может, просто не могло, не в этой жизни, не в этой реальности. Всё, чем поделится с ним Нии-сама, он будет восторгаться и только радоваться, ведь это редкостный шанс, практически дар свыше. Что-то от любимого тобой человека, будь то внимание, время, слова и эмоции, особенно когда это касается снайпера, что скуп на все эти аспекты. Он выжидал вторую неделю, упорно, внимательно, упрямо идя к своей цели, изучая расписания, сверяясь с маршрутами, и возможными передвижениями его старшего брата, потому что коты предпочитают ходить давно выпученными и протоптанными дорожками, и как изящный хищник, Огата действительно скользил по коридорам незаметной тенью, словно по расписанию день ото дня, в зависимости от того, куда его поставят и что он будет выполнять, будь то просто патрулирование или может быть караул, или вовсе отправят драить полы в сортире и даже самый прекрасный и влажный минет не сможет уговорить начальника не делать этого, не ставить его со шваброй. Кровь в юноше уже бурлила. От недостатка внимания и присутствия брата, не было его привычного молчания и чувства его близости, простого нахождения рядом. И Юсаку честно как ребёнок признался сам себе, что действительно желает продвинуть их отношения, их общение, без названия, ведь у такого даже не было точной формулировки, но ему это и не нужно было вовсе. Он желал провести ещё несколько таких ночей, вечеров, и он не хотел, чтобы старший брат уходил как в их первый раз, хотел чтобы тот остался и позволил обнимать себя дальше. Желал, называть того по имени, чтобы снайпер скулил от наслаждения под ним, чтобы у него был ещё один шанс довести свои навыки до совершенства, чтобы Нии-сама точно утонул в блаженстве и понял его намерения, принял их, не смог избежать, что он был идеален в его глазах так же, как и сам Огата для него. –Брат!– окликает юноша, нагоняя солдата, что кажется непроизвольно ускорил шаг, как только услышал чужой голос. Но путь был отрезан и Хякуноске нутром чувствовал неладное. Само естество, природа казалось бы, всё такого же второго лейтенанта изменилась, он никогда не обрезал путь отступления, просто следовал рядом наравне или чуть поодаль, выглядывая из-за плеча. Этот Юсаку отличался от прежнего младшего брата, и снайпер не был уверен, хорошо или плохо это на самом деле, встречая чужую ладонь на стене с удивлением, и вынужденно поворачиваясь с лани, делая вид, что не услышал чужого оклика. –Да Юсаку-сама, сэр?– он отвечает так, словно произносит это на пробу, всё ещё пытаясь просканировать человека, стоящего перед ним. Всё такой же статный и высокий юноша, что приходится приподнимать голову, чтобы посмотреть ему в лицо, как всегда с плотно надетой фуражкой, козырёк которой создавал тьму, в которой утопала почти что половина юношеского лица. Внешний вид всё такой же. Та же милая улыбка, тот же внимательный, едва заметный взгляд и длинные ресницы выступающие из-за тени. Но аура, присутствие, сама сущность его естества будто бы другая, чуждая, и этого будто бы не было заметно на столь дальнем расстоянии, на каком Огату держался от младшего брата, но сейчас от этого бежать не было, но лицо его продолжало пребывать в нейтральном спокойствии, не показывая замеченного. –Я хотел бы поговорить с вами наедине, брат.– юноша сдвигается чуть вперёд, ища в глазах внизу хотя бы призрачный намёк на понимание или снисходительность. –В данный момент я опаздываю на патрулирование, сэр…– очередная попытка отмазаться и можно было вновь опускать руки. –Я договорился и вас перенесли на завтрашний вечер, брат. И я настаиваю на разговоре.