сгорать

Жизнь в этом доме остановилась еще задолго до того, как в нем кто-то поселился. Жизнь после — так и не продолжилась, осталась стоять на месте. Нерушимым монолитом. Возможно, жизни в этом доме никогда и не существовало: ни хорошей, ни плохой, ни счастливой, ни скорбной. Жизнь — это что-то величественное и дарованное законами природы, сильное и первозданное, то, что если разрушишь, никогда не сможешь обрести вновь. Но в этом доме жизнь истощала саму себя, идя на поводу ее владельцев — тех, кто уже давно ее утерял. Они не цеплялись за жизнь, не ценили ее, и лишь ее отголоски могли раздаваться по острым заметенным пылью углам, напоминая, что в этом доме все-таки кто-то живет. Хосок не любит это место. Не любит по многим причинам: слишком многое оно ему дало, но еще большее — забрало. Приманило малым, заставив отдать все, что только принадлежало. Поглотило, оголив. Но Хосок привязан к человеку, который любит. Любит, потому что это место для него — «моё», произносимое глубоко, с ударом на последнюю букву. Потому что оно стало отправной точкой для рождения новой жизни — извращенной, неправильной, не понятой никем, даже ее случайным обладателем, но все же жизнью. Какой бы она ни была. Хосок надламывает себя, грызется изнутри, разрывается каждый раз, когда ему приходится переступать порог этого проклятого дома, созданного только ради того, чтобы разрушать. По-другому этот дом не может — потому и прижились в нем те, кто давно утерял себя. Дом находится на окраине поселения. Пустырь, на котором восседает темная каменная фигура, виден отовсюду. Ни деревьев, ни вод, ни гор, ни других строений, которые могли бы хоть как-то его прикрыть. Лишь массивное ограждение, превращающее этот дом в личную крепость. На километры — ни души: место хоть и просторное, но злачное — люди редко заходят сюда сами. Разве что проезжают мимо по главной дороге, радуя глаза владельцев дома. Хозяева раньше любили наблюдать за тем, что им не принадлежит и никогда не будет. Хосок паркуется неподалеку, и его машина — единственное выбивающееся из общей картины пятно. Хосок и сам выглядит как тот, кто к этому месту не прижился, хоть и привязан волею судьбы. Не к месту — к человеку, с которым было слишком многое, чтобы бросить просто так. Особенно когда виноват в том, что с ним произошло. Частично. Массивные ворота приоткрыты, но не распахнуты настежь. Зазывают, но не приглашают к себе. Чон лишь слегка стучит по ним, чтобы предупредить о своем появлении, но сам знает, что в этом нет нужды. Его не ждут здесь, его присутствия даже не заметят, пока он не скажет вслух то самое, сокровенное, что заставит привлечь внимание одного из владельцев дома. Второго уже давно здесь нет. Слышен тяжелый лязг дернувшихся створок. Хосок морщится из-за слишком громкого звука и переступает порог. Глухая тишина обволакивает это место, словно служа ограждением от остального мира. Все ощущения оказываются притуплены стоящей вокруг атмосферой смерти. Вот уж точно, жизни, помимо хосоковой, здесь не сыскать. Воздух тяжелый и спертый, что не вяжется с открытым пространством, обдуваемым всеми ветрами. Здесь словно все остановилось. Хосок знакомой дорогой идет дальше, вглубь этого нелюдимого дома. Проходит заброшенный двор, вспоминая, что еще незадолго до тот цвел, сделанный ответственной и доброй рукой, которая все же могла дарить и хранить жизнь. Даже если это были невероятной красоты цветы и кустарники. Даже если это был парень, который жизнь совсем не ценил, но которую получил… вопреки всему. Хосок сам отпирает двери дома. Ключ сохранился еще с незапамятных времен, и никто не знал до этого момента, что он был у человека, который владельцем никогда не являлся и не будет являться. Просто Хосок был близок — слишком близок, чтобы позволять себе появляться в этих стенах без спроса и разрешения. Гнать бы его все равно никто не стал. Не потому, что правда нужно его присутствие, а потому что все равно: что он есть, что нет — ничего не изменится. Хосок знает об этом, и ему даже не горько. Невозможно обижаться на того, кто чувствовать не умеет. Кто, если и умел, то разучился совсем-совсем давно. А недавно обретший дар утерял — по собственной же вине. Но Хосок все равно продолжает приходить, чувствуя некую ответственность за того, кого принял под собственное крыло. Теплая привязанность осталась в его душе, как и кровная — в теле. Разорвать такую сложно, если вообще возможно. Моментами Хосок корит себя за то, что поддался чарам возвышенного и неприкосновенного, но потом приходит осознание: просто не было шансов. Не было возможности отказать, оттолкнуть, отстранить от себя, убить. Этому человеку, которому Хосок обязан всем в своей жизни, невозможно сопротивляться, будто все действия заранее были спланированы его бледной крепкой рукой. Этот человек привык добиваться своего. Его скупую фразу «моё» Хосок слышал бесчисленное количество раз, но ни разу — обращенную в свою сторону. И уповал на то, что это было его спасением. Обратись к нему хоть раз этот человек так, и Хосока бы уже ничего не смогло удержать в этом мире, как и того парнишку, который невольно стал этим самым «моё». Хосок не знал, кого жалеть больше — парнишку или, все же, себя, оттого и жалел самого человека. Тот за свои несколько жизней потерял с лихвой. И лучезарное «моё» тоже. Тоже потерял. Еще толком не успев обрести. Хосока встречают классические темные стены гостиной. С его последнего прихода не изменилось ровным счетом ничего: это место могло оставаться в статике годами и едва ли поддавалось малейшим перестановкам. На стенах — слишком старые, чтобы быть правдой, гравюры и фрески, даже иконы, хранящие невероятную ценность, которые их владелец кропотливо собирал и в той, и в другой жизни. Излюбленный камин, заменяющий тепло, которого тут отродясь не было, и диваны, стоящие по углам и цветом сравнимые с насыщенной кровью, заполняют остальное пространство. Освобожденный центр привлекает к себе больше всего внимания. Не потому, что пуст, а потому что является пристанищем своего единственного владельца — не изменилась даже его поза, хоть и прошла уже почти неделя с последнего появления Хосока. — Что ты там видишь? Он спрашивает это всегда у нелюдимой спины. На его приход не оборачиваются и даже не одаривают взглядом. Отводить его от собственного созерцания — большая ошибка, которую нельзя допустить, помимо всех остальных. Человек даже не дергается, не боится незваных гостей. — Моё, — хриплым от долгого молчания голосом. Знакомая интонация с придыханием на последнем звуке режет слух своими чувствами. От человека, который этих чувств, впрочем, не должен иметь. Хосок видит собственное отражение в зеркале, которое стоит по центру комнаты. Зеркало большое, но не изящное и не аккуратное — такое не поставить для украшения. Таким только запугивать, рассказывая старые байки о мертвецах, которые могут показаться оттуда. Смотря на то, как владелец дома внимательно следит за малейшей тенью, пронесшейся в отражении, Хосок начинает думать, что это не такие уж и байки. — А на самом деле? Спрашивает, а сам боится узнать ответ. Боится, потому что не нравится ему ни это зеркало, ни тот, кто может там оказаться. Нравится лишь человек, который от зеркала взгляд отвести не может. И то: с натяжкой. С ним связывает слишком многое, что просто так не дает отпустить его в мир грез и желаний. Хосок бы хотел, чтобы у этого человека все наладилось, но это невозможно. Только жизнь способна даровать что-то хорошее, а жизни у этого человека больше нет — у него давно отняли. И еще одну отняли, чтобы не знал покоя. И он сам отнимал, желая утолить горечь. — Себя. Видит только себя, потому что в отражении — его. Его родное и ценное, что он все пытается отыскать в искаженном… — Его там нет, Тэхён, — говорит Хосок, медленно подходя со спины. …сознании. Руку кладет на плечо, слегка сжимая плотную ткань темной одежды. Наклоняется сам к зеркалу, будто в действительности может что-то разглядеть в нем, как это делает владелец и дома, и зеркала, и, что уж таить, самого Хосока. Хотя у Хосока был совсем другой — тот, кого он повстречал задолго до встречи с Тэхёном. И тот, ради кого все это затеял. Тэхён дергается, словно его отвлекли, но все равно возвращает все внимание на единственно важное для него сейчас. На зеркало. Мутное, грязное и иссохшее. Покрытое разводами и сырыми вкраплениями. Изуродованное, измученное. С маленькими трещинками по углам. Словно разлагающееся изнутри, зеркало — его второй владелец был именно таким. — Его там нет, — повторяет с нажимом Хосок. — Зачем ты смотришь? Тэхён на мгновение задерживает дыхание и вновь начинает поддерживать в себе жизнь, заставляя воздух бежать по легким. Не то чтобы ему это было нужно. Хосок знает, что выводит Тэхёна из себя своими опрометчивыми словами, но он просто не может смириться с тем, что тот губит свою и без того загубленную жизнь. Если та у него вообще есть, Хосок в этом сомневается. — Ты что, не слышишь? — единственное, что спрашивает у него Тэхён спустя минуты долгого молчания. — Слышу что? — Моё, — Тэхён кивает в сторону зеркала, дергая подбородком. Он в наваждении скользит мертвыми пальцами по каждой трещинке, и Хосок впервые видит, как у Тэхёна дрожат руки. У него. Руки. Тэхён выводит только ему знакомые линии, едва-едва прикасаясь к хрупкой поверхности и боясь сломать ее окончательно. Уже когда-то сломал… не зеркало. Без возможности восстановления. — Послушай, — просит Тэхён сладким мычанием. Кладет свою руку поверх той, которая покоится на плече. Хосок, кроме тишины помещения, собственного дыхания и гулких ударов сердца, не слышит ничего. Не пытается вслушаться — все равно не поймет, потому что это выше его. — Не слышишь? — звучит грустно над ухом. — Зеркало дрожит. Оно трепещет. Иногда Хосоку кажется, что этот человек хочет, чтобы он сошел с ума вместе с ним. Вдвоем не так одиноко. Зеркало крепко прибито к каменному полу при помощи ставней. Тэхён даже не прикасается к нему. Стекло тяжелое и непроницаемое — при всем желании его сложно будет разломать даже молотком, не говоря уже о тонких бледных пальцах. Недвижимый предмет мебели — вот и все, что представляет из себя это зеркало, и Хосок честно пытается услышать или хотя бы разглядеть хоть какое-то дрожание, чудом возникшее в этом помещении. — Моё дрожит, — завороженно повторяет Тэхён. — А значит, он все-таки жив. Хосок хотел бы возразить, что нет. Не жив. Что это давно уже не жизнь. Не та, которая должна быть у сладкого «моё». Но не может — слишком сильно эта правда ранит Тэхёна, и так потерянного во времени и пространстве. Когда жизнь и смерть бесконечны — все сливается воедино, и нет желания следить за временем, пытаясь что-то успеть. Сколько Тэхён уже сидит напротив этого проклятого зеркала? Сколько пытается найти «моё», которого забрали у него жестоко и несправедливо, едва он только обрел его? Сколько верит в то, что пропажа найдется? — Охотники хотят тебя так же, как и его, — Хосок выставляет указательный палец в сторону зеркала. Не может больше хранить тайну, которая повисла неподъемным грузом на его шее. — Они будут пытаться приманить тебя им. Тэхён несколько минут сидит в тишине, изредка постукивая дрожащими костяшками по мутной поверхности зеркала. Не отвечает, что-то обдумывая. А может, и вовсе пропустил сказанное мимо ушей — Хосок бы этому не удивился. Тэхён, он, ведь, не станет слушать того, кто не имеет над ним власти. А имеет лишь один — тот самый, скрытый в отражении зеркала. — Ты же знаешь, Хосок, — тянет Тэхён, пробуя звук собственного голоса. После долгих дней молчания тот начинает жить собственной жизнью. — Я ни перед чем не остановлюсь. Если хотят меня, то им нужно предложить что-то взамен. Ты принес это для меня? Принес. Конечно, принес. Иначе ноги бы Хосока в этом доме, пропитанном удушающим чувством скорби, не было. — Его держат в охотничьей клетке — это все, что я знаю, — Хосок тут же шипит, пытаясь отцепить от себя крепкую руку, с силой сжавшую его ладонь. — Я ничем не могу ему помочь, Тэхён! — повышает голос, желая вразумить. — Он — убийца! Хосок дергается, отстраняясь от болезненной хватки, и оглаживает второй рукой кисть, беззвучно ругаясь. Отходит на несколько шагов назад. Его кости не выдержат нечеловеческой злой силы еще больше. Тэхён лишь шумно и недовольно выдыхает. Первый порыв сходит, оставляя после себя легкое сожаление о причинении боли человеку, который в своей извращенной охотничьей манере желает помочь. — Он — самое чистое, что есть в этом мире, — тихо проговаривает Тэхён, сглотнув горький ком. Хосок смотрит на него раскрытыми в удивлении глазами, немо усмехаясь. Существо, погубившее бесчисленное множество жизней, никак нельзя назвать чистым. Но Тэхён слишком ранен и ослеплен, слишком повержен и растоптан им, чтобы это понимать. Хосок отчасти винит самого себя в этом — не уследил. Упустил момент, когда все зашло слишком далеко, и стараниями Тэхёна на свет явилось что-то страшное и злобное — то, чего не должно было быть никогда. Хосок до сих пор помнит эти глаза, горящие неправедным гневом, эти губы, перепачканные чужой кровью, льющейся рекой, этот голос, истошно проклинающий за то, что сделали с его владельцем. Хосок помнит, потому что этот ужас навсегда останется вместе с ним. Потому что Хосок и сам стал его жертвой, чудом умудрившись вырвать для себя хотя бы одно — жизнь. Хотя бы это. — Охотники судят его не за чистоту, и ты сам знаешь это, — резко говорит Хосок тоном, не терпящим возражений. — Они будут дразнить тебя им. Они хотят, чтобы ты пришел, потому что знают… — Что я опаснее, — безразлично продолжает за него Тэхён, ведя плечом назад, чтобы обернуться и одарить собеседника игривым взглядом, вспыхнувшим впервые за долгое время. Хосок гулко сглатывает, проводя языком по верхней губе. — Что если они разозлят меня, — а они разозлят, — то я не оставлю им даже имени. — Я говорил им, чтобы они не трогали его… что ты бы сам его остановил… — бормочет Хосок, будто пытается оправдаться, потому что на самом деле страшно. Идти против Тэхёна страшно, а Хосок уже это сделал — невольно, но втянулся в игру, ведущуюся против Кима. Тэхён перебивает его резко вскинутой рукой, заставив замолкнуть. Хосок не боится его — на подкорке знает, что тот все равно ничего не сделает, но портить отношения, какими бы они ни были, не хочет. Лучше иметь такого, как Тэхён, в друзьях, ради собственного же спокойствия. — Где он? Хосок ждал этого вопроса, но ответа так и не нашел. — Аукцион, — еле слышно проговаривает сквозь зубы. Тэхён в волнении подскакивает на ноги, отвлекаясь даже от зеркала. Глаза горят возбужденным пламенем скорой встречи. В том, что она будет именно скорой, не остается никаких сомнений. Если охотники хотят — он придет. Придет и заберет свое. Он близко подходит к Хосоку, кладя руки на плечи и будто бы разглаживая невидимые складки. Пальцы цепко обхватывают нежную кожу, не отпуская. Тэхён смотрит на гордо вскинутый подбородок и улыбается, словно безумец. Он и есть. — Так и передай им, — шепчет завороженно. — Я и камня на камне не оставлю на месте их Аукциона, как только Чонгук окажется у меня, — и добавляет, заставив мурашки пробежаться по телу. — Они не с тем решили поиграть, Хосок, — гладит по сильным охотничьим плечам. — Не с тем. Тяжелое дыхание оседает пылью, разворошенной на полках. — Хочешь меня? — наивно предлагает Хосок, слегка нагнув голову вбок, чтобы оголить шею. Движение, выверенное временем. Тэхён провожает его взглядом, не выражающим ничего. — Хочу, — говорит, — моё хочу. Хосок усмехается. Не грустно — он и рад, что не оказался на месте Чонгука. У него было свое. Рядом с совсем другим человеком.

ххх

Он точно не мог сказать, когда это началось — как это зачастую и бывает: не уследил и пустил на самотек. Все было довольно просто: он приболел. Видимо, кто-то из посетителей музея, даже несмотря на наличие масок, скрывающих носы, сумел занести болезнь внутрь, а он как никто другой был подвержен ее влияниям, обладая довольно слабым иммунитетом. С детства страдал и простудами, и аллергиями: так уж сложилась его судьба. Однако работать с людьми он любил — как с живыми, так и с мертвыми. С мертвыми, возможно, немного больше, чем требовалось, но Чонгук списывал это на излишки профессии. Он всю жизнь был довольно скуп на эмоции, слишком холоден и серьезен, что, все же, не вязалось с его миловидной чистой внешностью, привлекающей каждого, кто был падок на сладкие черты лица. Жесткий характер не особо сочетался с ними, но Чонгук успешно компенсировал это повышенным чувством ответственности и тем, чего у него никак не отнять, — умением дружить. Не то чтобы он нуждался в людях вокруг себя, но они и так тянулись к нему, а он принимал их как должное: всех это устраивало, ведь все-таки во многих моментах Чонгук был очарователен и мил. С этой открытой широкой улыбкой, редко проскакивающей на нахмуренном лице, с этими светящимися глазами, когда речь заходила о том, что ему по-настоящему было дорого и интересно. Чонгук был слишком хорош — настолько, что на него не мог не пасть взгляд. Такие люди зачастую не приживаются в этом мире. Горькая правда. Что-то, но всегда помешает им наслаждаться жизнью. Чонгук не являлся исключением из правил. Тем утром он проснулся от кашля — глухого, раздирающего кашля. Сон остался где-то позади, а сознанием завладела лишь одна мысль — дышать. Дышать, пока была возможность. Чонгук тогда испугался, подорвавшись в ванную комнату, потому что кашель был настолько силен, что хотелось вытащить свои внутренности. Выплевать легкие вместе с плеврой, достать пищевод и диафрагму. Очень больно — это все, о чем он думал, когда склонился над раковиной. Первой мыслью было, конечно, то, что в таком состоянии он не сможет выйти на работу: в музее днем ему предстояло много разговаривать, а ночью в отделении — заниматься вскрытиями. Больничный он оформлять не хотел и наивно полагал, что сможет перебиться несколькими днями, поменявшись сменами со своим напарником. Простуда может подкосить, выбить из колеи, но не убить. Чонгук кашлял с закрытыми глазами, полными слез, еще толком не успев проснуться. Приступ был долгим и утомительным — спина успела затечь, а босые пятки прочувствовать холод напольной плитки. Чонгук уже давно думал приобрести коврик, но руки, занятые повседневными делами, все никак не доходили до этого. Видимо, так и не дойдут. Когда он раскрыл глаза… Редкие капли крови, расплескавшиеся по белой раковине. …ничего не произошло. Он хрипло вздохнул, переждав приступ, и дерганым движением открыл кран. Сильная струя воды размыла остатки крови, отправив их прямо в слив. Раковина окрасилась обратно в белый, словно ничего не произошло. Чонгук поднял голову, всмотревшись в свое отражение в зеркале, заляпанном мокрыми разводами из-за расплескавшейся воды. Протер его прямо рукой, чтобы разглядеть себя, но взгляд был мутным. Улыбнулся. Утер кровавый след на потрескавшихся сухих губах. К черту, он разобрался бы с этим позже: вполне возможно, что он просто разодрал горло или десны, чем и объяснялось появление крови, а кашель… ну, он простыл. Давно чувствовал себя каким-то ослабшим, хандрил часто, да и температура держалась на уровне, опасно приближающемся к отметке «плохо». Ему просто надо отдохнуть — так он тогда решил. И все же собрался на работу, потому что горло подозрительно не болело, а голос не был сиплым и не отдавал никакими хрипами. Музей патологической анатомии встретил его большими деревянными воротами с закрепленными на них металлическими ставнями. Увядающий вид. Здание в несколько этажей кирпично-красного цвета было, откровенно говоря, в аварийном состоянии, но Чонгук по-нежному сильно его любил и был привязан. Это место, отдающее слабым запахом формалина и дезинфицирующих средств, стало его первым и последним в этом мире пристанищем — роднее у Чонгука не было. Здесь он учился, здесь же и остался работать, посвятив всего себя. Каждый немного пыльный, несмотря на ежедневные уборки лаборантов, уголок был выверен и изучен временем, каждая трещинка на стене и потолках была знакома. Чонгук мог бы ориентироваться по зданию, даже не обладая зрением, с закрытыми глазами или вовсе без них. Скрип деревянной лестницы уже не бередил слух, и Чонгук знал, что ступенек было всего семнадцать — почему-то четное количество первый архитектор не захотел сделать, придерживаясь своих суеверий. Пройдя через пост охраны и вверх по лестнице, Чонгук понял, что у него появилась одышка — слишком рано для его почти полного третьего десятка. Он полубоком прислонился к стене прямо у перил и утер рукавом рубашки взмокший лоб. Испарина осталась на ладони, такой же влажной и бледной. — Чонгук! — окликнул его голос напарника, и он натянуто улыбнулся, оборачиваясь. — Тебе нехорошо? — взволнованно прозвучало над ухом, и он поспешно кивнул. — Приболел, — еле слышно отозвался. — Сейчас выпью кофе и взбодрюсь, — он проморгался, потому что в глазах все плыло и двоилось. Как же он ненавидел болеть. — Я бы подменил тебя, — ответил Богом, слегка похлопав его по плечу в жесте поддержки. — Но ты же знаешь: так, как ты, я эту лекцию рассказать не смогу. — Подлиза, — усмехнулся Чонгук и кивнул головой в сторону комнаты персонала. Они направились вдвоем по длинному коридору, сделанному из деревянных старых плиток. Потолки чудом держались на них, не падая. — Но я все же попрошу выйти за меня в ночь на дежурство, мне бы отлежаться. — Да без проблем, — напарник открыл перед ними двери, и они зашли внутрь. — Но будешь должен, — игриво подмигнул, на что Чонгук только отмахнулся. Он оставил сумку с вещами на небольшом кожаном диванчике, чудом затесавшемся в откровенно бедной обстановке, и открыл деревянные ставни окон — заменить те на современный пластик у них все не хватало ни средств, ни терпения. Была в постоянном сквозняке и своя романтика: летом холодно, зимой тоже. Настолько, что приходилось кутаться в плед, который все-таки не мог до конца уберечь от содрогающего ощущения минусовых температур. Чонгук наскоро переоделся в темно-синий хирургический костюм, красиво оголяющий его ключицы, и сверху накинул халат, на котором гордо красовался его именной бейджик: Чон Чонгук, врач-патологоанатом. Ради этого звания он положил полжизни, и все же ни о чем не жалел — профессия не разочаровала его, но все же и не принесла должной радости: слишком много было отдано и сил, и нервов, и невосполнимого здоровья ради того, чтобы пахать как проклятый на полставки днем, подрабатывая экскурсоводом на гостеприимной кафедре с личным музеем, и еще на ставку ночью — как полноценный врач, занимающийся своим делом. А зарплаты толком все равно не хватало: вот такая суровая правда его врачебной жизни. В этот день ему предстояло провести несколько экскурсий. Чаще всего в музей патологической анатомии заглядывали студенты-медики, но были и просто люди, желающие приобщиться к науке. Которым просто было интересно, какие загадки хранит в себе человеческое тело — неизведанное и невероятное, таящее в себе с сотни, если не тысячи, нераскрытых вопросов. Чонгук мог поведать о них всех — когда-то он и сам был студентом, впервые пересекшим порог великолепного мира, захватившего его с головой. Каждая клетка как отдельная жизнь, которая могла рухнуть в один момент — Чонгук любил сравнивать это с карточным домиком: падет одна, и все последуют за ней. Потому что организм целостен и един, потому что связано в нем все неразрывно, потому что исчезнет одна система, и ее тут же подхватит другая. Однако исчезнет одна, и другая тоже исчезнет, не справится без нее. Чонгук всегда восхищенно рассматривал в микроскопе результаты биопсии, проведенной кропотливой рукой другого врача: сам Чонгук никогда не общался с пациентами напрямую. Не мог смотреть им в глаза — так и не поборол это удушающее чувство возложенных на него ожиданий. Однако за восхищением следовал невообразимый страх — биоптат был взят у пока что живого человека. Но Чонгук уже знал, одним из первых, что осталось тому недолго. Насколько удивителен клеточный мир — настолько же он и ужасающ. Разросшиеся искривленные клетки, растянутые, оттесненные к периферии какой-то аномальной массой ядра, делящиеся или, наоборот, исчезнувшие насовсем — Чонгук различал все, и первые разы дрожащей рукой выводил диагнозы, предрекающие смерть. Чем дальше — тем легче ему это давалось, ведь он не видел пациентов вживую, не знал их истории. Для него они становились распластанным по стеклу биоптатом: ни больше, ни меньше. Жестко, сурово, но такова правда: если бы Чонгук переносил через себя абсолютно каждую жизнь, своей бы у него не осталось и вовсе. Тяжело вздохнув, он глянул на часы и понял, что ему пора выходить к собравшейся внизу толпе. Если бы он знал еще тогда, что ему принесет эта экскурсия… возможно, он бы никогда не переступил порога небольшой комнаты. Но он переступил, и с этого мгновения все для него понеслось своей чередой. — В девятнадцатом веке патологическая анатомия завоевала прочное положение в медицине, — заученным, но не потерявшим своей привлекательности тоном проговорил Чонгук, останавливаясь возле фрески во всю стену, повествующей о развитии пат. анатомии. — Представитель венской школы Карл Рокитанский на основании огромного личного опыта… к слову, он провел около тридцати тысяч вскрытий за сорок лет своей деятельности, — по залу прошел небольшой восхищенный шепоток. Чонгук и сам знал, насколько велико это число. — Так вот, он создал одно из лучших в то время руководств по патологической анатомии. И несмотря на это, Рокитанский — последний представитель господствовавшей на протяжении веков гуморальной теории патологии человека, которую в наше время считают пустышкой. — Я бы поспорил, — перебил его речь спокойный уверенный голос. Чонгук содрогнулся и недоуменно посмотрел на наглеца, посмевшего его прервать. — Рокитанский был погребен в 1878 году, однако, — выдержанная пауза, — тот же Иммануил Кант уже в 1879 выдвинул идею о типах темпераментов, зависящих от особенностей жидкостей нашего организма. Гуморальная теория была жива: по крайней мере, пока не скончался сам Кант, до последнего верящий в нее. Чонгук сузил глаза и поджал губы, выражая свое недовольство. Толпа студентов завороженно затихла, обратив все внимание на зарождающийся спор между их экскурсоводом, которого в узких кругах все знали как мастера своего дела, и необычайно красивым мужчиной, который немного насмешливо посматривал на Чонгука из-под полуприкрытых век. Губы приоткрылись в оскале, обнажающем кромку верхних зубов, точно мужчина всем своим видом желал… обольстить. — Видимо, Вы не совсем внимательно меня слушали, — четко проговорил Чонгук, смотря прямо в глаза своего внезапного собеседника. — Или же Вы считаете, что теория патологии человека и теория о темпераментах — это одно и то же? — Истоки и той, и той теории берут начало у Гиппократа, который впервые выдвинул идею о четырех телесных жидкостях, Чонгук, — взгляд прищуренных глаз опустился чуть ниже по шее и левее, прямо к сердцу, где висел именной бейджик. — Вы верно подметили, — согласился Чон кивком головы. — Однако Вам не удалось меня подловить: уже в 1855 году для этой теории произошел переломный момент. А это, к слову, на двадцать лет раньше того, о чем говорите Вы, — сострил и не дал возразить себе, махнув рукой. Мужчина лишь цокнул языком. — Именно в этом году немецкий ученый Рудольф Вирхов на основании исследований, проведенных знаменитыми Шлейденом и Шванном, выдвинул свою, уникальную на тот момент, теорию клеточной патологии. Вирхов показал нам, что материальный субстрат болезни — это клетки. С них все начинается и в них же и заканчивается. В нынешнее время мы базируемся именно на ней. — Позвольте… — обворожительно улыбнулся мужчина, вновь перебив. — Не позволю, — вмиг огрызнулся Чонгук, переходя к следующей экспозиции. И так задержался на этой дольше положенного времени из-за того, что кто-то не умел держать язык за зубами. — И все же, я настаиваю, — мужчина пристроился рядом с ним, идя по правую сторону возле стены. Чонгук недовольно вздохнул, мотнув головой в согласии. Все равно не отвертелся бы, по личному опыту встречи с такими знал. — Вы и сами знаете как действующий патологоанатом: этой теорией невозможно объяснить всю сложность процессов, возникающих при болезни. Почему Вы умалчиваете о других теориях, но настаиваете конкретно на этой? — Не спорю: в наше время господствует функциональное направление, которое отдает главенство нейрогуморальной и эндокринной регулирующим системам организма, — мужчина довольно закивал головой, подтверждая. — Однако оно лишь подчеркивает роль клетки в патологии, — Чонгук остановился напротив стенда с перелистывающейся презентацией. Технологии не обошли стороной и их, казалось бы, захудалый музей. — В настоящее время к клетке и ее составным элементам, зовущимися ультраструктурами, подходят как к интегральным составным частям организма, которые находятся под непрерывным влиянием и контролем нейрогуморальных и гормональных систем, — Чонгук повернулся лицом к мужчине, который слушал его так же внимательно, как и толпящиеся вокруг студенты. — Как Вас зовут? — Ким Тэхён, — мгновенный ответ. — Так вот, Ким Тэхён, Вам стоит понять одно: смерть представляется человеку его личным концом, но на самом деле… — Чонгук запнулся на секунду из-за сухости, сдавившей горло. — Это не что иное, как прекращение жизнедеятельности всех его клеток, которые в один момент просто перестают выполнять свои основные функции. — Вы слишком суровы, Чонгук, — он вопросительно взглянул на мужчину. — Сводить понятие смерти личности к отмиранию простых клеток. У Вас действительно мышление самого настоящего вскрывателя. Не боитесь? — Чего именно? — уточнил. — Смерти? — кивок в ответ. Чонгук слегка задумался, уставившись взглядом в одну точку, но потом пришел в себя, резко дернув головой. — Рано или поздно все мы окажемся на трупном столе, Ким Тэхён. Это неизбежно. Такова участь простых человеческих тел. — И все же, — настоял Тэхён, положив руки в карманы дорогого пиджака. Чонгук сразу подметил, что этот мужчина — не из простых. — Вы не ответили. — Задумаюсь об этом лет через тридцать, — сказал Чонгук, растянув губы в траурной улыбке. — Мне пока рано. Так же, как и Вам. Тэхён смерил его пронзительным взглядом снизу вверх, ничего не произнеся в ответ. Чонгук поежился. Холод пробежался по коже вслед за мурашками, но он продолжил вести экскурсию так, будто ничего не произошло. За рассказом следовал рассказ, а за историей — история, и неизменно Ким Тэхён продолжил его перебивать, вставляя свои уточнения и вопросы таким тоном, будто вел диалог наедине с самим Чонгуком. Тот же отвечал для всех, обращая внимание и студентов, собравшихся послушать его импровизированную лекцию. В глубине души Чонгук признавал, что ему отчасти нравились и вопросы, и следовавшие за ними небольшие споры: с умным человеком всегда интересно пообщаться. С тем, кто еще и разбирался в сфере точно так же, как и ты сам — тем более. Но под конец у него начал садиться голос, в горле от перетруждения появилось першение, а боль за грудиной не давала сосредоточиться ни на чем другом. Так что Чонгуку хотелось единственного — побыстрее отчитать заготовленное и пойти отдохнуть в рабочую комнату, полежав хотя бы полчаса. Но он продолжал отвлекаться на откровенно провокационные вопросы, которые заставляли усомниться в его квалификации и правдивости преподнесенной информации, и он не выдержал, на нервах воскликнув: — Вы что же, вместе с ними чай пили в девятнадцатом-то веке? На какие источники Вы опираетесь, говоря этот абсурд? — надменно и с вызовом. Ким Тэхён лишь посмотрел на него будто на несмышленое дитя и промолчал. Может быть, и пил.

ххх

Чон Хосок не знал, каким человеком был Чонгук, но видел, во что тот превратился. Стараниями Тэхёна. Благими намерениями выложена дорожка в ад, но когда идешь через него… главное — не останавливаться. Хосок узнал о новообращенном вампире лишь тогда, когда все зашло слишком далеко, а Тэхён, откровенно говоря, перестал справляться, идя на поводу своей нескончаемой вины и теплого взгляда, принадлежащего некогда человеку, погнавшемуся за невозможным. За невозможным, потому что даже после своей неправильной смерти он не смог смириться и полез на рожон. Оставил за собой тяжелый кровавый след — охотники такое простить не могли. Однако Тэхён многое ему позволял, очень многое, еще больше поощрял, и они вдвоем не могли не привлечь настороженное внимание охотников, которые совсем уж засиделись за неимением достойных дел. Между ними и вампирами был заключен какой-никакой мир, но если какая-то из сторон начинала сеять раздор — могло начаться страшное и кровавое. Тэхён это знал, понимал, сам не единожды привлекался к расплате и все же… упустил своего из вида. Среди мирного населения к тому моменту уже начала подниматься паника, какой нельзя было допустить, потому что испуганная толпа — неуправляемая толпа. А покушения начали совершаться на и без того больных людей: тех, кому осталось доживать совсем немного. Их лишали и этого. Жестоко и безжалостно, даже не оставляя шанса на исцеление. Мстили за что-то? Упивались собственной вседозволенностью? Отыгрывались за свою несправедливо утраченную жизнь? Хосок не знал. Когда он впервые увидел Чонгука, то подумал, что все это — абсолютно все. Тэхён, древний, черт возьми, вампир тогда чуть ли не падал ему в ноги, умоляя спасти. Не себя. Чонгука. Кричал, разбивал старинную мебель в своем доме, сеял хаос и утирал собственные горькие слезы, пытаясь придумать хоть что-то. Хосок стоял рядом и не предпринимал ничего. Ему хватило лишь одного взгляда, брошенного вскользь, на новообращенного вампира, чьи черные и бездонные глаза впились в его. Не собирались оправдываться, вымаливать прощения. Не собирались дарить тихий покой Тэхёну, который он заслужил за все то, через что прошел ради человека, который, по мнению Хосока, этого совсем не ценил. Настолько запутанные и потерянные были эти глаза, настолько отчаявшиеся и болезненные, что Хосок невольно почувствовал стаю пробежавшихся по коже мурашек, и его передернуло. Новообращенный вампир усмехнулся уголком губ на это и отрешенно посмотрел в окно, будто все происходящее — то самое, что он сам и заварил, — его не касалось. Тогда они втроем находились в темной гостиной, и тогда же Хосок принял единственно верное решение, о котором Тэхён не знал. Даже не догадывался. Тэхён обратился за помощью к Хосоку, и тот помог ему, но не Чонгуку. Его он, откровенно говоря, невзлюбил. За то, что тот превратил древнего сильного вампира в собственного прирученного щенка. Природой Тэхёну было даровано быть хищником, а не пресмыкаться перед тем, кто этого не заслуживал. Но не Хосоку было об этом судить: он не знал и малой части того, что происходило наедине между этими двумя. Того самого, что они пережили тяжело и мучительно, и того, что до сих пор продолжали переживать. Если бы Хосок знал, возможно, он бы и поступил по-другому, но уже было невозможно повернуть время вспять. Тогда же они остались вдвоем. Хосок и Тэхён. Как и было изначально. Потом — Тэхён остался совсем один. Чон Хосок идет вдоль длинного коридора, по бокам которого расположены различные кабинеты бюрократических крыс. И ноги бы его в этом месте не было, если бы не обязанности охотника, связывающие по рукам и ногам. Он сам затеял это все, ему же и расхлебывать. Не хотелось. Но пришлось: ради своего, запертого где-то далеко. В неволе. Ради своего Хосок поставил на кон многолетнюю дружбу с Тэхёном, и ради него же был готов пожертвовать всем. Даже собственными принципами. Коридор чистый и светлый, стены выкрашены в белый оттенок, неприятно режущий глаз. Чем-то напоминает больницу, но воздух слишком пыльный для нее. Хосок доходит до самого конца, сворачивая направо в притаившуюся дверь. Не стучится, заходит сразу же без дозволения. Дослужился до того, что оно ему перестало быть нужным. Едкая ухмылка. Начальник удивленно смотрит на него, отвлекаясь от своих дел. — Ты по поводу SS-класса? — даже не по имени, которое у него есть. — Рассказывай, раз зашел. Ни приветствий, ни формальных обращений, попусту сотрясающих воздух. Хосок любит деловой подход, не требующий излишней сентиментальности, но здесь его коробит, потому что он напрямую связан с упомянутым SS-классом. Настолько сильно, что пойдет против своего же кодекса чести, но не позволит… чтобы что-то произошло. Хосок присаживается на свободное кресло, закидывая ногу на ногу. Руки расправляет в плечах и кладет прямо на подлокотники. Поза вальяжная и провокационная, но чем черт не шутит. У него сегодня весьма скверное настроение. — Чистая вампирская депрессия, — начинает свой отчет. — Сутками не двигается, разговаривает с зеркалами, не бунтует и выглядит, впрочем, здорово для того, кому нужно было отправиться в могилу еще несколько сотен лет назад. Закрылся в доме, много бурчит и на контакт со мной не идет — слишком занят разглядыванием нашего подопечного в отражении. Начальник недовольно цокает, тяжело вздыхая. Они все знали, что вампиры до невозможного были привязаны к вещам, которые подарил их любимый человек. Сентиментальные твари — такова их природа. — На Аукцион засобирался? — уточняет. — Засобирался, — Хосок кивает. — А вот это уже хорошие новости… — мужчина растягивает губы в весьма неприятной глумливой улыбке, и Чон отводит взгляд, чтобы не смотреть на него. — Впрочем, мы все же ожидали другого. — Вы думали, что он взбесится после того, как мы заберем его, и нарушит условия соглашения? — Хосок морщит лицо от чужой глупости. — Пощадите, он — щенок, особенно когда дело касается новообращенного, — и старается лишний раз не упоминать настоящих имен при этом человеке. Сам не знает, почему. — И он в состоянии понять, что прежде всего своими действиями навредит ему, а не самому себе. Вывод: у нас один пай-мальчик и один не пай-мальчик. — Ты можешь сколько угодно не поддерживать наш план, — раздраженно. — Особенно учитывая твои невероятно теплые отношения с SS-классом, не говоря уже о… — Хосок выразительно приподнимает бровь, готовый нападать, и начальник вовремя замолкает. — Но это не отменяет факта: его нужно устранить, как и его новообращенного. Хосок ощеривается, вскидывая голову. Волосы неприятно лезут в глаза, всколыхнувшись. Намек понят: с Тэхёном у него действительно все было близко, как только может быть с вампиром. У Чона, как у человека, это вызвало конкретную привязанность, которую можно сравнить с тем, что в научной сфере называется абстинентным синдромом. Или синдромом отмены — в любом случае, это прекратил Тэхён, и уже очень давно. С тех пор как нашел это долгожданное «моё», неизменно с ударом на последний слог. Хосок не стал искать вампира на замену, чтобы не падать лицом в грязь еще сильнее. У него был еще один, до Тэхёна, терпеливо ожидающий, когда же все-таки Хосок к нему дойдет. А Чон очень спешит. Сейчас — особенно. Среди коллег его за такую связь не уважали: охотник должен был быть последним человеком на Земле, который согласился бы стать куском мяса для вампира. Но это было так сладко… так хорошо… любой бы не устоял, предложи ему это. Вампиры, ведь, могли любить так, как никто другой — в этом были и их сила, и слабость. — Как он, кстати? — новообращенный. — SS-класс ни на что не согласится, если увидит его в плачевном состоянии, — уточняет Хосок. Не то чтобы он беспокоится о Чонгуке на самом деле, но не хочет видеть Тэхёна еще более разрушенным, когда тот поймет, что ему вновь придется собирать своего любимого по кусочкам. Хосок не видел, как это происходило в первый раз, но он знал… у Чонгука была тяжелая судьба. И моментами ему становилось жаль. Просто по-человечески жаль его. — Он и не увидит, — первая часть вопроса намеренно проигнорирована. — Ты правда думаешь, что мы собираемся везти этого безумца на Аукцион? Побойся Бога, Хосок, мы не настолько отчаянные. — Да вы не отчаянны. Глупы, — усмехается Хосок, перекинув ногу на ногу. — Он не подойдет к Аукциону ни на метр, если не почувствует там его присутствия. Вы ошибаетесь, думая, что сможете провести SS-класс столь наивным образом, — с ноткой самодовольства, потому что знает: Тэхён чертовски умен, а с его жизненным опытом — еще и опасен. Он чувствует Чонгука — тут связь намного глубже, нежели они все могут представить. Она не поддается ни вампирским, ни человеческим законам, но кого это волнует, когда единственная цель — это устранить источник, который может вспыхнуть и сгореть в один момент, унося все и всех за собой. На минуту в кабинете воцаряется тишина, и двое немо наблюдают друг за другом, задумчиво водя взглядами по лицам. Начальник нервно перебирает пальцами по столу, что-то соображая. Морщит нос, скашивая брови. Прокашливается. — И что ты предлагаешь? — Я? — Хосок поражен. — Ты, видимо, не до конца понимаешь, во что ты ввязался, — нарочито деловым тоном начинает мужчина. — Тебе все хиханьки да хаханьки, а люди умирают, Хосок. Из-за этих двоих. И ты знаешь, что их надо убрать, но тебе так не хочется терять… Уже. — Вы бы поосторожнее со словами, — пресекает его Хосок, опасливо сузив глаза. — Они могут вам еще и аукнуться, — не угрожает, лишь предупреждает. — А что касается моих предложений: тащите новообращенного на Аукцион, и дело с концом. Или вы, такие серьезные и важные охотники, боитесь двух вампиров, один из которых находится под воздействием наших подавителей, а второй потихоньку сходит с ума? Камень брошен точно в цель. — Поведешь новообращенного сам, — сработанная провокация. — Посмотрим, как SS-класс обрадуется твоему появлению рядом с ним. Отпустишь их двоих — и живым не вернешься, — начальник склонил голову почти что к плечу, искоса глядя на непроницаемое лицо Хосока. Он лишь кивает в ответ, но внутри разрастается самое настоящее чувство удовлетворения. Хорошо, когда все идет так, как надо.