– коридор был пуст, но Юсаку всё равно интимно шептал, и голос его становился твёрже только при высказывании собственного желания. Уловка на уловку, чему снайпер изрядно удивился, принимая такой факт с приподнятыми в приятном удивлении бровями. Стоит ли потом похвалить мальчишку за такие потуги и совершенствование? Огата хотел было вновь что-нибудь придумать, но оборвал первую придуманную мысль, осознавая, что это может быть действительно что-то важное? Навряд ли конечно, иначе бы юноша заявил об этом прямо. Но если он не согласится, то эта игра в кошки-мышки продолжится, а это стало душным и не интересным занятием. Хякуноске кивает, медленно смаргивая, и благополучно пропускает тот момент, когда со словами извинений юноша тянет его по многочисленным закоулкам, вновь к его личной комнате. «Неужели этот мальчишка так сильно осмелел, что сам попросит о сексе?» так и мечется эта мысль. Всё было бы ничего, если бы снайпер не был бы готов для такого вечера и если бы у него была хоть какая-нибудь информация, где и кто из соседей Ханадзавы будут проводить свой досуг ближе к вечеру, а там глядишь опять отбой и если их поймают, плохо будет всем. И вновь скрываясь за дверью, в полумраке помещения они остаются наедине, и Юсаку так рад от этого понимания, так давно ждал этого момента. Он не может удержаться и притягивает брата в объятия, на что, на его удивление, не следует никаких попыток высвободиться или отстраниться, Огата молчит и принимает чужое тепло, утыкаясь лбом в плечо. Знаменосец краснеет, понимая, что былое упрямство и стремление погасают перед чувством стеснения. Он мнётся и наслаждается запахом, знакомым и почти родным, диким и немного противным от пота, но всё равно приятным, с примесью оружейного масла и пороха, от чего становится чуть легче, спокойнее. –Брат, я долго думал над вашими словами. И я уже давно хотел повторить тот вечер, но вы всё время были заняты.– он говорит это на ухо старшему брату, так и не отступив, продолжая плотно обхватывать плечи, что уступали в ширине его собственных и ему откровенно нравилась эта обманчивая хрупкость Огаты. –Было ли вам тяжело думать о таком, Юсаку-сама, сэр?– спрашивает дикий кот, а его рука мигом сжала чужой пах, будто стальная хватка, и точно так же шепча слова в ухо, чувствуя как знаменосец начинает подрагивать. Огата решил, что незачем тянуть кота за хвост, если этот мальчишка действительно просто хотел переспать, то так мяться было просто незачем. –Д-да брат.– мямлит юноша, крепче обхватывая плечи и спину старшего и снайперу хочется ощутить эти сильные руки на себе, под одеждой, возможно даже в себе или на горле, но вместо этого приходится довольствоваться тёплыми поглаживаниями. Так похоже на этого мальчишку. –Но к сожалению, я не был готов к такому вечеру. Согласитесь ли вы подождать, сэр?– он знает, что Юсаку согласится, он знает, что этот мальчишка будет девственно краснеть, хотя они уже делали вещи куда хуже и развратнее, и его рука на пульсирующем члене сжимается крепче, он почти слышит как юноша болезненно выдыхает. –Конечно. И я хочу помочь, брат.– –Хорошо.– * Помещение заполняется тягостным, тяжёлым и плотным запахом дегтевой отдушки, которая исторгалась из банки с оружейным маслом. Юсаку не жалел свою постель, с готовностью затаскивая снайпера на матрас, уже раздетого, такого как всегда холодного, пока они не начнут действо. Огату подталкивает его ближе к себе, растягивая свои бёдра и обхватывая молодую и приятно шершавую от шрамов спину лодыжками, выглядя слишком надменно довольным, открывая вид на уязвимый тыл. И Ханадзава слегка краснеет, усердно стараясь не смотреть на сжимающийся вход старшего брата, но последний, словно предвидя это, начинает подначивать. –Юсаку-сама, вы кажется хотели помочь? Смазывайте пальцы маслом и приступайте.– слова, предназначенные, чтобы ещё больше смутить Ханадзаву, едва ли не оскорбительный приказ для выше стоящего по званию, что можно счесть оскорблением. Но юноша действительно серьёзно хмыкает, мельком глянув Огате в глаза, и последний замер от такого взгляда в удивлении, ступоре, и быстрым движением покрывая подушечки пальцев скользким материалом. Кажется в разы больше нужного, так велело внутренне чувство, нельзя было навредить старшему брату, иначе бы знаменосец принял это для самого себя как самую ужасную ошибку и даже оскорбление. Его пальцы коснулись дрогнувшей дырки, на мгновение замирая, когда сам снайпер слегка