ххх

Несколько дней Чонгук пролежал в далеком незабытье: лихорадка изнуряла его и без того слабое тело, голова словно раскалывалась на части, и моментами ему казалось, что проще было бы умереть, чем выносить подобные страдания. Первый день было, откровенно говоря, тяжело. Только вернувшись со смены в музее, он завалился спать в беспамятстве, и во сне ему виделись красные блики смотрящих прямо в душу глаз — пронзительных и острых. Он проспал больше двенадцати часов, прежде чем его разбудил звонок беспокоящейся матери, которую он еще около получаса заверял: все с ним в порядке. Кровоподтеки, оставшиеся на раковине после тупого приступа кашля, он предпочитал игнорировать, будто их и не было. Привиделось воспаленному сознанию. Есть не хотелось, поэтому Чонгук еще немного полежал, но глаза слиплись сами собой, и он вновь заснул. В этот раз не снилось ничего. Подскочил резко ночью — горло иссушило необъяснимое чувство жажды. На скорую руку заварив себе чай, он засел на кухне, разбирая скопившиеся уведомления. Так как он не брал официальный больничный, то и «прогуливать» работу больше не мог. Да и совесть не позволяла подставлять Богома дальше. Все же тот по доброте душевной остался на несколько суток, взяв себе смены Чонгука. Они договорились, что Чон отработает их в выходные, так как приближался конец недели, и, впрочем, у него не было особого выбора, кроме как согласиться. Чай быстро остыл, так и оставшись нетронутым, а Чонгук решил смыть с себя грязь прошедших дней: из-за температуры он сильно пропотел, и неприятное липкое чувство скользило по его коже. Когда стало немного лучше и свежее, он завалился обратно в постель, открыв ноутбук. Нужно было повторить материал следующей экскурсии, которую ему предстояло провести завтра, а также заглянуть в истории болезней, скопившиеся за несколько дней его отсутствия. Хоть и проводил исследования Богом, но числились они за самим Чоном, которому нужно было перепроверить полученные биоптаты и отправить результаты из лаборатории лечащему врачу. Чонгук вскользь просмотрел заметки, оставленные Богомом, незаинтересованно ведя взглядом по установленным диагнозам. На некоторых остановился внимательнее: спасибо Богому, он прикрепил фотографии прямо с микроскопа, благодаря чему Чонгук и сам мог взглянуть на картины деформированных клеток. Ничего нового для себя Чонгук не увидел, но внутри груди что-то все равно сдавило: опять онкоцентр, опять все отправятся туда. Бедные люди… Чонгук с силой сжал переносицу, потому что головная боль начала отдавать прямо в нее. Он не помнил, когда в последний раз так плохо болел. Наутро лучше не стало — более, становилось хуже от осознания того, что нужно собираться и идти на работу. Такси, как бы он ни пытался объяснить нерадивому водителю правильную дорогу, выплюнуло его у совершенно другого корпуса — патологоанатомических лабораторий, которые были соединены с основным зданием длинными коридорами, ограниченными санпропускниками. Пройти этот лабиринт — та еще морока, и Чонгук раздраженно хлопнул дверью машины, решив не спорить с таксистом о том, куда тот по итогу должен был приехать. Чаевых он, впрочем, тоже не заслужил. — Доброе утро? — раздался знакомый голос за спиной, стоящий почти у самого входа в подвальные помещения лаборатории. — Или не доброе… Чонгук резко обернулся, оценивающим взглядом смерив собранного мужчину. — Что Вы здесь делаете? Это служебный вход, — почти прошипел, не желая изображать дружелюбие. Ким Тэхён собственной персоной прислонился плечом к пыльной красно-кирпичной разваливающейся стене, не боясь испачкать свой фирменный костюм. Черные брюки, серый пиджак и накрахмаленная бежевая рубашка, заправленная за тонкий кожаный пояс, как нельзя лучше подчеркивали вытянутую красивую фигуру. Чонгук со своей мятой толстовкой и спортивками и рядом с ним не стоял, заметно скривив лицо. Чон еще вечером созвонился с Богомом, который в трубку чуть ли не плакался о том, как сильно его достал один из посетителей — слишком дотошный и желающий переспорить экскурсовода всеми возможными способами. Чонгук уже тогда хотел рассмеяться, потому что прекрасно знал, кто этот человек. И все же… где-то в глубине души был рад его видеть. Хоть и сам не мог себе в этом признаться. — Я же не захожу внутрь, — лукаво улыбнулся Тэхён, оголив верхние десны с белоснежными зубами. Наполовину выкуренная сигарета тлела в его руке, почти опаляя пальцы, прежде чем он потушил ее о крышку мусорного ведра, выбросив окурок туда же. Чонгук помотал головой. — Прекращайте, — вежливо попросил. — Вам не идет быть шутом. Вскинутая в удивлении бровь. — Вы много шутов видели в своей жизни? — вполне серьезно спросил Тэхён, спрятав руки в карманах брюк. — Одного уж точно, — обреченно выдохнул Чонгук, подходя ближе к большой металлической двери черного хода. В руках прозвенела внушительная связка ключей, которую он достал из своего рюкзака, и он принялся демонстративно перебирать их, пока Ким Тэхён пристально смотрел на него, почти не мигая. Неприкрытое восхищение сквозило в каждом его взгляде, брошенном на Чонгука, и он уже тогда знал, чего хотел добиться. Чонгук же был слишком наивен и отчасти невнимателен по отношению ко всему, что не касалось его работы. Он дернул сильным плечом вперед, чтобы толкнуть приоткрывшуюся дверь, которая с трудом поддавалась простому нажатию. И все же открылась, выпуская вслед за собой удушливый запах формалина, который сам Чонгук уже давным-давно перестал ощущать, в отличие от своего внезапного собеседника, который заметно повел носом, тут же скривившись. Его рецепторы такой напасти пережить не могли, и это вызвало глумливую улыбку на лице Чона. — Чего стоите? — хитро спросил, обратив на себя ясный взгляд темных глаз. — Пойдете? — Чонгук на самом деле не рассчитывал на то, что тот согласится, но Ким Тэхён умел удивлять, тут же закивав головой. — Чего ж Вам дома не сидится… — Чон пробубнил это себе под нос, но больше ничего не сказал. Сам ведь предложил. Тэхён приноровился идти сбоку от него, слегка отступая на несколько шагов и тем самым пропуская врача вперед. Чонгук искоса поглядывал на него, пока пересекал запутанные лабиринты коридоров, опасаясь, что тот захочет свернуть куда-нибудь не туда, за что потом бы сам Чонгук получил от начальства, не допускающего присутствия посторонних на территории охраняемого лечебного заведения. — А мне точно здесь можно быть? — все же не сдержался Тэхён, посматривая по сторонам. Обвалившаяся штукатурка со стен не то чтобы была приятна на вид, а скрипящие половицы только добавляли ужаса в пустынную атмосферу. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Но Вы не похожи на террориста или вора… Вы, в общем-то, побойтесь Бога что-то у нас красть… мы и так здесь не золотом питаемся. Тэхён прыснул в кулак, прикрывшись скомканным покашливанием. Чонгук предпочел пропустить это мимо ушей, сделав вид, что ничего не заметил. — Маленькие зарплаты? — наводящий вопрос, потому что если хочешь поговорить о чем-то с человеком, а тем более, с врачом, всегда начинай обсуждать с ним мизерные оклады. Чонгук задумался на секунду, поразмыслив, может ли он поделиться чуть ли не самым сокровенным с почти что незнакомцем, но все же пришел к выводу, что эта информация никому не сделает плохо: что правда — то правда, чего скрывать. — У меня еще куда ни шло, потому что я подрабатываю здесь, читаю лекции в университете, а по ночам беру основные смены в патоде, но у моего напарника, к примеру, совсем все плохо: еле сводит концы с концами, — Чонгук ответил со всей серьезностью, потому что дела были, откровенно говоря, не очень. — Почему так? — заинтересованно. — Почему зарплаты маленькие? — согласный кивок. — Да черт его знает, если честно, — звучало удрученно. — Не ценят нас, врачей, видимо… Мы пришли. Чонгук вновь достал увесистую связку ключей, начиная искать подходящий, пока Тэхён стоял рядом, склонившись над кропотливо перебирающим железки парнем. Чонгуку было не по себе от этого пронзительного взгляда, падающего куда-то ему за лопатку, но он ничего не мог с этим поделать: сам же вызвался провожатым этого наглого посетителя. С горем пополам он откопал новый ключ, вставляя его в замочную скважину, тут же громко лязгнувшую. Звук ударил в барабанные перепонки, и у Чонгука снова заболела голова, отдавая тупой болью прямо в затылок. Вместе с Тэхёном они вышли на пожарную лестницу, обычно недоступную простым посетителям музея, и поднялись на знакомый второй этаж, где находились рабочие комнаты и складские помещения всего того добра, которое нельзя было выставить в качестве музейных экспозиций — мир такого просто не пережил бы. — Наверное мне не стоило говорить Вам о зарплате, — пролепетал Чонгук, виновато косясь за спину, где стоял Тэхён, терпеливо ожидающий, пока его пропустят в зону для персонала. — Я почему Вас, собственно, сюда и привел, — а потом произнес, собравшись с мыслями. — Не хотите устроиться к нам? — Я? — недоуменно воскликнул Тэхён. — Вам настолько не хватает кадров? — Ну… Вы хорошо разбираетесь во многих темах, — Вы просто подзадолбали добрую половину наших работников между строк. — Так что, почему бы и нет? Мое дело — предложить. Чонгук прикрыл двери за зашедшим внутрь комнаты Тэхёном и привычным движением забросил свой рюкзак на повидавший многое диван. Ким сел туда же, вальяжно расставив ноги и заняв добрую половину дивана одним лишь своим присутствием. Чонгук только устало покачал головой, но не стал делать замечание. Какая ему, в общем-то, разница. Из рюкзака он спешно достал свою форму, слегка помятую из-за того, что парень неаккуратно ее сложил, решив не заморачиваться дома. А затем начал раздеваться, не стесняясь чужого присутствия. Ким Тэхён даже не подумал о том, чтобы отвернуться и отвести взгляд. Футболка слетела вслед за толстовкой, обнажая подтянутое угловатое тело, и сменилась на привычную хирургичку темно-синего цвета — практичнее этой не найти. Тэхён медленно провел языком по верхней губе, положив руку на обтянутое плотной тканью бедро, и начал отбивать по своей коленке известный только самому себе ритм. Чонгук прищурил глаза, внимательно следя за его реакцией, ведь все это затевалось не просто так. Штаны, до этого держащиеся на точеной талии на одном лишь шнурке, пали ниц. — У Вас своеобразные методы уговоров, Чонгук, — завороженно прошептал Тэхён, не отрывая взгляда. Внутри все коротило сверкающими разрядами. — Я почти поражен. — Почти? — переспросил парень, натянув на себя хирургические штаны. Хитрая улыбка мимолетом скользнула по его лицу. — Я поражен. Без преувеличения. Хоть такого, как Тэхён, и было трудно впечатлить. На минуту между ними повисла тишина, и они оба пользовались моментом, чтобы пробежаться взглядом друг по другу. Чонгук что-то оценивал, и легкий прищур заставил собраться мелкие складочки вокруг его глаз. Тэхён уже давно все для себя решил — еще задолго до того, как посетил экскурсию, которую по чистой случайности вел парень, привлекший его застарелый взгляд. — Что я получу взамен? — провокационно спросил Тэхён, перекинув ногу на ногу. Кожаный диван неприятно заскрипел от незамысловатого движения. — Есть что-то на примете? — вопросом на вопрос: Чонгук играл слишком грязно для того, кто до последнего отнекивался от этого человека, волею судьбы оказавшегося этим утром возле злополучных лабораторий. Случайность же? — Есть, — уверенный ответ. — Поделитесь тайной, — улыбнулся Чонгук и остановился напротив задумчивого лица, тут же запрыгнув на стоящий позади комод, чудом выдержавший его вес. Парень забавно мотал ногами, почти достающими до деревянного пола, и весь этот вид вызвал у Тэхёна улыбку — ту самую, с небольшим расслабленным оскалом, привлекающим внимание. — Свидание. — Свидание? — Чонгук округлил глаза в наигранном удивлении. — Боюсь, Богом не погладит меня по головке за то, что я так нагло распоряжаюсь его личной жизнью в своих корыстных целях… — Свидание, Чонгук, — с нажимом и перебив. — Меня так просто не купить. Парень склонил голову набок, словно о чем-то задумался, хоть его губы и растянулись в улыбке, выдающей все мысли с поличным. Правда что ли? — Меня тоже. — И что хочешь ты? — все же поинтересовался Тэхён, внутренне ликуя, потому что Чонгук казался таким же заинтересованным в этом всем, как и он сам. Это было слишком легко и слишком сладко — мужчина давно такого не испытывал. Такого, что заставляло трястись все поджилки от предвкушения. Они оба знали, что никакая работа Тэхёну не была нужна, но продолжили весь этот фарс. Чонгук демонстративно спрыгнул со своего места, вмиг оказываясь у запертых деревянных створок окон. Ему пришлось встать на носки, и хирургический костюм заманчиво задрался, оголив белую кожу, что не укрылось от зоркого взгляда Тэхёна, откровенно наслаждавшегося предоставленной картиной. Ставни с глухим скрежетом и приложенной силой оказались открытыми, впуская свежий воздух в запертое помещение. Чонгук подмигнул, тут же отвернувшись, чтобы подставить лицо приятно ласкающим порывам ветра, залетающим в комнату. Намек был понят. — Окна? — насмешливо спросил Тэхён, на самом деле искренне удивившись. — Ты серьезно? — Зимой здесь так холодно… — проканючил Чонгук. — Вложись в свое будущее место работы, а я, так уж и быть, подумаю о том, чтобы сходить с тобой на свидание… — Ты бесподобен, Чонгук, — голос Тэхёна сквозил искренним восхищением. — Просто невозможно… невозможен. — Так ты согласен? — совсем невинно. — Вечер пятницы, и мы вдвоем в ресторане — это звучит слишком заманчиво, — произнес Тэхён, закинув руку на спинку дивана, а сам повернулся полубоком, чтобы наблюдать за гордой фигурой человека, уловкой уговорившего купить чертовы окна для музея. — Вечером пятницы меня ожидает пара-тройка трупов, — обыденно проговорил Чонгук, потянувшись у окна. Послышался хриплый выдох. — Дежурю в ночь, увы и ах. — Ничего страшного, времени у нас полно, — тут же откликнулся Тэхён. — Значит, перенесем на субботу. Днем отоспишься, вечер посвятишь мне, — тоном, не терпящим возражений. Не то чтобы они были у Чонгука, в самом деле.

ххх

Хосок долго смотрит на этот медальон. Он и сам не понимает, сколько и для чего, но не может оторвать взгляда, потому что знает, кому он принадлежит. Или принадлежал, пока охотники не отобрали его самым наглым образом. Украшение, аккуратно лежащее в стеклянной клетке, является древней охотничьей реликвией. Черт ведает, на что способен камень, заключенный по центру серебряной окантовки, но он привлекает внимание — это невозможно отрицать. Может быть, именно поэтому Хосок так за него ухватился. Этот камень был его ключом и самой главной разгадкой. Хосок знал и другую сторону правды. Он знал и то, что этот медальон, которым так кичились охотники, изначально являлся вещью, рожденной вампирской рукой для вампиров. Он знал и вампира, который изготовил его, и знал хорошо. Настолько, что вампир этот сделал его своим, прежде чем случилось непоправимое. Хосок мог беспрерывными часами смотреть на кроваво-алый камень, который страшным свечением отдавал в полумраке охотничьей клетки. Здесь хранилось все то, что охотники совместными усилиями пытались сохранить ради собственного же Ордена и памяти о нем. Хосок это место не любит, по понятным причинам, он никогда и не желал стать охотником. Но если бы не это, то, возможно, он бы никогда не встретил одного особенного вампира. А после него — второго. Тэхён уж точно был особенным. Хосок заставляет себя отвести взгляд и подняться с колен, неприятно хрустнувших. Кости уже не те, пора и на покой. Но он не может, пока не отдаст последние долги. Может показаться, что у него нет совести, но она все-таки есть. Просыпается в сторону нескольких личностей, но не более. Хосок проводит дрожащими пальцами по стеклу, за которым скрыто его, и глупо усмехается: выходит, не так уж они с Тэхёном и отличаются. Гонятся-то почти за одним и тем же. Он выходит в подвальный коридор и сворачивает туда, куда изначально и собирался идти. Он знает, что рискует, но риск уже давно в его крови, пущенный вампирским ядом. Тэхён попросил его, и он не смог отказать. Пахнет сыростью, пылью и смертью. Хосок морщится, кивая нескольким охранникам, которые пропускают его без вопросов. Все равно ведь доложат, помойные крысы. Но ему нет до этого дела, потому что начальство лично дало ему карт-бланш в этом нелегком вопросе. Поймать двух самых отчаянных вампиров — Хосоку даже смешно из-за этого. Скорее, это они вдвоем держат всю ситуацию под контролем. Тэхён уж точно: слишком воинственным был его взгляд, когда Хосок впервые заикнулся об Аукционе. Его и самого интересовала вещь, которая будет там выставляться. Но никто бы не отдал ее за просто так. Особенно ему. В тюремных помещениях стоит мертвенная тишина. Хосок не слышит даже писка крыс, которые могли здесь затаиться. В этом месте все замерло, словно никого здесь нет. Но Хосок знает: один пленный уж точно кроется за стальными дверями камеры, находящейся в самом конце. От греха подальше. Хосок вальяжно идет именно к ней, ничего не боясь. Уверен же, что Чонгук ему ничего не сделает: это не в его принципах, хоть и кажется иное. Он стучится, оповещая о своем присутствии, пытается сохранить хоть какое-то подобие вежливости, если это вообще возможно в данных условиях. За камерой не слышно ни шороха, и он дает команду надсмотрщику начать искать нужную карту, чтобы открыть электронный замок. Мужчина теряется и нехотя перебирает что-то в шкафу под пытливый и недовольный взгляд Хосока. По нему видно, что он не любит ждать, и тем более не любит, когда кто-то намеренно заставляет его это делать. — Вы уверены? — все же спрашивает у него надсмотрщик, повернув голову вбок. — Нет, просто заглянул на огонек, — огрызается Хосок. — Открывай уже, горе. Больше слов не требуется. Слышен характерный скрежет, и охотник уже стоит в предвкушении. Внутри темно, хоть глаз выколи. Воздух спертый, но оно и не удивительно, учитывая, что здесь нет даже вытяжки. На кой черт она вампирам? Дверь за ним захлопывается, потому что надсмотрщик тот еще трус, но у Хосока нет времени и сил просто злиться на него и его человеческую глупость. Как только вообще ему позволили стать охотником — непонятно. Взгляд останавливается на Чонгуке. — Вот же сука, — грязным шипением. — Тэхён будет недоволен, — это первое, что он произносит, но новообращенный на него даже не реагирует. Сидит, забившись в углу и прижав голову к острым коленкам. Хосоку не нравится его вид: он нутром чувствует, что с Чонгуком поступают здесь жестоко. Хуже, чем могли бы с любым другим вампиром. Но он и сам в этом виноват, угробив столько людей. Хосок тоже его обвинял, пока Тэхён не раскрыл ему глаза на реальную картину, и стало просто… плохо. — Чонгук? — обращается он тихо, боясь потревожить чувствительные вампирские рецепторы. — Ты помнишь, кто я? Но тот не реагирует. Просто шумно вздыхает. Хосок делает шаг ближе. И еще один. Сохраняет безопасную дистанцию, потому что уже не уверен в том, чем здесь пичкают Чонгука, чтобы сдержать его. Не уверен, насколько сильно тот сдержан. — Чонгук? — Я перегрызу тебе глотку, если ты подойдешь ко мне, — вяло произносит он, и Хосок облегченно выдыхает. — Значит, помнишь, — задиристо проговаривает охотник. — Ты как тут? В тоске? — Пошел ты к черту. — Да я вот уже, стою у него. Чонгук издает тихий смешок, но так и не поднимает глаз. — Я и забыл уже, какой занозой в заднице ты можешь быть, — неспешно, будто пробует слова на вкус после долгого молчания. Оно и неудивительно: Чонгука здесь держат не один месяц. А охотники — не самые сговорчивые люди. Хосок по себе это знает. — Аналогично, — отвечает он, продолжая сканировать новообращенного взглядом. Чонгуку здесь плохо: он знает. Участь вампира такова, что он мог бы и века протянуть, сидя в замкнутом пространстве и потихоньку сходя с ума. Его же, помимо этого, охотники заставляли принимать тщательно изготовленный яд. Хосок этот метод не любил никогда: пустое измывательство над теми, кого и так природа не пощадила. Сейчас же ему тем более невыносимо смотреть на Чонгука, которому и без того досталось слишком много. Еще хуже будет потом рассказывать об этом Тэхёну. — Тебе больно? — спрашивает, потому что это первое, о чем бы подумал сам Тэхён. Чонгук качает головой из стороны в сторону. — Не больнее, чем было раньше, — Хосок вздрагивает. — Ну, ты знаешь. Конечно, он знает. Стал невольным свидетелем. — Почему ты не смотришь на меня? — Свет… такой яркий, — Хосок недоуменно смотрит вокруг, потому что тьма здесь такая, что он сам еле-еле различает очертания сжавшегося Чонгука. — Глаза режет, я не могу. Хосока начинает трясти из-за понимания. — Они решили тебя ослепить, — он констатирует факт. — Вот же ублюдки. Его самого злость пробирает, а что будет, когда узнает Тэхён… страшно представить. Хосок может поклясться, что тот их всех перерешает за такое. Лишать вампира зрения — жестоко даже для них, не говоря уже о том, насколько это сложно и затратно. Но, видимо, Чонгук стал их игрушкой для битья. Хосок чувствует сожаления о том, что сам же сюда Чонгука и запихнул. Но он просто не знал. Что дойдет до такого. Тэхён его не простит. — Я не буду видеть? — устало спрашивает Чонгук, так и не подняв головы. В голосе такое обречение, смешанное со смирением, что охотнику становится не по себе. — Посмотрим, — выдает он. Чонгук прыскает во второй раз. Игра слов ему явно понравилась, даже в такой ситуации. — Куда уж там, — мычит. — Скажи Тэ, чтобы он не волновался. Скажи ему. Мы не очень хорошо расстались в последний раз, — а у самого грудь ходуном, потому что тяжело. Хосок помнит. Помнит, с какой ненавистью Чонгук смотрел на Тэхёна, продолжая отчаянно проклинать его за все то, что произошло. С ними обоими. По щекам текли слезы, но страшнее всего была ярость, с которой Чонгук что-то пытался доказать. Даже не Тэхёну — самому себе. Хосок помнит и свой собственный страх, когда Тэхён, этой непоколебимой воли существо, этот древний сильный вампир, умолял Чонгука о прощении, стоя на коленях. Умолял не уходить. Не оставлять его… еще раз. — Он все равно не поверит. Он знает, что ты не в порядке. — Я не в порядке уже очень давно, Хосок, — Чонгук еле выдавливает из себя слова, забиваясь в угол. — И во многом… из-за него. Хосок машет головой из стороны в сторону, поздно осознавая, что Чонгук его не видит. Он не сможет к этому привыкнуть. Шумно вздыхает, желая поспорить, потому что не может позволить, чтобы Тэхёна так безнаказанно обвиняли во всех грехах, когда своих при этом немерено. — Он сделал то, что должен был. Он спас тебя. — Я не просил его об этом. — Он… — Я не просил! — криком перебивает Чонгук. — Посмотри, к чему это привело. Посмотри! Посмотри, где я! — яростью. — Но ты сам в этом виноват! — уже поднимает голос Хосок. Они никогда не могли сойтись характерами. Это было просто невозможно. До банального просто: они не поделили Тэхёна. И оба знали, на кого падет его выбор. Не то чтобы Хосок в самом деле на него претендовал, но он дорожил Тэхёном и желал ему самого лучшего. Чонгук этим лучшим не являлся. Был самым отвратным решением. — Уходи отсюда и больше не возвращайся, — Чонгук находит в себе силы поднять скрытое до этого лицо, и Хосока пробирает ужас. Белые мутные радужки смотрят сквозь него, и он знает, что это обратимо, но его уверенность колеблется, потому что охотники — беспощадные твари. Потому что Чонгук может остаться таким навсегда: проклятым не только вампирской природой, но и человеческой жестокостью. — Тэхён все равно вытащит тебя отсюда, — говорит Хосок напоследок, прежде чем развернуться. — Пошел ты к черту. И шипение раздается вслед.