двинулся от холодившей кожи жидкости, и с небольшими сомнениями начал продвигать одну фалангу за другой, плавно помещая указательный палец до костяшки, внимательно глядя на вход и перекидывая внимание на лицо старшего брата, следя за его реакцией. Дикий кот же в свою очередь слегка прикусил губу, отвыкнув от того, что его растягивает кто-то другой, хотя его в принципе никто другой, кроме него самого и не растягивал и это чувство новизны вызывало дрожь по его спине. Но на удивление Юсаку не задавал глупых вопросов, не смотрел с печальным взглядом, когда видел любое изменение на лице Огаты, а наоборот, продолжал двигать рукой, разминая мышцы входа, выглядя крайне серьёзно и сосредоточенно, и снайпер мог бы поклясться, что никогда до этого младший братец не выглядел так соблазнительно как сейчас. Словно все бывалые следы милого мальчика, что был нежнее и милее солнца на небе, смылись, оставив после себя только чистую и строгую натуру. Очередная дрожь берёт тело, когда внутри него знаменосец нащупывает простату, и солдат едва ли мыкнул, смыкая челюсти. Это просто было неожиданно. –Брат, я ввожу второй.– и действительно за этими словами следует новое распирающее чувство, не слишком болезненное, скорее просто Огата отвык от такого за парочку недель. Юсаку тянет его таз ещё ближе к себе, слегка приподнимая, и заставляя старшего брата напряжно пыхтеть, и словно нарочито для чужого неудобства, его вторая, широкая и как свежие угли тёплая ладонь не позволяла слишком сильно сводить бёдра, давя на основание, рядом с паховой складкой, чувствуя, как чужие мышцы подрагивают под кожей в напряжении и действительно дрожат. И юноша не мог определить от чего дрожь, от слишком сильной давки, возможно он действительно слишком сильно давил, или от возбуждения, удовольствия и разных ощущений от стимуляции. Второму лейтенанту доставляло удовольствие видеть чужое лицо в процессе, пока его пальцы раздвигали податливую плоть, заходя всё глубже, и раздвигаясь всё шире, он мог наблюдать, насколько мученическим становилось лицо снайпера, как он вдыхал порционно, в желании успокоиться и как краснело его лицо. Погружая оба пальца по костяшки в горячее нутро, он находил последней фалангой едва заметный бугор простаты и быстро выучив как правильно её массировать, едва касаясь, с почти что довольной игривостью глядел, как Огата дёргался от внезапного столкновения, ласки и стимуляции. Разумеется, когда солдат заметил, что юноша делает это специально, видимо действительно переняв от старшего братца, он оскабился, хмуря брови и делая недовольный взгляд, но Ханадзава всё равно знал, что он одобряет его действия, создавая новую временную игру, чтобы не было скучно. –Третий.– и снайпер прикусывает язык, проглатывая желание ускорить процесс как в прошлый раз и просто подтолкнуть знаменосца к основным действиям. Член болезненно пульсирует и капает смазкой на живот, создавая жирные разводы, и возможно ещё чуть-чуть и Огата сможет кончить только от трёх чрезмерно длинных пальцев младшего братца, что не стеснялся растягивать мягкие, горячие стенки нутра и колко метя по клику нервов. Будто бы этого было мало, Юсаку приблизился к внутренней стороне бедра, что всякий раз напрягалась в попытках приблизить финал, яркое удовольствие, но этого не выходило и любовно мазнув губами по коже, впился зубами, присасываясь и болезненно углубляясь в плоть, оставляя после себя влажные разводы с глубоким пятном неоднозначного цвета фиолетового с синим. Старший из них тихо шикнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и юноша почувствовал как сильно его пальцы сжали в мгновение ока, что даже стало страшно вовсе остаться без них. Но даже так, он продолжал двигать рукой, всё сильнее растягивая, вынув влажные фаланги только на долю секунды, чтобы ещё раз смочить их в масле, снова умещая их в чужое хлюпающее нутро, продолжая оставлять следы на внутренних сторонах бёдер, наслаждаясь чувством сжатия и того как старший брат весь поджимается, но не протестует, а