ххх

— Рак легкого в большинстве случаев развивается из эпителия бронхов и очень редко — из альвеол. Поэтому когда говорят о раке легкого, то имеют в виду, прежде всего, — Чонгук твердым голосом обозначил важную формулировку, — бронхогенный рак; пневмониогенный находят в одном проценте случаев. Это, я бы сказал, исключение из правил, если мы вообще можем говорить о каких-либо правилах, существующих для бесконтрольно растущих опухолей. Это была его последняя лекция на неделе, которую его волей случая заставил читать заведующий кафедрой, использовавшей музей как основную базу для обучения студентов. Чонгука втянули в это случайно, и у него особо не было возможности отказаться, ведь все в узких кругах патологоанатомов знали, что он длительное время был в онкоцентрах, пытаясь объяснить этиологию появления раковых клеток. Этому была посвящена его первая научная работа, и что ж… он не очень-то в этом преуспел, потому что тема была слишком всеобъемлющей и сложной — во многом из-за того, что люди и вправду умирали. Просто потому что в какой-то момент их клетки раскрыли ложный секрет «бессмертия». Раскрыть же их секрет Чонгук так и не смог. — Я слышал, что это объясняется теорией прогрессии опухоли, — раздался голос из толпы, желающий, чтобы Чонгук прокомментировал и эту часть своей лекции. И он все же был рад тому, что его хоть кто-то внимательно слушал: Тэхёна-то здесь не было. — Вы абсолютно правы, — подтвердил он. — Однако и эта теория не совсем основательна, но все же имеет право на существование. Ее предложил Лесли Фулдс в шестьдесят девятом году, и он утверждал, что опухоль — это образование, непрерывно прогрессирующее через качественно отличные стадии. То есть, говоря простым языком, приобретение опухолью новых свойств, или переход из доброкачественной в злокачественную, обусловлено постадийным процессом. — Почему Вы говорите, что это не совсем верно? — Невозможно предугадать, как поведет себя даже самая широко изученная опухоль, — пояснил Чонгук. — Как правило, патоморфологи наблюдают зависимость между уровнем дифференцировки злокачественной опухоли и ее клиническим поведением. На этом основано прогнозирование течения опухоли, которое врач делает исходя из симптоматики. И не всегда это будет связано с условно выделенными стадиями. — Однако сейчас преобладает теория четырехстадийного канцерогенеза? — Именно так, но она объединяет в себе четыре своих предшественницы: вирусно-генетическую, физико-химическую, дисгормонального канцерогенеза и дизонтогенетическую, — спокойно проговорил Чонгук. — Но нам с вами в рамках патанатомии нет смысла на этом заострять внимание. На старших курсах в цикле онкологии познакомитесь с этим подробнее. Чонгук щелкнул по слайду презентации, представленному на проекторе, который отражал картинку во всю стену аудитории так, чтобы было видно всем желающим. — Теперь если говорить о самом раке легких, раз уж именно так звучит тема нашей сегодняшней лекции, то в первую очередь нам стоит начать с классификаций, которых у него, на самом-то деле, немало, — послышались удрученные выдохи студентов, ведь это была последняя пара, стоявшая вечером субботы. Чонгук и сам бы очень сильно хотел домой, поэтому старался максимально сократить материал, но познакомить хотя бы с основами. — Не беспокойтесь, их все знать необязательно, — он махнул рукой в сторону слайда, на котором они были перечислены. — Запомните лишь по локализации и гистологической картине — они идут в комбинации, и это точно будут спрашивать на экзамене… Мелодия звонка прервала тишину, установившуюся среди студентов. Чонгук раздраженно цокнул, нажав на кнопку блокировки своего телефона. Он перелистнул презентацию дерганым движением и продолжил монолог. — Выделяют прикорневой или центральный рак, который гистологически чаще всего имеет вид плоскоклеточного и реже — железистого или недифференцированного, — четким и размеренным тоном, чтобы все успели записать. — А также периферический рак, у которого, в свою очередь, преобладает железистое строение и только потом плоскоклеточное или недиф… Телефон завибрировал на столе, вновь перебив речь начавшего раздражаться Чонгука. — Прошу прощения, — он извинился перед аудиторией, успевшей расслабленно выдохнуть в подаренном чудом перерыве. Рука уже устала записывать все то, что пытался вдолбить в головы преуспевающий патологоанатом. Но что делать — такова участь студента. — Чего тебе? — рявкнул Чонгук в трубку, заставив всех подскочить. Недоуменные взгляды. Перешептывания. Редкие смешки прошлись по толпе: такое поведение лектора было в новинку. — Я уже приехал, — спокойный голос с того конца трубки, заставляющий Чонгука шумно выдохнуть. Он оперся рукой о стол, слегка сгорбившись. Голова снова начала отдавать тупой болью, раскалываясь на части. — Молодец. У меня лекция, — вяло проговорил Чонгук, собравшись нажать на кнопку отключения звонка, чтобы продолжить занятие. — Не смей бросать трубку, — уже вмиг изменившимся тоном. — Мы так с тобой не договаривались— — Такова жизнь, привыкай, — едко. — Сученыш… Договорить Тэхёну не дали. Чонгук все-таки отключил звонок и устало провел ладонью по лбу, убирая спавшие пряди с лица. — Так вот, на чем я остановился? — вернулся к теме Чонгук, обращаясь к студентам. — К экзамену вы должны четко различать все виды рака, ведь у них довольно разнообразная гистологическая картина… Кроме этого, существует мелкоклеточный рак легкого, аденокарцинома и крупноклеточный — их мы рассмотрим отдельно. На слайдах они разобрали состояние мутировавших клеток, способы их окраски, дифференцировку и симптоматику — Чонгук объяснял кратко и четко, разбивая свой рассказ на подпункты для более точного понимания. Тема была одной из сложнейших за курс патанатомии, и сам Чонгук помнил, как еще студентом пытался разобраться во всех нюансах, не имея при этом ни микроскопа, ни качественных фотографий препаратов. Это потом уже, с опытом, к нему пришел и профессиональный взгляд, позволяющий отличать друг от друга любые патологические процессы, и клиническое мышление — простому студенту-медику такому не научиться, только если он не собирается идти дальше именно по этой ветви развития. — Можно вопрос немного не по теме? — задал самый смелый с потока, получив скупой кивок в ответ. — Вы когда-нибудь заставали последние минуты жизни человека, умирающего от рака? Чонгук завороженно застыл, пробуя произнесенный вслух вопрос на вкус. Кисло. Он помотал головой в отрицании, но неожиданно для самого себя вспомнил случай, который один из немногих отпечатался в его памяти, хоть Чонгук и желал всеми силами его забыть. Тогдашнему второкурснику было рано видеть такую картину, но в жизни случалось все, и это было неизбежным. В жизни медика — тем более. — Когда-то я проходил практику в одном из отделений, — севшим голосом начал он. В горле пересохло, и он прокашлялся. — Был, может, чуть младше вас, и тогда там лежал мужчина. Совсем молодой. Точнее, он доживал свои последние дни в стенах больницы, если это вообще можно было назвать жизнью… — Что у него было? — взволнованно. — Рак пищевода, — признался Чонгук, отведя взгляд в сторону окна. Вечерело. — Редкий вид, на самом деле, но мужчина сгорел очень быстро. Наша медицина запрещает использование эвтаназии, но, смотря на него, я и правда думал, что это — единственный выход. Он много мучился: мы не смогли поставить ему зонд, и он буквально несколько недель умирал от истощения, потому что пища и вода не могли пройти по пораженному раковыми клетками пищеводу. — Вам было его жалко? — Чонгук глупо усмехнулся на это вопрос. Видимо, у него совсем уж плохая репутация в стенах университета, раз кто-то считал, что он не умеет сопереживать и сочувствовать. Он разочарованно покачал головой. — Конечно, — лишь согласился. — Ему было больно, метастазы разошлись по всему телу, и он даже не мог встать с постели. Особенно контраст ощущался, потому что я видел его здоровым — в самом расцвете сил, когда он только поступил к нам в отделение. Застойная тишина поразила аудиторию. — Я слышал его последний выдох… и испытал огромное облегчение из-за того, что все это для него закончилось, — Чонгук проморгался, смазанным движением оперевшись о стоявший напротив него стол. — Вы можете подумать, что это неправильно, и будете правы, но… — смерть лучше прижизненных страданий, — давайте все же закончим лекцию пораньше, — осекся Чонгук, потерявшись в страшных воспоминаниях. — Еще будут вопросы? Спешное отрицание от студентов, затихших и пораженных, и Чон взмахом руки разрешил им начать собираться домой, даже не став проверять присутствие и отмечать в списках. Через несколько минут в аудитории не осталось ни души, и Чонгук облегченно выдохнул, усевшись прямо на кафедральный стол, потому что стульев, увы, для лекторов здесь не существовало. Он дергано расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки, позволив себе начать дышать глубже и размереннее. Грудь словно сводило судорогой, сдавливая со всех сторон. Хотелось стянуть с себя все: не только одежду, но и кожу тоже. Может, тогда бы эта сковывающая боль оставила его в покое хоть на немного. Он грешным делом думал о том, не заработал ли себе в столь раннем возрасте стенокардию, или, того хуже, инфаркт. Уж сильно были похожи симптомы, но на сердце он никогда раньше не жаловался: был здоров как бык и впахивал изо всех сил. Сейчас же хотелось только одного — домой и в постель. Все же, он взрослый и состоявшийся человек, заслуживший небольшой отдых после трудовых будней. За окном заметно потемнело, прежде чем Чонгук, опомнившись, начал складывать лекционные материалы в папку и убирать все это в сумку. Пока его единение не прервал раздраженный голос. — Это вот так ты проводишь лекции? — Ким Тэхён заглянул в приоткрытую дверь, вальяжно зайдя внутрь аудитории. — Самому себе? — И тебе не хворать, — лишь откликнулся Чонгук, поведя плечом. — Тебя как сюда вообще пропустили? Охранник на входе уже лет пять не может запомнить мое лицо, утверждая, что я посторонний. — Мне все двери открыты, — с намеком в голосе. — Ты так и не ответил на вопрос. — Лекция была, но я отпустил всех пораньше, — невольно начал оправдываться Чонгук, обернувшись к нахмуренному лицу. Так и хотелось… расслабить. — Ну не злись, — подошел ближе. — Ты же знаешь мою работу, — положил ладони на вздымающуюся грудь, успокаивая. Глаза в глаза. — Чонгук, — на выдохе. — Вечер субботы, Чонгук, — надавив. — Все нормальные люди в это время отдыхают, но ты, видимо, единственный такой особенный. Мне жалко твоих студентов. — Мои студенты — самые счастливые в мире, потому что их лектор — я, — оскорбленно произнес Чонгук. — А если ты все же хочешь затащить меня в ресторан, то тебе стоит прикусить язык и помолчать, — и все же добавил: — У меня и без того голова раскалывается. Тэхён пронизывающе на него посмотрел, слегка вздернув нос. Сложил руки на груди, приняв оборонительную позицию, но на самом деле совсем на Чонгука не злился: слишком был им очарован, чтобы растрачивать себя попусту на глупые обиды и недопонимания. Да и сам парень выглядел то ли уставшим, то ли больным — Тэхён еще не решил. Поэтому смягчился, пойдя на поводу. — Может, тогда просто домой? — предложил ласковым маслящим тоном. — Тебе нужно отдохнуть. — Нет, — Чонгук помахал головой из стороны в сторону, улыбнувшись. Возле глаз снова собрались маленькие морщинки, и Тэхён чувствовал что-то, смотря на это. — Поехали. Отдохну в твоей компании. Тэхён проводил его удаляющуюся спину пристальным взглядом. Когда они покинули стены кафедры, дышать стало свободнее. Тэхён учтиво открыл перед ним двери своей машины, и Чонгук уселся на переднее сидение, устало откинув голову на спинку. Он успел подремать под размеренный рев мотора, но длилось это до обидного немного, и Чонгук раскрыл глаза из-за мягкого поглаживания руки: холодное прикосновение скользило со лба на волосы и обратно. Чонгук сонливо посмотрел на склонившегося над ним Тэхёна, которого сдерживал лишь ремень безопасности, перетянутый через все туловище. — Поехали домой, — заманчиво. — Поспишь, — сладко. — Просто скажи, что не хочешь вести меня на свидание, — промурчал Чонгук, совсем разомлев. Десятки таблеток не могли снять его головную боль, а легкое касание Тэхёна — да. Ким засмеялся, откинувшись обратно на свое кресло, и Чонгук улыбнулся в ответ, начав осматриваться по сторонам. Они действительно приехали в ресторан, остановив машину на парковке, огороженной специально для гостей заведения. Все слишком официально и дорого — Чонгук почувствовал себя белой вороной в этом месте, хоть нутром и знал, что это не так. Просто так сложилось, что врачи много не зарабатывали, чтобы позволить себе такие выходы. Да у них и времени толком не было за бесконечными дежурствами и сменами. Если везло, то спасением были лишь корпоративы. Тэхён расстегнул его ремень, нажав на красную кнопку, а после и свой, неспешно выйдя из машины. Вновь открыл двери перед Чонгуком и даже подал руку, за которую тот неумело ухватился в попытке встать на ноги. Голова не вовремя закружилась из-за резкого поднятия, в глазах потемнело, и Чонгук чуть ли не навалился всем телом на своего внезапного спасителя, тут же отстранившись. Тэхён смерил его подозрительным взглядом, на что он неловко улыбнулся, пригладив волосы. — Просто утомился, — пояснил Чонгук, и Тэхён кивнул, не став вдаваться в подробности. Так казалось на первый взгляд… на самом деле, он подмечал все. — У тебя еще есть возможность вернуться домой, — кинул Ким полушутливо. — Потом я тебя лишу и этого. — Идем уже, — отмахнулся от него Чонгук, проходя вперед. Тэхён заметно оскалился, оголив выделяющиеся клыки, и поспешил следом прямо ко входу в ресторан. Там же их встретил администратор, проводив к заранее заказанному столику. Подали меню. Чонгук наскоро пробежался по нему взглядом и решил предоставить выбор Тэхёну, который с охотой принялся диктовать что-то подошедшему официанту. Тэхён был как рыба в воде и акула в море. Чонгук вел себя вежливо с персоналом, но все же уверенно, в мгновение влившись в атмосферу лоска и богатства, будто и был для нее рожден. Тэхён знал — был, и собирался одарить его всем ценным, что имелось у самого за душой. Хотелось разделить. Не с кем-то, именно с Чонгуком. Потому что он заслуживал всего. Чонгук нерасторопно водил взглядом по помещению, присматриваясь к обстановке и украшениям. Придраться, на его скромный вкус, было не к чему, но все же… — Нравится? — участливо поинтересовался Тэхён, внимательно наблюдая за нахмуренным лицом. Они расположились друг напротив друга, чтобы глаза в глаза и дыхание к дыханию. Тэхён не помнил, когда в последний раз находился настолько близко к кому-то, но Чонгук стал исключением из правил. В его затяжной жизни — тоже… исключением. — Бывало и лучше, — полушутливый ответ. — Но спасибо, — искренне и с теплым взглядом. — Я уже давно никуда не выбирался. — Знакомство со мной предполагает то, что мы часто будем куда-то выходить, — произнес Тэхён, сложив руки на столе. — Я не любитель сидеть дома. Официант принес им бокалы с водой, незаметно поставив, и тут же ушел. Чонгук взял свой, поднеся к губам, и медленно отпил, проводя языком по оставшимся каплям. Тэхён сухо сглотнул, вперившись взглядом в дернувшуюся манящую шею. — Нравится? — провокационно спросил Чонгук, повторив ранее прозвучавшую фразу. Тэхён сверкнул глазами, заулыбавшись. — Бывало и лучше, — и вернул ответ. — Ты все-таки знаешь, кто я? Самое важное. Чонгук незаинтересованно повел плечом, вновь взяв бокал в руки, и посмотрел на Тэхёна сквозь него, наблюдая за искаженным отражением. Сузил глаза, растянув губы в манящей улыбке. Атмосфера накалилась — настолько, что Тэхён начал нервно стучать пальцами по столу в ожидании ответа. Чонгук был слишком внезапен для него, но Тэхён внутренним чутьем подозревал: за ним таилось многое. И это было восхитительно. На его скромный вампирский вкус. — В тебе что-то есть… необъяснимое, — начал Чонгук. — То, с какой убежденностью ты говорил об ученых, будто был лично с ними знаком… будто был там, в том времени. Ты богат, и очень, это бросается в глаза, — Тэхён хмыкнул в ответ. — А ещё… не подумай, что это странно, но у тебя слишком белые зубы и при улыбке показываются клычки, — Чонгук смущенно отвел взгляд, но после посмотрел прямо. — Либо виниры, либо тебе было дано такое природой. И я предположил… — И ты оказался прав, — согласился Тэхён, кивнув. — Поражаюсь твоей наблюдательности. Официант, подошедший сбоку и прервавший их разговор, поставил перед ними блюда, и Чонгук с удовольствием подметил, что Тэхён предпочел мясо — сочное и зажаристое, такое, что пахло на весь зал. У Чонгука, который случайно пропустил обед из-за того, что его вызвали на кафедру, тут же собрались слюнки: он бы за этот кусок мяса и себя продал, честное слово. — Немногие люди посвящены в тайну существования вампиров, — проговорил Тэхён, подхватывая тарелку Чонгука, который вопросительно на него посмотрел. В одну руку он взял нож, в другую — вилку, и принялся нарезать мясо на мелкие кусочки, аккуратно подав обратно. — Я мог бы и сам… — неловко пробормотал Чонгук, отвлекшись от темы разговора. — Кушай, — лишь ответил Тэхён ласковым тоном. — Я же вижу, что ты голоден. — А ты? Тэхён искоса взглянул. — Голоден? Пауза. Послышался искренний смех, и Чонгук почувствовал себя очень глупо — в самом деле, может, Тэхён и не собирался требовать у него крови… — Безумно, — проговорил Тэхён, демонстративно наколов на вилку кусок мяса прямо из тарелки Чонгука и отправив в рот. — Выдохни, Чонгук-и, я не собираюсь пить твою кровь. — Тогда зачем я здесь?.. Очень вовремя снова появился официант, подав бутылку вина. Открыл ту при них и разлил по новым бокалам, пока между самим Тэхёном и Чонгуком повисла томительная тишина. — Ты мне нравишься, — простой ответ, когда посторонний человек покинул их. Парень неловко схватился за ножку бокала, в мгновение отпив залпом красное полусладкое — даже здесь Тэхён не промахнулся с выбором. Вино ударило в голову и слегка обожгло горло, вызвав новый приступ кашля. Чонгук извинился и поспешил отвернуться, схватившись за салфетку, которую тут же испачкали красные разводы, смешанные со слизью. Не винные. Один скорый взгляд на это— — Все в порядке?.. — обеспокоенный голос напротив. Глаза Тэхёна поглотило тревогой. — Да… да, — опомнился Чонгук, скомкав салфетку в кулаке. — Я отойду, хорошо? И, не дождавшись ответа, подскочил со своего места, направившись в сторону туалетов. Дерганым движением он прикрыл за собой двери и тут же склонился над раковиной, выплевывая в нее какой-то неприятный на вид желеобразный сгусток. Включил воду, чтобы смыть это и сполоснуть лицо, на котором залегли темные синяки. И на что только повелся Тэхён?.. Холодная вода освежала, спадая каплями со случайно намоченных волос. Глаза были загнанными и наполненными скрытым ужасом, потому что Чонгук понимал. Не мог не. Но не верил. До последнего не верил. Он вытерся бумажными полотенцами, взглянув на себя в зеркало еще раз, чтобы убедиться в своем внешнем виде… — От тебя пахнет кровью, — огорошил его Тэхён, как только Чонгук вышел в зал и сел обратно за столик. — Плохой кровью… — Я болею, — резкий ответ. — Простуда, ничего серьезного, — стояние на своем. Тэхён не стал ничего отвечать, но сильно нахмурился: тонкая складка пролегла меж его бровей вдоль переносицы. Чонгук неосознанно потянулся через весь стол, чтобы разгладить ее, но крепкая рука схватила его за кисть, подтянув ближе к себе. Тихий выдох. — Отдыхай больше, пожалуйста, — искренняя просьба. Тэхён прислонился холодной щекой к влажной ладони и легонько потерся носом. А Чонгук затаил дыхание. Как такой, как он, мог быть настолько нежным? Чонгук не стал убирать руку, позволив и себе, и Тэхёну насладиться трепетным прикосновением. Совсем чуть-чуть… — Так откуда ты знаешь о вампирах? — спустя время Тэхён все же отстранился, но чужую руку из своего захвата не выпустил: положил на стол и переплел их пальцы. Чонгук чувствовал себя странно, и от ледяной ладони, лежащей поверх его, у него пробежали мурашки. — Я знал одного профессора, — неспешно начал он. — И он, так сказать, по знакомству пригласил меня поучаствовать в одном интересном вскрытии. — Умерший вампир? — недоуменно уточнил Тэхён. — Именно, — кивнул Чонгук. — Редкость для вашего вида, но все же я пошел. Мне до последнего не раскрывали, кто это, но потом я увидел все своими глазами. И это… впечатляет. Ты никогда не интересовался тем, что стало с твоим телом после обращения? Тэхён задумчиво промычал, устремив взгляд в потолок, украшенный красивой хрустальной люстрой. Он помнил только то, что буквально умер, и первое время было так плохо и больно, что ему было абсолютно все равно на то, кем он стал. Хотелось лишь избавиться от этой всепоглощающей агонии, когда его тело словно выкручивало изнутри, но еще больше разум затмевало желание уничтожить причину всего — вампира, который сотворил с ним это. Тэхён и убил, но гораздо позже: когда окреп. Не сумел смириться с тем, что его обрекли на пожизненные муки вместо долгожданной смерти, на которую он тогда уповал. Будучи вампиром, даже в своих кругах считавшимся древним, он уже и забыл, что это такое — умирать. Первоначальная жажда крови, любой, какую только смог бы достать, сменилась избирательностью и осторожностью: организм уже не требовал постоянной добавки, привыкнув к той концентрации, которая сохранилась от «ударной дозы». Доза была настолько большой, что весь Орден охотников встрепенулся, возведя Тэхёна в вампира SS-класса. Это были специальные ранги, придуманные охотниками для того, чтобы различать опасность, которую нес в себе вампир. Время шло, Орден полностью сменил свой состав, ведь людям было свойственно умирать, Тэхён нашел успокоение, но все еще… крылось в нем что-то страшное. Что-то, что могло пробудиться в любой момент. — Может быть, в начале, — все же нехотя ответил Тэхён. — Но потом мне было не до этого. Впрочем, это не значит, что я вообще ничего не знаю, — и добавил: — А как умер тот вампир? — Я точно не уверен, — залепетал Чонгук, и его голос понизился в разы, затих почти до шепота. — Мне сказали, что он сам это с собой сделал… устал, хотел покоя, — у Тэхёна был великолепный слух, но, решив не упускать возможности, он наклонился ближе к лицу Чонгука, слегка перегнувшись корпусом через стол. — Он… отравил себя? — вопрос самому себе. — Отравил? — недоуменно переспросил Тэхён. — Он полностью иссушил человека… наркомана или вроде того, и эта концентрация крови, которую вы зовете «плохой», была настолько велика, что даже вампирские клетки не смогли с ней справиться. — Впервые слышу о таком, — задумчиво пробормотал Тэхён. — Нас не берет ни оружие, ни яды… — На самом деле есть лазейки, — заинтересовал Чонгук, блеснув глазами. — Ошибочно считается, что у вас высокий уровень регенерации, но на самом деле любое повреждение просто не может проникнуть сквозь ваши клетки и соответственно повредить ткани как таковые. Именно поэтому, даже несмотря на то, что в ваших сосудах течет кровь, а сердце продолжает изредка биться, вы не истечете кровью и уж точно не сумеете умереть от ее потери. — Что ты имеешь в виду? — Тэхён вскинул бровью. — Я помню случаи, когда вампиров выпивали до последней капли крови ради… — запнулся. — Впрочем, это неважно. — Да, но это только в том случае, когда кто-то забирает вашу кровь насильственно, — подтвердил Чонгук, кивнув. — А еще, вашу кровь действительно можно отравить… любой шприц с ядом не сможет проткнуть вашу кожу и уж тем более повредить клетки эндотелия сосудов, чтобы проникнуть в кровоток, также не сможет и отравленное ядом оружие, но… — Вампирские клыки? — продолжил за него Тэхён. — В точку, — Чонгук улыбнулся на его догадливость. — Один вампир может оставить укус на другом и ввести яд в оставленные следы, либо поступить так, как это сделал умерший, — пауза. — К слову, именно на этом основано оружие, которым пользуются охотники. В его природе лежит структура вампирских клыков. Тэхён согласно промычал. — Но первый случай практически невозможен, потому что ни один вампир не позволит приблизиться кому-то к себе настолько близко. Без доверия — нет. — И охотникам сложно вас убить, потому что для каждого нужно подобрать индивидуальную дозу яда, не слишком большую и не слишком маленькую, потому что и в том, и в другом случае она не сможет повлиять на ваши клетки. — Ты видел их? — О да, — мечтательно протянул Чонгук, растянув губы в заманчивой улыбке. — Это было восхитительно, непередаваемый опыт. Я хотел написать кандидатскую по этому вопросу, но мне не позволили, — открыто признался, тут же нахмурившись. — Тебя это огорчает? — обеспокоенно спросил Тэхён, слегка сжав его влажную ладонь. — Не знаю… — пробормотал Чонгук, второй рукой схватившись за вилку и закинув в рот кусок мяса, любезно порезанного Тэхёном. — Я долго думал о том, что, возможно, у раковых больных было бы куда больше шансов на исцеление, если бы мы сумели пересадить им ваши ткани. От вас бы не убыло, — пошутил, — а человечество бы сделало огромный скачок. — И почему ты такой, Чонгук? — на Тэхёна вопросительно уставились. Чон забавно пережевывал пищу, двигая румяными щеками. — Не бери в голову, — Тэхён отмахнулся. — И все-таки, в чем же секрет наших клеток? — Их устройство, — лаконичный ответ и непонятливый взгляд, требующий продолжения. — У того же человека разнообразие клеток: кардиомиоциты, фибробласты, эпителиоциты, нейроциты… перечислять можно бесконечно. Безусловно, у каждой из них есть схожий общий план строения, но все же существуют и особенности, позволяющие им приспособиться для определенной функции. Ну, чтобы было понятнее, — добавил Чонгук, заметив удрученное выражение лица Тэхёна. — В тех же кардиомиоцитах в сердце есть миофибриллы, позволяющие им сокращаться. Но ты не найдешь их в клетках кожи. — Понял, — лишь кивнул Тэхён, отпив из своего бокала, чтобы смочить горло. — Но у вампиров абсолютно все клетки одинаковые, несмотря на различные функции и локализацию. Это пласт, работающий как единое целое. Откуда бы мы ни брали куски тканей у умершего вампира, они хоть и были поврежденные из-за отравления, но все же имели общую картину. По центру — ядро, способное делиться, чем и объясняется ваше умение размножаться не только через иссушение человека, — Тэхён заинтересованно поиграл бровями, на что Чонгук лишь фыркнул, показательно отмахнувшись. — Но все остальное пространство вместо органелл клетки занимает такая гелевидная синяя масса. К слову, поэтому у вас и бледные кожные покровы, — Чонгук показательно провел своим пальцем по поверхности кисти Тэхёна и чуть выше, дойдя до края рубашки. — Она и питает ваши клетки полезными веществами, и дает энергию, и обогащает кислородом, как у людей. Но при этом вам не особо сильно нужно пить или есть, как тому же человеку, скорее, для вас это приятный бонус на десерт. — И все же некоторый вкус пищи у меня либо пропал, либо полностью поменялся. Я не все могу есть, и мне не приносит это удовольствия. За редким исключением, — Тэхён кинул взгляд на свою тарелку. — Это все индивидуально? — предположил Чонгук. — В любом случае тем, что поддерживает вас на плаву, является кровь. Простая человеческая кровь. Вы выпиваете ее, поддерживая баланс внутри себя, потому что этому «гелю» в ваших клетках безусловно нужно какое-то «топливо». — Но при этом мы не умрем от того, что перестанем пить кровь, — возразил Тэхён. — Возможно, есть помутнение рассудка, внезапная агрессивность и все прелести поехавшего разума, но уж точно не смерть, — начал рассуждать. — А древние вампиры, — такие, как я, — и годами могут не пить кровь, при этом владея собой и спокойно доживая век. — Субстанция в ваших клетках очень статична и целостна, но она и вправду бунтует при недостатке крови. Почему древние вампиры не поддаются этому… да черт его знает, — замялся Чонгук. — Я не всезнайка, вообще-то. — Правда что ли? — по-доброму усмехнулся Тэхён. — Мне показалось, наоборот. — Я загрузил тебя? — неловко пробормотал Чонгук, насупившись. Тэхён тут же покачал головой из стороны в сторону. — Нет! — воскликнул. — Мне очень интересно. Я впервые вижу человека, который разбирается в строении вампиров лучше самих вампиров, — Чонгук на это улыбнулся. — У тебя светлая голова, Чонгук, — искренне и без лести. — Но знаешь… — она не доведет тебя до добра, — хотя нет, забудь… Когда у тебя следующая смена?