ещё больше подставляется, никак не комментирует. Теперь очередь юноши метить, оставлять следы на память, и на его языке заиграло фантомное чувство боли, которое он был бы не против повторить. Пальцы исчезают, оставляя после себя чувство пустоты и растяжения, и Огату накрывает крупное тело, нависающее над ним как угроза, обновляя забытое чувство, и в его задницу давит мокрая головка, дразня, создавая желанный зуд, но так и не входя, соскальзывая и потираясь стволом, заставляя снайпера бесполезно пыхтеть, пытаясь самолично насадиться, убрать этот зуд, чувство пустоты, наконец наполниться. Лань словно специально трётся, взирая сверху вниз на чужое желание, страдания, пока наконец не решает заговорить. –Нии-сама, позвольте называть вас по имени.– и головка опять упирается во вход, Огате хочется проклясть этот мир, если сопляк всё же не войдёт в него и за этим туманом возбуждения до него не сразу доходит смысл фразы. И он хмыкает, как делает это обычно. –Заслужите.– одна ответная фраза перед тем как в него врываются и он почти вскрикивает от саднящего пульсирующего чувства, ощущая тепло горячего тела напротив его, прижимаясь задницей как можно плотнее и обхватывая чужую поясницу ногами, пока юноша целовал и кусал плотную шею, сминая кожу, болезненно стягивая её, не стремясь прокусить до крови, но отчаянно желая оставить долговечные следы, чтобы они впечатались в саму плоть, чтобы он мог видеть их каждый раз приближаясь к старшему брату. И знаменосец чувствует, как снайпер пытается самолично двигаться, как ему не терпится, но юноша стоит как скала, не взирая на собственное желание отыметь и заполнить, не сдвигается ни на миллиметр и не позволяет это сделать и старшему брату, лишь повторяя. –Нии-сама, позвольте.– настоящее вымогательство, хороший ученик, думает Огата в подсознании, когда понимает, что он действительно как кошка в течке просто хочет чтобы его отымели без всяких пауз, и он цыкает, сдаваясь, уступая ради собственного удовольствия. –Назовите.– Это всё что нужно было Юсаку, чтобы его взгляд и лицо смягчились, чтобы на губах проявилась милая, нежная улыбка, чтобы он сразу взял ужасающий темп, почти не позволяющий спокойно вздыхать, постоянно нервирующий тело, чтобы Огата выгнулся с писком от удовольствия, вытягивая руки ближе к голове, пока Ханадзава на сплетает их пальцы вместе, сильно сжимая, не позволяя ничему уйти от его взора, как и тихие полустоны вздохи вырывающиеся из-за резкого темпа. –Хякуноске…– как на пробу произносят его губы, как что-то священное, боясь осквернить это и сразу же возвращая это его владельцу, проглатывая вопрос, просьбу о поцелуе, просто беспрестанно врываясь в чужие уста, сразу же углубляясь, чувствуя холодящие резкие выдохи старшего брата, что помыкивал в губы, сжимаясь всё сильнее, стараясь ответно двигать тазом, игнорируя громкие шлепки кожи и влажные звуки от столкновения тел, от того как глубоко юноша проникал в чужое тело, не щадя жаркое нутро. –Хякуноске… Брат,– он почти лижет чужие губы, что тут же смыкаются в противостоянии, до снайпера ещё не скоро дойдёт, что он хотел кусаться и всячески подкалывать младшего брата, вместо этого расплываясь горячей жижей от того как его имеют, блаженно забывая о том, что за стенами могут быть люди, о том как он пошло и жалобно постанывает, когда резкие, почти болезненные толчки мажут по простате, о том как громко чавкает его задница и как много шума они производят,– в вас так тесно и влажно, вы такой узкий не смотря на то, что я вас растянул. Хочу бывать внутри вас как можно чаще.– и новая порция укусов, смещающихся ниже к груди, и Огата мог бы с уверенностью сказать, что у его чудесного, грязного, младшего брата отдельный фетиш на мужскую грудь. Он смотрел время от времени как он не сбиваясь с темпа играл с его грудью, мял, кусал, болезненно сжимал пока кожа не становилась совсем красной, болезненной и слишком чувствительной. Хякуноске был впервые за долгое время горд и рад видеть лицо своего партнёра, действительно не сожалея о том, что его не впихнули лицом в постель, просто имея. И это когда-то невинное лицо с румянцем сейчас вновь наносило укусы на его кожу, забвенно метя свою территорию, пока солдат уже был на пике, оргазм щекотал основание члена, но этого всё равно было мало, крайне мало. –Придуши меня.