ххх

Тэхён до малейших деталей мог воспроизвести каждый их момент. Когда было хорошо, когда плохо — в особенности. Он не думал, что его будет ожидать такая участь, но ведь и вампиром он никогда не планировал становиться: все случилось настолько жестоко и быстро, что он даже не успел осознать, когда начал тяготить свое существование в поисках хоть чего-то, кого-то, кто смог бы хоть немного вернуть вкус к жизни. У Тэхёна было достаточно времени для того, чтобы изучить свою новую вампирскую ипостась и смириться с ней: у него и выбора-то особого не было. В начале было невыносимо и разрывало от ярости, но, в конце концов, пришло то смирение, к которому он так долго стремился. Жизнь показалась неспешной и скучной, впрочем, каким был и он сам. Пустоту, образованную бессмертием, он заполнял всем, чем только мог. Объездил полмира, ходил в плавание, коллекционировал, приобщался к аристократам и богеме, а после искал себя у бедняков в каком-то захолустном поселении. Когда знаешь, что можешь позволить себе все, это перестает казаться чем-то необычным. Век проходил за веком, эпоха — за эпохой, лица вокруг него сменялись каруселью ровно до тех пор, пока он не увидел Чонгука. И с этого момента все то, что делалось им раньше, перестало иметь смысл. Вампиры — черствые, алчные, бесчувственные твари для всех, кроме одного — того самого, кого они выберут. Некоторые вампиры так и не находили своего: кто-то справлялся с этим и влачил существование, пока совсем не осточертеет, кто-то — решал уходить на покой. За бессмертную жизнь они расплачивались слишком многим: беспощадной и жестокой любовью, которую им предстояло дарить не менее беспощадному и жестокому человеку. Другого они выбрать не могли — природа достаточно над ними поиздевалась. Они не могли любить других вампиров, но могли стать верной шавкой для человека — это было их проклятием. И это же было их благословением, потому что возвращало способность чувствовать. Настолько сильно, что вампира разрывало изнутри из-за этого: проведенный с любимым век — капля в море по сравнению с тем, сколько предстояло жить после его смерти. Тэхён был из тех безумцев, кто с таким смириться не мог. И поступил так, как поступил, отравив не только свою жизнь, но и жизнь Чонгука. Его храброго бойца, его врачевателя, его маленького светлого мальчика, который одной лишь своей улыбкой мог затмить все остальное. Блеск в глазах, хитрость в голосе, четкость в движениях — как же быстро Тэхён потерял это в нем, толком не успев обрести. Чонгука сожрала беспощадная и затяжная болезнь. Тот, кто умирает, и в смерти продолжает любить. Продолжает. — Он будет видеть? — спрашивает Тэхён после долгого молчания. Хосок расселся на кроваво-красном диване, затерявшись в нем, и закинул руку на широкую спинку. Вампир сидел напротив: в излюбленном кресле Чонгука, которое все же решился перевезти из его дома в свой. Когда они оба поняли, что не вернутся в тесную квартирку, потому что и возвращаться толком было некуда. Там осталось все самое страшное. То, что они оба хотели забыть. — Я ничего не могу тебе сказать, — хмыкает Хосок. — У меня не тот уровень, чтобы разбираться в ядах, травящих вампиров. Тэхён шумно вздыхает, поднимаясь на ноги. Повернувшись, он заправляет соскользнувший ненароком плед, таким образом цепляясь за каждую мелочь, связанную с Чонгуком. Его пробирает тоска, которой невозможно пожелать и врагу. Он грустит — много и долго. И зеркало, все еще стоящее по центру просторной гостиной, тому подтверждение. Чонгук подарил его уже после своей смерти, черт знает откуда откопав среди древних охотничьих реликвий. На Аукционе, куда он так любил ходить, таких вещей было не перечесть — Тэхён и сам испытывал влечение к древним роскошным побрякушкам, хламом скапливавшимся в его особняке. Но это зеркало ему не понравилось с самого начала. Не нравится и сейчас. — Однако они доверили тебе охрану Аукциона, — подмечает Тэхён, стоя спиной к рассевшемуся мужчине. — Не подскажешь, как так получилось? Хосок усмехается, покачав головой. Не подскажет, потому что он сыграл тонко и вынудил это сделать. — А я сам скажу, — начинает Тэхён, становясь прямо. Тяжелая аура, исходящая от вампира, заставляет сбросить спесь. Хосок недовольно поджимает губы. — Не утруждай себя— — Ты хочешь убить двух зайцев одним выстрелом, забывая о том, что они могут убежать, — Тэхён растягивает губы в опасном оскале, все еще находясь на значительном расстоянии от Хосока. — Сколько уже ты гоняешься за этим камнем? Не надоело? — Сколько и ты за Чонгуком. Корона голову не давит? — огрызается Хосок, вмиг выходя из себя. Его трогают за живое — он отвечает. — Остынь, вампирский любимчик, — осаждает его Тэхён, на что он только раздраженно цокает, еле сдерживая себя от ответа о Чонгуке. Других слабых мест у Тэхёна, к сожалению, нет. — Твоя задача — вовремя отпустить моего мальчика, — приторное обращение режет по слуху, и Хосок кривится. — Одно мое появление введет охотников в состояние бесконтрольной паники, — вампир глумится. — У тебя будет несколько минут, чтобы выкрасть медальон и уйти оттуда, прежде чем я начну представление. Хосок лишь кивает, думая о том, насколько далеко Тэхён готов зайти ради Чонгука, раз в одиночку желает выступить против сотен охотников, только этого и добивающихся. Безрассудный, глупый и отчаянный безумец — он и есть. Впрочем, и Хосок недалеко от него ушел: они и в этом похожи. Потому что он тоже перегрызет глотки ради… — Как там Намджун? …своего любимого. Хосок тяжело сглатывает, поворачивая голову к окну. Личная драма нагрянула неожиданно, но так и не смогла достучаться до скупого сердца Хосока. По крайней мере, не сейчас. Не при Тэхёне. — Ждет исхода Аукциона, — все же выдавливает из себя Хосок. — Ты знаешь, нам нужен этот камень, чтобы… — спасти ему жизнь. Тэхён прикрывает глаза, кивая головой. Конечно, он все понимает. Стой бы у него сейчас выбор: чертов медальон, либо жизнь Чонгука, и он бы без раздумий швырнул украшение в лицо тем, кто его требовал. Намджун сам виноват в том, что вляпался в опасную игру и что Хосоку теперь приходится подчищать за ним следы. Тэхёну до нелепого смешно: он тоже не смог остановить Чонгука в нужный момент, прежде чем тот оказался в руках охотников. Охотников… Взгляд исподлобья, пока Хосок заинтересованно любуется видом на сад, который начал увядать после ухода Чонгука: у Тэхёна не хватило ни знаний, ни сил, чтобы поддерживать его в хорошем состоянии. Он лишь надеялся, что Чонгук вернется и все исправит. Или же сам научит его. Тэхён неслышно подходит к Хосоку, практически нависая над ним, и только тогда Чон обращает внимание на наклонившемуся к нему вампира. Хосоку что-то не нравится в этих пронзительных и красных глазах, и он вздергивает подбородком в провокации, потому что знает, что Тэхёна это мгновенно приведет в чувства, заставив отступить: понимание, что его не боятся. Но Тэхён продолжает стоять, и клыки опасно выделяются на фоне бледной истонченной кожи и покусанных губ. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спрашивает Ким, хотя уже все понял. Это все время лежало на поверхности, но он невнимательный дурак, сосредоточенный на совершенно других вещах. — Что ты хочешь услышать? — завороженно произносит Хосок. Тэхён тяжело выдыхает, и его холодное дыхание режет по чужой щеке. — Откуда охотники узнали о том, что Чонгук связан со мной? Хосок смотрит внимательно, не отводя глаз. На его губах кроется отчасти жестокая улыбка, которую он усиленно пытается скрыть за напускным безразличием. Тэхён раскусил его слишком быстро, но Хосок сделал все это ради Кима, потому что Чонгука нужно было остановить. Потому что иначе Чон бы не успокоился, и Тэхён продолжил бы потакать всем его капризам. На кону стояли жизни ни в чем неповинных людей — и Хосок принял решение, которое Тэхён никогда не поймет и не примет. — Я сверну тебе шею, если Чонгук не вернется ко мне живым и здоровым, — Хосок бы посмеялся от абсурдности этих слов. — И Намджун тебе не поможет, — Тэхён выпаливает прямо в губы, заставляя сжаться. Хосок иногда в самом деле забывает, с кем имеет дело, но риск… он того стоит. Сейчас бы сделать пару глотков шампанского, чтобы смочить пересохшее горло.

ххх

В одну из ночей Чонгук проснулся из-за того, что не мог сделать и вдоха. Сердце гулко билось в груди, напоминая о том, что все еще продолжало качать кровь, но и это могло очень скоро закончиться. Воздух прекратил поступать. Чонгук резко поднялся с постели, опустив ноги вниз и согнувшись всем телом. Голова легла на колени, а руки прижались к груди в неосознанном желании ее распрямить. Легкие будто перестали расправляться внутри грудной клетки, сжавшись в остром приступе. Сознанием завладел страх. Этот липкий неприятный страх. Страх смерти. Спазм не спадал, и Чонгуку показалось, что прошла вечность в нескольких минутах, когда он все же смог пропустить воздух через глотку, приоткрыв рот. Начали раздаваться страшные хрипы, будто внутри все бурлило и плескалось, и этих небольших поверхностных вдохов едва ли хватало на то, чтобы разум продолжал держаться на плаву, а тело — двигаться. Чонгук встал в желании выпрямиться, но ноги подкосились и подвели его в самый неподходящий момент. Он больно упал, распластавшись по полу, и в моменте прокусил язык, не успев его вовремя убрать из приоткрытого рта. Всхлип вырвался сам собой. Слезы потекли по лицу. Он плакал и думал о том, что не мог даже подняться и лечь обратно в постель. Так и скрутился в позе эмбриона возле кровати и зарыдал уже в голос, пока спазмы, не дававшие вдохнуть, продолжили его одолевать, заставив отвлечься от самобичевания. Сопли, слезы, собственная слюна… с кашлем вышла еще и густая красная слизь. Прямо на прикроватный коврик, на котором и лежал Чонгук. Все размазалось по щекам и подбородку. Ладонью он еле утер лицо, но на самом деле размазал еще больше. Хотелось просто дышать. Он не знал, когда это закончилось и закончилось ли, провалившись в отчаянный и страшный сон. Воспаленный из-за недостатка кислорода разум подкидывал ему неведомые картинки, и на утро Чонгук проснулся с ощущением, будто и не спал вовсе. Может быть, и не спал, и собственное сознание сыграло с ним злую шутку. Чонгук понимал, что уже поздно что-либо делать, но все же вызвал скорую. Долго вспоминал номер знакомых ребят, которые, в случае чего, могли провести его по кабинетам, и те, благо, не отказали. Сил хватило лишь на то, чтобы щелкнуть замком и приоткрыть дверь. Переодеваться он не стал: по белой футболке плескались красные пятна, а пижамные штаны были ужасно смяты. Чонгук даже не умылся и обратно улегся на постель, укрывшись одеялом, потому что неожиданно пробил озноб. Зуб на зуб не попадал, и он прикрыл глаза, надеясь, что пройдет и головокружение, и грудной спазм, не дававший ему покоя еще с ночи. Всю грудь пекло: в центре, по бокам, отдавало даже на спину — режуще и жутко неприятно. Так, что невольно наворачивались слезы. Хотелось себя пожалеть. Когда приехала скорая, ворвавшись в квартиру, бригаде хватило только одного взгляда, чтобы понять: надо забирать. Чонгук не сопротивлялся, но с боем отказался и от кресла, и от каталки, собираясь добираться до машины на своих двух. Фельдшер, знавший его еще со времен учебы, особо не спорил. Это было бесполезным и пустым. Он лишь закинул чужую руку себе на плечо, поддержав. Так и вышли, спустившись на лифте почти в тишине. — Да уж… помотала тебя жизнь. Ну ничего, подлатаем. Согласный кивок. Чонгука замутило, когда он увидел чертовски высокие бортики на машине скорой. Пришлось задрать ногу чуть ли не до уровня колена, чтобы забраться туда, чего он сделать не мог. Он был готов разрыдаться как маленький ребенок из-за этой несправедливости. Еще было жутко стыдно: его, крепкого парня, за руки поднимал наверх фельдшер, пока водитель скорой поддерживал за бедра снизу. В машину он залез с горем пополам, и его тут же переложили на кушетку. Еще дома фельдшер выяснил у него все, что было необходимо для постановки предварительного диагноза. Он посмотрел тогда недобро на Чонгука, находившегося в незабытье, и крепко поджал губы. Не в его компетенции было ставить что-то страшное, и он пока подозревал лишь запущенную двустороннюю пневмонию. Дыхание у Чонгука было нездоровым, как ни выслушивай. В приемнике было, на удивление, тихо. Раннее утро, когда новая смена должна была принять прошлую, а Чонгук упал на них как снег на голову. Он понимал, как этого не любили врачи, собирающиеся домой после суток и ночи. Если бы его не знали в узких кругах, вряд ли бы все так всполошились. И он только горько усмехнулся, когда его заново начали осматривать. Это казалось ему нескончаемым адом. Никто толком не мог сказать, что с ним произошло. Сатурация показала страшные восемьдесят пять процентов. Взяли экстренно кровь, собрали содержимое мокроты, прокапали ради профилактики. После этого стало немного лучше, но только чуть-чуть. После ему дали какие-то анальгетики, и вялая боль словно отступила. Однако Чонгук продолжил ждать своей участи. — Нужно сделать рентген, — наконец заключил врач из приемника. Его Чонгук толком не знал, но оно и не удивительно, ведь тот был значительно старше. Лишь слышал и несколько раз пересекался, когда, будучи простым санитаром много лет назад, забирал с приемника то переданные вещи, то истории болезней. — Похоже на пневмонию, но лучше перестрахуемся. Мне не нравится, что у тебя кровь. Давно уже? — Месяца два? Я не уверен. — Молодец, обратился только сейчас, — строгим тоном. Отчитывал Чонгука как мальчишку. — Совсем плевать? — Мне не было так плохо, — вяло отмахнулся Чонгук, прислонившись затылком к холодным белым стенам. Ноги, обутые в простые тапочки, свисали с кушетки. — Сам врач, а терпел до последнего. — Не та у меня специфика, чтобы думать о болезнях, — просто ответил Чонгук. — Да уж… не та. Санитар с приемника повел его по кабинетам, благо, что Чонгук уже сам мог волочить ноги, изредка останавливаясь для того, чтобы отдышаться. Легкие все еще жгло острой болью. На рентгенографии он, не без чужой помощи, снял верх, зябко поежившись, потому что в помещении было прохладно. Мурашки побежали по коже, когда он всей грудью прислонился к аппарату, прижав плечи, и по просьбе врача перестал дышать. Это у него получалось лучше всего. Чонгук устало взирал на спину доктора, делавшего ему рентген, пока тот внимательно рассматривал что-то на экране компьютера. Чон почти ничего не понимал, потому что курс рентгенологии в университете прошел мимо него: тройку за экзамен он получил за красивые глазки и знание преподавателя, что лечить живых людей он не собирался. — Ну что там? — нетерпеливо задал вопрос. Обернувшись, врач посмотрел на него странно и косо. Тяжело сглотнул. — Нужно на КТ легких… и, скорее всего, бронхоскопию… — пробормотал он торопливо. — Точно не могу ничего сказать, заключение сделают уже в приемнике, а там положат в стационар. — Что ты увидел? — настоял на своем Чонгук, исподлобья глядя на чужую нерешительность. — Врачебная тайна? — Чонгук, у тебя легкие словно выжжены, — наконец признался рентгенолог. — Я не скажу тебе причину без дополнительных исследований. — Ясно, — обреченно вздохнул Чонгук, кивнув головой. — Но у меня… нет возможности пройти это все, — нет денег. Стыд во второй раз за день поглотил его с головой. Чонгук прекрасно понимал, что это все стоило дорого и не покрывалось со страховки. И у него действительно не было денег, чтобы все оплатить и выяснить, какую злую шутку сыграло с ним собственное тело. Горло сдавил очередной спазм, и стало так горько от всей ситуации. Он такой никчемный. И чего ради шел в медицину?.. Чтобы жить вот так? — В самом деле, Чонгук, ты мне рейтинги помогал сдавать на патане за просто так, — отшутился рентгенолог, подав ему руку, чтобы поднять на ноги. Чонгук крепко за нее схватился в поисках опоры. — Сейчас все организуем, не переживай. Невиданный аукцион щедрости — именно так Чон и подумал, когда все-таки попал к специалисту, который делал томографию. Чонгук испытал острый укол совести, когда из-за него пришлось подвинуть целую очередь из пациентов, также ожидающих своего приема. Он кинул на них быстрый неловкий взгляд, тут же отвернувшись. В спину полетел недовольный шепот, который он, в общем-то, заслужил. Как же он ненавидел больницы. Его повели в другой корпус, близкий к лабораториям. Чонгук знал о нем не понаслышке, ведь зачастую и сам бегал сюда от своего, чтобы забрать контейнер с материалами, подлежащими исследованию. Здесь уже дышалось свободнее, потому что место было знакомым, как и люди. Он всех знал поголовно и поименно. Не было косых взглядов и вопросов о том, что он здесь делал и не заболел ли часом — явно же пришел по делу. Эндоскопист встретил его радушно, хоть и не было повода. Вкратце рассказал, как все будет происходить — не то чтобы Чонгук не знал, постоянно работая с биоптатами, но информирование было обязательным. От наркоза он отказался сознательно, боясь, что просто его не переживет, задохнувшись, так что анестезиолог остался почти что без дела. Работали втроем и слаженно: голос медсестры ласково убаюкивал, пытаясь отвлечь лежащего на кушетке Чонгука. Она что-то шептала ему на ухо, поглаживая по волосам и перебирая влажные пряди. Прямо как мама в детстве, когда он болел. Слезы невольно катились по щекам, и глотку сводило спазмами. Очень сильно хотелось кашлять. Было больно, неприятно и жутко — особенно когда трубка одним движением попала в дыхательные пути. Где-то теплилась надежда, что это все очень скоро должно было закончиться. — А как ты хотел? — по-доброму приговаривал врач, склонившись над ним. — Прежде чем стекляшки рассматривать, их надо еще и собрать. Чонгук горько усмехнулся сквозь очередной приступ. — Ну-ну, потерпи еще чуть-чуть. И закашлялся так сильно, что попытался самостоятельно выдернуть трубку, начав брыкаться на кушетке. Медсестра и анестезиолог крепко держали его за руки, пока эндоскопист понемногу вытаскивал трубку наружу, чтобы она перестала раздражать дыхательные пути. Когда это все закончилось, Чонгук наклонил голову вбок, и заботливая женщина подставила ему металлическую емкость как раз вовремя: он отхаркивал скопившуюся слюну, слизь и редкие сгустки крови. Анестезиолог тут же подключил ему кислород, поставив аппарат рядом с кушеткой, и Чонгук с наслаждением вдыхал через кислородную канюлю. Мгновенно стало лучше. — Чонгук… — эндоскопист напряженно на него посмотрел, когда он наконец-то пришел в себя. — Не хочу пугать тебя раньше результата биопсии, но здесь определенно— Дальше Чонгук не помнил практически ничего, будто следующие несколько часов прошли мимо него. Голову раздражал глухой писк: такой, какой зачастую было слышно в стенах реанимации, когда сердце переставало биться. Что делал, куда ходил… ноги сами завели в родные стены отделения. Вроде бы с ним рядом все еще был санитар из приемника, но он точно не знал. Вроде тихо поблагодарил его, но не был уверен в этом. Чонгук прямо в домашней одежде завалился в ординаторскую. Он все еще не умылся, и выглядел, откровенно говоря, ужасно. Внутри никого не было, и это сыграло ему на руку. Видимо, его коллеги сейчас бегали со своими обязанностями и поручениями. Сегодня была не его смена, но домой он идти не хотел. В шкафу всегда лежал готовый запасной хирургический костюм вместе с кроксами. Как раз для таких ситуаций. Чонгук быстро переоделся, запихнув грязную одежду в пакет. Прямо в рабочей раковине сполоснул лицо и вытерся, хоть немного посвежев. На этом моменте его и поймал напарник, случайно заглянувший в ординаторскую. — О, Чонгук-и, — удивленно. — А ты чего здесь? У тебя смена только послезавтра. — Работа не оставляет, — отшутился Чон вяло. — Хочешь, иди домой сегодня, я здесь буду. Завтра сдам смену Богому за тебя. — Не откажусь от внезапного выходного, — довольным голосом, и весь вид просветлел. — Ты как сам? В порядке? Выглядишь неважно. — Всю ночь проворочался, — соврал Чонгук без зазрения совести. — Дома скучно, вот и пришел сюда. — Ну, сейчас я тогда результаты раскидаю, закончу и буду собираться домой. Спустя часы работы, которая хоть немного отвлекла, появилась лаборантка из смежного корпуса патоморфологов, держа в руке увесистый контейнер. Она неловко поздоровалась с Чонгуком, сидящим за компьютером, и взглядом спросила, куда ей это все добро ставить. — Кидай здесь, — хрипло произнес он, кивнув головой в сторону кушетки. — Много там? — Не особо, всего три направления, больше не поступало. Когда забрать можно будет? Чонгук задумчиво промычал, посмотрев на часы на экране. — Давай часа через три, — предложил он. — Если закончу раньше, то прозвоню вам. — Хорошо, — кивнула она, и через несколько секунд Чонгук остался в рабочем помещении совсем один. Он окинул контейнер нечитаемым взглядом и раскрыл его: внутри лежали гистологические стекла, изготовленные ускоренным методом при помощи заморозки. Видимо, у всех троих были экстренные ситуации, не требующие долгой задержки. Среди них было и его имя, и Чонгук горько усмехнулся. Намеренно достал свое стекло, помеченное специальным номерком, и настроил микроскоп выверенным движением. Руки хоть и тряслись, но не подводили, наученные опытом: все дошло до автоматизма. Он положил биоптат на предметный столик и внимательно вгляделся через окуляр. Тут же замутило. Чонгук видел сотни раз, если не тысячи, данную картину, но впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Мутировавшие раскосые клетки, размозженные ядра, очаги некроза и поврежденные сосуды… все было, по праву, его. Чонгук побежал в туалет, не справившись с приступом острой тревоги. Бросил все на своих местах, даже не став убирать, за что вполне можно было получить от начальства, если бы кто-то пришел с внезапной проверкой. Его вырвало. Прямо желчью, потому что с утра он так и не поел, а прошлым вечером лишь перекусил. Было больно и плохо. Он прижался влажным лбом к ободку унитаза и пытался отдышаться, сплевывая остатки прямо на плитку. Слюна стекала по губам вместе с рвотой. Из-за запаха начало тошнить еще больше, и он вырвал во второй раз. А затем расплакался, как маленький, сидя в тесной кабинке прямо на холодном полу. Он не знал, что делать дальше. Но все же нашел в себе силы все убрать, вытерев салфеткой, и вновь умыться. Пятна, попавшие на одежду, он спешно застирал, благо, что материал позволял это сделать, быстро высыхая. Чонгук вскинул голову. Из зеркала на него смотрела сама смерть. И он отвернулся. В рабочей комнате уже находился напарник, что-то спешно отмечая в служебном журнале. Готовился к уходу домой. Чонгук смотрел сквозь него, пока подходил к оставленному микроскопу, мысленно настраивая самого себя на работу. — Ты так здесь все бросил, — негромко проговорил напарник. — Не забудь занести в базу данных. У нас тут, — спешный взгляд в микроскоп, — рак легких что ли? — еще один. — Да, да это он. Мелкоклеточный?.. Не могу понять. Тебе стоит взглянуть самому… Чонгук замер. — Да… это мой. Распахнул глаза. — В смысле, я тут оставил, да. Сейчас просмотрю и занесу, — торопливо дополнил, нервно натянув рукава хирургического костюма чуть ли не до локтей. Хотелось убежать и не слышать, и не видеть ничего. — Бедный человек, — досадливо произнес напарник, собравшись домой. Он сложил все в сумку, прежде чем пойти переодеваться. — Судя по всему, рак сожрет его очень быстро. Жалко. — Да… — согласился Чонгук, начав задыхаться в приступе паники. — Да… жалко. — Ну, такова жизнь, тут уж ничего не поделаешь. Очень скоро напарник оставил его в одиночестве. Чонгук просмотрел и другие стекла, но на них ничего не подтвердилось: почти здоровые клеточки, изредка пораженные зарождающейся болезнью. Видимо, он единственный в этот раз выиграл в лотерее. Худшей в своей жизни. К черту такую удачу. Вбивать диагноз под собственным именем оказалось сложнее, чем он думал. Он знал: наутро вся больница будет стоять на ушах, обсуждая его болезнь. Он бы этого не выдержал. Чонгук прозвонил патоморфологам, попросив забрать результаты, и очень скоро вновь прибежала лаборантка. Он протянул ей стекла вместе с подписанными направлениями, и она очень странно на него посмотрела, вмиг напрягшись. Опустила голову, и Чонгук проследил за ее взглядом. Первый лист был с его именем и четко выверенным диагнозом. Повисла гнетущая тишина. — Чего стоишь? — Чонгук прозвучал немного грубо, но ему было все равно. — Твои тебя потом не отыщут. Девушке хватило ума и понимания не задавать вопросов и не говорить в принципе ничего, за что Чонгук был ей благодарен. В мгновение она скрылась за хлопнувшей из-за подвального сквозняка дверью, и Чонгук вновь остался один в темноте и почти трупной сырости. Он привык к этому давно, но сейчас стало не по себе. Оказаться здесь же, но не со стороны врача, совсем не хотелось. Его передернуло. Он нашел бланк заявления на увольнение. И дрожащей рукой выводил причину своего ухода, пока буквы расплывались по бумаге вместе с его слезами. Пришлось переписывать. Почерк стал ровнее. Белый лист вмиг заполнился синей пастой. Были не сухие официальные слова — было его признание с поличным в том, что он не справился. Вечерело. Чонгук потянулся за телефоном и понял, что тот разрядился еще с утра, потому что во время своего приступа Чон случайно выдернул провод зарядки из разъема. Он досадливо поджал губы. Тэхён его прибьет. Разговаривать с Кимом не хотелось от слова совсем: что-то объяснять, в чем-то признаваться, жаловаться. Чонгук знал, что Тэхён не требовал от него многого, но при этом искренне волновался. Они, вроде как, начали встречаться: спешно и неловко, и Чонгук все еще продолжал чувствовать себя странно, потому что не понимал, что в нем нашел древний вампир. Почему так зацепился именно за него. А Тэхён уверял: влюбился. Как мальчишка. И Чонгук почему-то все же этому верил, приняв его любовь. Чон подсоединил телефон к зарядке. Тут же вспыхнул экран, окрасившись оповещениями о пропущенных звонках. Висело несколько сообщений. От мамы, от отца. От Тэхёна и даже Богома, который просил его подменить. Прости, Богом, не получится. Чонгук улегся на маленьком диване, где обычно и переживал свои дежурства, и укрылся принесенным собственноручно пледом. Сжался, потому что было холодно. Пришлось протянуть руку к лежащему на столе пульту, чтобы повысить температуру кондиционера. Пальцы совсем не слушались. Чонгук все же нашел в себе силы открыть чат с Тэхёном, и светлый экран в темноте неприятно резанул по глазам. Доброе утро? Все еще спишь? Увидимся вечером? Чонгук? Что-то случилось? Где ты? У тебя же сегодня нет смены? Позвони, пока я не начал бить тревогу. Люблю. Каждое сообщение с перерывом в десять-двадцать минут. Глаза, и без того покрасневшие из-за непроходящих слез, вновь заслезились. Чонгук написал: Я в порядке. Но он не был в порядке. Тяжелый сон поглотил его с головой, и утром он проснулся в еще худшем состоянии. Благо, дежурство было спокойным, и к нему никто не заходил с целью разбудить. Редко когда выдавались такие деньки, и Чонгук, честно, предпочел бы не спать всю ночь, чем пребывать в таком состоянии. Вид у него был плохим. Настолько, что все смотрели на него настороженно и провожали внимательными взглядами, пока он шел по коридорам к кабинету заведующего. Только потом уже понял, что произошла утренняя смена, а слухи расходились слишком быстро. Он сам, чтобы не пересекаться ни с кем из своих, оставил Богому записку с информацией по сдаче смены. Говорить все еще не хотелось. Чонгук имел право проявить малодушие и никому ничего не объяснять. Он постучался в двери, услышав тихое: «Войдите». Не стал присаживаться на предложенное кресло, потому что не собирался задерживаться. Заведующий, очень добрый для своей профессии мужчина с редкими вкраплениями морщинок под глазами, запнулся на приветствии. Кивнул. Чонгук кивнул в ответ. Слов не находилось. — Уходишь? — спросил мужчина сожалеюще, посмотрев на лежащее перед ним заявление об увольнении. — Я этого не хочу. — Я знаю. Размашистая подпись возникла на месте неуверенной Чонгука. — Я сам все отнесу в отдел кадров, не волнуйся. Чонгуку казалось, что он предал самого себя еще в тот момент, когда только задумался об увольнении. Сам поставил крест на своей жизни. Потому что его работа — его жизнь. Он любил свою профессию, верил в нее и был предан. Многое шло не так, как он хотел. Много было и несправедливости. Горя, стресса и нервов. Было и много хорошего. Коллег, нелепых историй и смешных жизненных ситуаций. Но это все — его. Принадлежало ему. То, что он сам воздвиг для себя кропотливым трудом. И то, от чего сам же и отказался. От дела всей своей жизни. — Лечись и возвращайся, хорошо? Чонгук не смог выдавить из себя ни слова. Лечись? В каком смысле — лечись? Они оба знали, что это невозможно, но для чего-то это все же было произнесено вслух. Насмешкой, призванной поддержать. Он не вылечится. У него банально не было на это денег. А в мире банально не создали чудо-средство, в мгновение избавляющее от рака. — Мы будем ждать тебя. Он. Не. Вылечится. Чонгук вышел из кабинета. Не попрощался — не хотел говорить: «До свидания», когда знал: больше не увидятся. Ждать будет некого. В прострации он прошелся по коридорам обратно в свой корпус. Следовали за ним уже сочувствующие взгляды и тихие перешептывания. Бывшие коллеги провожали его в последний путь, не решаясь подойти и выразить сожаления, потому что никому они не были нужны. Он знал, как это будет. Он, черт возьми, знал. Разговоры о том, что он совсем еще молодой. Разговоры о том, что жизнь сыграла с ним злую шутку, ведь он сам, сотни раз диагностируя рак, не заметил его у себя. Разговоры о том, что он был хорошим человеком. Что не заслужил этого. Да никто не заслужил. Он знал, что они попытаются помочь ему материально, потому что так было принято. А еще он знал: он ни за что не ляжет в больницу. До последнего будет страдать, но не вернется сюда не в качестве врача. В пустой ординаторской его накрыла истерика. Чонгук сполз по стенке, усевшись на холодный пол. Ноги поджал к себе и положил голову на колени. Громко всхлипнул. Еще. Еще. И еще. Закусил губу, чтобы не привлекать внимания. Не хотел, чтобы кто-то, кто не Тэхён, пытался ему помочь. Дрожащей рукой он нащупал телефон в кармане хирургического костюма и замыленным взглядом начал искать один-единственный контакт. Чонгук попытался успокоиться, чтобы голос не выдал его, но провести Тэхёна было невозможно. Привел дыхание в норму, высморкался. Пальцами утер слезы, собравшиеся под покрасневшими веками. Прошел только один гудок, прежде чем Тэхён принял звонок. Видимо, и правда: ждал и переживал. И снова Чонгуку стало неимоверно стыдно за самого себя. Он был слишком жалок. — Чонгук-и? — нескрываемая нежность и горькое послевкусие. — Что-то случилось? Его прорвало. Он зарыдал в голос, прижимая кулак ко рту и стараясь заглушить самого себя. В динамике отчетливо слышалось какое-то копошение, прежде чем раздался знакомый звук блокировки машины. Хлопок двери. — Чонгук-и? — слишком встревоженно. — Что такое? — З-забери меня, — с перерывами на всхлипы. Голос дрожал и заикался. Он не справлялся. Он вообще ни с чем не справлялся. — П-пожалуйста, забери м-меня, Тэ. — Ты в отделении? — согласный кивок, хоть Тэхён его никак не мог увидеть. Понял сам. — Я уже еду, слышишь? — Спасибо. Кто бы еще так сорвался ради него? Только Тэхён. Чонгук попытался сделать сознательные вдохи и выдохи, чтобы успокоиться, но вместо этого снова закашлялся. Он встал на ноги, упираясь о диван, и чуть не завалился на него, когда по затекшим от сидения конечностям прошлись судороги. Как же он ненавидел себя в этот момент. Некогда родные стены начали его душить. Воздуха перестало хватать то ли из-за болезни, то ли из-за воспаленного разума. Голова закружилась каруселью. Ему стало настолько невыносимо, что он изо всех сил рванул к выходу, бросив здесь все: вещи, телефон, сумку, самого себя. Не разбирая дороги, Чонгук выбежал на улицу в одном хирургическом костюме. Стояла ранняя осень, но уже были минусовые температуры. Холод остудил горячую кожу. Клубы пара вырывались изо рта, и он зябко поежился, обняв себя руками за плечи. Чонгук знал: до Рождества он не доживет. Черная машина резко затормозила в паре метров от него. Тэхён, напряженный и взволнованный, громко хлопнул дверью и кинулся к нему. А после замер, так и не дойдя. Чонгук стоял на верхушке лестницы, смотря на него сверху вниз. Глаза к глазам. И столько всего в них было, что у Тэхёна сжалось сердце в таком сильном и болезненном спазме, который заставил его согнуться в три погибели. Он схватился за грудь, загнанно начав дышать. Он и не думал, что у вампиров может быть такое. Забыл, что представляет собою боль, после того, как его тело перестало выкручивать в страшных муках перерождения. И вспомнил, как только увидел Чонгука, который теперь казался слишком маленьким и поломанным даже для этого проклятого мира. Тэхён еще не знал, что с ним произошло, но внутренним чутьем уже все понимал. Ему достаточно было посмотреть на ослабевшую фигуру лишь раз, чтобы горькая режущая мысль закралась в его голову: Чонгук уже не жилец. Тэхён первым поднялся к нему, остановившись на несколько ступеней ниже. Он не хотел спугнуть того, кто готов был бежать без оглядки не только от болезни, но и от самого себя. Чонгук не сводил с него глаз, но не порывался приблизиться. Тэхён не знал, что его мучило, какие страшные идеи покоились в его голове, и ему это не нравилось. Прошло слишком мало времени для того, чтобы Ким смог искоренить все это до самого конца. Осталось — еще меньше. В мгновение Тэхён снял с себя дутую теплую куртку и накинул на продрогшие почти голые плечи. Чонгук и не заметил, как на самом деле замерз, и сам поднял руки для того, чтобы просунуть их в рукава. Он зарылся носом в стоячий воротник и ощутил на нем запах Тэхёна, который почему-то успокаивал. Тихий вздох. До сих пор они оба не сказали друг другу ни слова. Не находилось. Тишина стояла между ними густым смогом. Тэхён нетерпеливо распахнул руки. — Иди сюда. Он взял Чонгука за подмышки, как маленького, и спустил на ступени ниже, поставив прямо на свои вычищенные дорогие ботинки. На голых ногах красовались кроксы, которые Чонгук по привычке носил без носков. Было пасмурно, и Тэхён забоялся, что Чонгук разболелся бы еще больше. Обнял. Крепко и сильно. Тэхён одной рукой обхватил Чонгука за талию, а второй — зарылся в завившихся из-за влаги черных прядках, наклонив чужую голову ближе к своему плечу. Сам же не мог насытиться запахом живого тела и бездумно водил носом вдоль по шее и чуть выше — за ухом. Чонгук сжал свои пальцы на его спине, помяв рубашку, и с силой уткнулся лицом в изгиб подставленного плеча. А потом разрыдался прямо в голос: так было горько и скверно. Слезы и сопли оставили мокрый след на лоснящейся ткани, и Чонгуку было стыдно за свою слабость. В последнее время он только и испытывал это терпкое нескончаемое чувство стыда за то, в какой ситуации оказался. Он все плакал и плакал, не останавливаясь, пока Тэхён успокаивающе гладил его по сведенным в напряжении лопаткам, просунув руку прямо под куртку, и тихо приговаривал: — Тшш, маленький мой, все хорошо… Все будет хорошо. И Чонгук начинал плакать сильнее. — Что бы это ни было, все обязательно наладится. Чонгук-и… Тэхён мягко отстранил его от себя, положив холодные ладони на раскрасневшиеся щеки. Пальцы завел за ухо, а большие оставил на щеках, начав спешно утирать катившиеся без конца слезы. Чонгук помотал головой, поджав губы. Зажмурил глаза, будто сам отказывался верить и произносить это вслух. В детстве это работало: крепко-крепко закроешь глаза, подождешь пару минут, и монстры, прячущиеся в темноте, навсегда исчезают, оставляя после себя только яркие блики. Чонгук вновь распахнул веки, но ничего не изменилось. Лишь смотрящее на него обеспокоенное лицо Тэхёна, которому… — У меня рак легких. …только предстояло узнать. — Неоперабельный. Тэхён в мгновение посерел. Даже несмотря на его и без того бледную кожу. Черты лица настолько заострились от непонимания и того ошеломления, с которым он смотрел на Чонгука, что казалось, будто он стал выглядеть на свой настоящий возраст. Чонгук всхлипнул в ожидании его реакции и опустил руки по швам, ослабив хватку на напряженной прямой спине. Захотел отстраниться первым, но Тэхён ему не позволил. Заново притянул к себе и выступившими из-за стресса клыками прошелся по макушке, зарывшись в волосах лицом. Прижал губы к черным прядям, надолго задержавшись. Не мог насытиться запахом — его Чонгука запахом. — Это ничего, слышишь? — пробормотал Тэхён севшим голосом. — Это ничего, — будто успокаивал самого себя. — Ты выздоровеешь и проживешь еще очень-очень долго, вот увидишь. — Я умру. — Ты не. — Черт возьми, я уже умираю, Тэхён! — Чонгук повысил на него голос, оттолкнув из последних сил. Тэхён затравленно на него посмотрел, отступив. — Моя радость… Чонгук резко схватился за горло и едко закашлялся, сплевывая густую красную кровь прямо на бетонные ступеньки. Благо, это был черный ход. Тэхён отвернулся, не выдержав, и шумно вздохнул, зажмурив глаза. Едкий запах застойной удушающей крови проник в его легкие, и его лицо вмиг скривилось, пока он пытался справиться с приступом тошноты. Все его нутро кричало о том, что с человеком напротив него не нужно было иметь никаких дел. Пока Тэхён не услышал глухой грохот. Чонгук осел прямо на пол, испачкав руки и тонкие штаны в пыли и собственной крови. Он начал дергано оттирать их, но размазал еще больше, досадно всхлипнув. Когда Тэхён, немо наблюдавший за его попытками привести себя в порядок, захотел подойти, Чонгук выставил ладонь вперед, чтобы вампир не приближался. И он, не посмев ослушаться, остался стоять на месте. — Я уже умираю, — повторил Чонгук еле слышно. — Уже умираю… К черту. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы поднять сопротивляющегося в истерике Чонгука на ноги. Он брыкался и пытался отпихнуть, но не то чтобы мог справиться с вампиром. Особенно в своем состоянии. Под конец — сдался, обмякнув, потому что Тэхён снова прижал его к себе, несмотря на все рьяное сопротивление. Ким не сумел насытиться его теплом и простым присутствием. — Ты спрашивал, — и зашептал прямо на ухо. Чонгук замер в ожидании продолжения. Тэхён погладил сведенные лопатки и выступавшие позвонки. Тонкая ткань костюма выставляла все напоказ. — Почему из всех людей — ты. Почему я выбрал тебя? — Зачем ты?.. — Чонгук не хотел этого слышать, потому что и так знал. — Вампиры любят лишь раз в жизни, Чонгук-и… а после — ищут только похожих. Вампирский век долог и практически бесконечен, но свое они встречают лишь раз — среди людей. И дальнейшая их жизнь обречена на существование в поисках утраченного: таково проклятие вампиров и такова их расплата. — Я все еще не.. — не понимаю. — Я не буду искать, понимаешь? — теперь да. Потому что отпускать не намерен. И сдаваться тоже. Тэхён пресек его слабые попытки заговорить, прижав к себе вплотную, и Чонгук согласно кивнул за неимением другого выбора. Острый подбородок лег на точеное плечо, и отрывистый выдох затерялся где-то в ткани рубашки. — Поехали домой, Чонгук. Ты замерз.