– слетает с вялых влажных губ между стонами, слишком прерывисто, слишком неровно, но на удивление Юсаку не замедляется ни на миг, ещё раз попадая прямо по простате, вырывая новый прерывистый выдох, прежде чем Огаты может взглянуть в его лицо, чувствуя как горло опаляет теплом, и как тяжело чувствуются чужие ладони на его шее, прямиком под челюстью, и он не сомневался, что юноша чувствовал его бешенный ритм по венам, чувствовал пульс, и его руки покрывали его всего, такие необъятные, огромные и в то же время успокаивающие. И они сжимаются, сдавливая, не просто перекрывая кислород, но и кровоток. Снайпер с болезненной негой и эйфорией понимает какая сила кроется в этом когда-то невинном создании, и если бы Ханадзава захотел, он бы сломал ему шею в одно мгновение, всё ещё втрахивая его в кровать, слыша эти хрипы, лишь на пару мгновений расслабляя хватку, давая возможно вздохнуть и тут же смыкая хватку обратно. Скорее всего он никогда не душил людей, никогда не знал как это больно, никогда не видел это уродство, когда кровь приливает к лицу, наполняя кожу краснотой, когда из глаз льются слёзы и изо рта капают слюни. Но ему всё равно, потому что нутро сжимается, ещё крепче обхватывая член, почти засасывая обратно в глубь. И с тихим «Хяку» он не брезгует вновь втянуть солдата в поцелуй, крайне кусачий, забвенный и грубый, совсем немного расслабляя хватку, сбиваясь с ритма, делая его хаотичным и смазанным, пока его губы наконец болезненно кусают, знакомый почерк старшего брата, и он самолично подставляет свой язык, встречая ответ и очередной укус с привкусом крови, наслаждаясь этим. Оргазменная нега как фейерверк накрывает дикого кота, что кончает как в конвульсиях, извергая сперму себе на живот, дрожа и выгибая спину колесом, жалобно скуля, хотя все звуки остаются в горле, что всё так же пережимают. Как будто добивая, ещё такого чувствительного и восприимчивого в оргазме, Юсаку продолжает долбиться, преследуя собственный оргазм, выбивая из старшего брата последние капли и стоны, с готовностью отпуская его шею, когда его ладоней мягко и лениво касаются пару раз. И он кончает от одного вида Огаты, что весь растрёпанный и влажный, в своих собственных слюнях и сперме, вновь начинает дышать, восстанавливая дыхание. Он пульсирует, останавливаясь, входя до самого конца, вновь целуя, прижимаясь, желая стать одним целым ещё больше, ещё плотнее, изливая всё, что у него есть, на этот раз никуда не спеша и их губы уже не пытаются съесть друг друга, скорее лениво перекатываются, пока Ханадзава не придавливает снайпера своим весом, валясь рядом так и не выходя из мягкой задницы. Когда Огата как в вялом сне пытается ускользнуть из под чужого тела, точно кот удовлетворившийся быстрый трахом, его тянут обратно, и он вздрагивает, чувствуя как по бедру начинает течь целое месиво из разных жидкостей. Его обнимают, греют, прижимают, потного, влажного, слюнявого, всё ещё тяжело дышащего, нейтрально проводя по стройным бёдрам, собирая влажный след и направляя пальцы обратно в нутро, словно не желая, чтобы что-то такое драгоценное терялось в ткани белья. Юсаку было вовсе не лень вновь стирать постельное белье, но ему не хотелось терять ту собственническую нотку, что наслаждалась от мысли, что хотя бы сейчас, внутри его старшего брата есть частичка его самого. И он заботливо нежит старшего брата в объятиях, выцеловывая затылок, с улыбкой замечая как румянец на бледном лице никуда не уходит и как чужое нутро вздрагивает от слегка двигающихся там пальцев. –Брат, останьтесь сегодня.– едва ли просьба звучит в самое ухо. –Хорошо, Юсаку-сама.– и кот не сопротивляется, становясь всё податливее, чувствуя душевное удовлетворение. –Просто Юсаку.–