ххх

В начале он отрицал. Именно Тэхён настоял на том, чтобы он рассказал родителям все, как есть. Было бы лучше, узнай они это от него лично, а не постфактум. Звонком от врача. Сообщением с траурной ленточкой. Выпиской из морга. При мысли об этом всего передергивало мучительным спазмом. Тэхён буквально умолял его поговорить с родителями, которых Чонгук, в силу своей ситуации, боялся. За которых боялся. Они сидели вдвоем в маленькой гостиной, большую часть которой занимали диван и уютное серое кресло, которое Чонгук полностью переделал под себя: накидал туда и подушек, и плед, и проводил в нем чуть ли не целые дни, отказываясь вставать и куда-то перемещаться. Тэхён зачастую сам поднимал его на руки, когда Чонгук засыпал, и относил в кровать, беспокоясь о его больной спине. Наутро парень, через силу умывшись, уходил обратно в гостиную, зарываясь в излюбленном кресле и досыпая еще несколько часов. Там было тепло и мягко, и Чонгуку казалось, что это — его личная крепость. На подлокотнике всегда стояла кружка с чаем, а на столике впереди — с десяток книг, которые для него натаскал Тэхён. Стало слишком скучно с тех пор, как Чонгук бросил всю работу и превратился в самого настоящего затворника, общающегося лишь с одним-единственным вампиром, который не хотел оставлять его в одиночестве. Когда Тэхён впервые заговорил о родителях, Чонгук посмотрел на него как на последнего предателя, коим он и являлся. Между ними повисла гнетущая пауза, и Чонгук готовился защищаться. Тогда он сказал: — У меня мама после инсульта, этого — она не переживет. И еще сказал: — Отцу плохо будет. И еще: — Они не хотят знать о том, что их собственный ребенок умирает. Тэхён в тот момент поджал губы, смерив его долгим почти осуждающим взглядом, сидя напротив. Слов заверений, что все будет хорошо, у него больше не находилось. Вампир признавал: не будет. А потому и хотел, чтобы все это закончилось правильно. Чонгук осунулся и неловко свесил ноги с насиженного места, положив локти на острые коленки. Пальцы зарылись в волосах, и он тихо вздохнул, прижав ладони еще ближе к лицу и пряча глаза. Но даже так чувствовал, как внимательно на него смотрел Тэхён, читая как раскрытую книгу. Многого вампир не понимал, но хотя бы пытался. Он почти поселился в этой квартире, как и в сердце Чонгука. Но только почти. — Как я им скажу?.. — спросил Чонгук приглушенно. И у Тэхёна не было ответа на этот вопрос. Своих родителей он никогда не видел. Он лишь знал, что его мать умерла при родах, а отец бросил его на семью рыбаков и куда-то ушел, не пообещав вернуться. Тэхён не пытался его искать и даже не вспоминал, потому что это был кто-то чужой и далекий, волею судьбы оказавшийся его родственником. В приемной семье он не прижился, но его хотя бы не обижали: он исправно выполнял свою работу, переняв опыт ложного отца. День его начинался и заканчивался с ловли рыбы, которую они выставляли на продажу, и на вырученные монеты приобретали себе все необходимое: минимум, но они не были бедняками. Жизнь текла размеренно и в своих заботах, Тэхёну даже некогда было остановиться и подумать о чем-то большем, нежели у него было тогда. По нему никто не скорбел, когда все произошло, и, наверное, это было хорошо. Ему тоже не о ком было переживать, кроме самого себя, съеденного заживо не менее страшной болезнью. Он ушел намного раньше из приемной семьи и впоследствии думал о них, но так и не решился найти и объявиться перед ними таким: здоровым, богатым, живым. Но сейчас Тэхён понимал: родители Чонгука должны были знать. Успеть подготовиться. Смириться. Попрощаться. Оплакать. Смерть детей словно стирала весь смысл дальнейшего существования. Все, что было до и должно было превратиться в после, уходило бесследно, оставляя после себя лишь выжженное годами поле. Вместо цветов — крохи воспоминаний о том, как малыш рос и познавал мир. Как этот же мир безжалостно его забрал. Вдовы, вдовцы, сироты — так называли тех, кто потерял своих мужей, жен, родителей. И не нашлось ни одного слова, хотя бы маленького, простого, для родителей, похоронивших своих детей. Настолько безмерным было это горе, что, возможно, именно поэтому и не было для него никакого названия. Разве же можно было заключить в нескольких буквах подаренную и отобранную слишком рано жизнь? Чонгук был в своей семье единственным ребенком. Маленьким ангелочком, которого его родители растили день за днем, чтобы самого отпустить во взрослую жизнь. Время летело незаметно, но скоротечно: Чонгук вырос слишком быстро. Они и оглянуться не успели, как их мальчик все для себя решил и оставил пригретое гнездо. Начал создавать свое — уже медленно и не спеша, будто вся жизнь принадлежала ему, и некуда было торопиться. Было. Тогда они позвонили вдвоем. Тэхён первым протянул Чонгуку телефон с открытым контактом, когда это произошло. Опустился на колени перед пригретым креслом, положив подбородок на подлокотник и поглядывая на Чонгука из-под опущенных ресниц. Крепко держал его за руку. Ладонь покоилась поверх его. Чонгук не реагировал на прикосновение, но где-то внутри все поджималось в щемящей радости от осознания, что он был не один. Тэхён стал его личным спасением. Во второй раз признание не далось проще. Может, даже хуже. Родители бросили трубку. Он звонил на мамин телефон, но знал, что в этот момент они, скорее всего, вдвоем с отцом обедали где-то на их летней веранде, несмотря на то, что на улице уже давно стояла осень. Теплая радость звонка. Пауза. Грохот. В динамике послышалось резкое копошение, прежде чем все закончилось и пошли тихие гудки. Чонгук опустил голову в сторону Тэхёна и прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Сделанного было не воротить, а произнесенных слов — не забрать обратно. Пальцы неосознанно сжались на холодной руке, обхватывающей его. Чонгук низко наклонился и второй рукой обхватил Тэхёна за шею, тычась носом в изгиб плеча. Вампир сам притянул его к себе, начав гладить по голове и легонько покачивая из стороны в сторону. Убаюкивал. Слез, на удивление, больше не было. Чонгук выплакал уже все. Тогда они оба не поняли, что произошло. — Они справятся, — пробормотал Тэхён, оставив нежный поцелуй в волосах. Задержался ненадолго, и они вдвоем так и сидели, разделяя тяжелое мгновение. Через несколько часов Чонгуку перезвонил отец и дрожащим голосом сообщил: мама попала в реанимацию с внезапным приступом и сейчас пыталась выкарабкаться. Прогнозы были неутешительны. Чонгук хотел сорваться в больницу, находящуюся в другом городе, но Тэхён ему не позволил, преградив дорогу: он сам был слишком слаб для того, чтобы преодолевать большое расстояние, не говоря уже о том, чтобы дни проводить в больнице в ожидании чуда. Тогда Чонгук возненавидел себя еще больше. За то, что рушил все вокруг. И самого себя тоже рушил. Потом его поглотил гнев. Он кричал. Впервые на памяти Тэхёна — так злостно и беспощадно. Потому что был разозлен. Потому что гнев не оставлял в нем и крупицы ясного разума. Затмевал все собой. Потому что сам он был слишком ранен и уязвим для того, чтобы сопротивляться этой тягучей жажде выплеснуть на кого-то все свое горе. Потому что когда болело, этому невозможно было противостоять. Они много спорили. Тратили и без того ускоренное время на выяснение отношений. Тэхён всего этого не хотел, но любовь не позволяла бежать с позором. Даже у него она была: такая искалеченная и неправильная. Он не мог бросить Чонгука, да и просто не хотел, потому что прибило намертво. Почему-то Чонгук стал тем пристанищем, из которого невозможно было уйти: не потому, что держало крепко, а потому, что тепло было даже в самые темные времена. Чонгук зачастую пытался ему что-то втолковать, что-то доказать. Спорил с ним без передыху. Повышал тон. Нервно размахивал руками, ходя туда-сюда по маленькой квартире. Вздергивал подбородком, щурился и всем своим видом показывал — будет по его. Тэхён выслушивал это стойко, не ведясь на истерику, ставшей их постоянной спутницей. Возможно, если бы у него были нервы в привычном их понимании, они бы уже давно сдали. Но Тэхён продолжал держаться. Даже когда у самого душа, если от нее что-то и осталось, была не на месте, а сердце, переставшее толком биться уже очень давно, замирало в томительном ожидании того, что с Чонгуком будет происходить дальше. Он начал срываться на Тэхёне все чаще и чаще. Отталкивал, пытался вернуть назад и вновь выгонял вон. То хотел быть рядом с ним, то делал все для того, чтобы он ушел. Хотел и не хотел, чтобы вампир переживал все это вместе с ним. Тэхён не уходил. Никогда даже не думал об этом, потому что бросать Чонгука было сравнимо с их личным концом. Они бы оба не справились. Чонгук капризничал. Много и глупо. Вел себя, как маленький: плакал и чуть ли не топал ногой, когда было не по его и Тэхён ему в чем-то отказывал. Уже потом начинал злиться, прыгая из приступов ярости в апатию и обратно. Болезнь высасывала из него все силы, поэтому гнев покидал его так же быстро, как и приходил. В одно мгновение Чонгук напоминал разозленного раненного льва, а в другой — умирающего олененка, которого оставалось только пожалеть. Тэхён всегда боялся его, когда он начинал кричать, срывая связки. Боялся, потому что не знал, что тот мог сделать с собой в таком состоянии. Боялся, потому что у самого сердце болело за него — такого уязвимого и изломленного. Но у Тэхёна все равно теплилась надежда, позволяющая преодолевать все это, потому что он сам мог стать исцелением. Обращение человека, особенно любимого вампиром человека, было запрещено всеми законами, но у Тэхёна хватало безрассудства поступиться ими и рискнуть. Только ради того, чтобы Чонгук выжил. О большем он и не мог мечтать. Об остальном они бы подумали позже. Вместе. — Я мог бы… я мог бы обратить тебя, Чонгук-и, — ласковым вопрошающим тоном предложил тогда он, когда они вдвоем неспешно ужинали. — Все боли уйдут, и ты… Раздался звонкий лязг вилки, ударившейся о край тарелки, и повисла тяжелая гнетущая тишина. Чонгук смотрел на него так испуганно и ошарашенно, как никогда ранее. Глаза расширились в неподдельном страхе, и он прижал ладонь ко рту, пытаясь сдержать удушающий приступ, настигнувший его так внезапно. Тэхён, преисполненный мыслями о возможном обращении, не готов был встретить резкий и остервенелый отказ. Они вновь начали спорить — долго и невыносимо. — Как ты не понимаешь! — с надрывом произнес тогда Чонгук. — Я не хочу смотреть на то, как умрут мои родители, даже не зная о том, что я! я живой! А мои друзья? Моя работа? Моя жизнь? Чем я буду жить, Тэхён? У меня ничего, черт возьми, не останется!.. Тэхён думал только о том, что он. Он останется. Они вдвоем, и весь мир. Разве этого было мало?.. — Но ты будешь жить… не так, как хотел изначально, но это, все же, жизнь, — Тэхён сдавленно пробормотал, все же пытаясь настоять на своем. Он искренне не понимал, почему Чонгук, трясущийся из-за мыслей о неминуемой смерти, так просто отказывался от возможной жизни. Это было выше его. Тэхён помнил свои мысли во время обращения, но ведь и его никто не спрашивал тогда: тот вампир иссушил его просто так, забавы ради, обрекая Тэхёна на пожизненное существование без смысла и цели. Жизнь ради жизни и ради того вампира — и Тэхён не был на это согласен. Но Чонгука ждало совсем… совсем другое. — Ты совершенно не знаешь меня, раз предлагаешь такое, — хлестнул словами. Яростный воспаленный взгляд кричал громче голоса. Тэхёну стало так плохо из-за этого обвинения, что он нервно поджал губы, спрятав за ними невольно выступившие клыки. Хотелось встряхнуть Чонгука несколько раз, чтобы он, наконец-то, пришел в себя и понял, что и кому говорил. Он сознательно отказывался от жизни, которую Тэхён мог бы ему подарить и разделить вместе с ним. Тэхён этого принять не мог. — Да ты смеешься надо мной, — истерично всхлипнул Чонгук, заметив настороженный вампирский взгляд. Он резко вскочил со стула, чуть его не опрокинув, и повернулся к Тэхёну спиной. В последнее время Тэхён наблюдал только ее, скрытую тканью домашней белой футболки. Хрупкая фигура. Холодная. Совсем-совсем одинокая. Именно так все и будет?.. Он подорвался вслед за Чонгуком, спешащим в спальню, и перехватил его на половине пути, схватив за кисть. Послышалось рваное шипение. Чонгук раздраженно и дергано вытащил свою руку, прижав запястье к груди. Тэхён приготовился к очередному выпаду. — Ты предлагаешь мне жизнь бессмертного паразита, выезжающего за счет чужой крови?! Пропасть разрасталась. — Не занимающегося ничем, просто коротая свои деньки в мнимом блаженстве и изредка выезжая на охоту и дрянные Аукционы только потому, что стало скучно? Становилась почти непреодолимой. — Я не для этого столько лет спасал людей, чтобы потом самому же их и выпивать досуха. Тэхён, ты— Тэхён посмотрел на него таким взглядом, какой он только и заслуживал. После всего сказанного — особенно. Но он продолжил, ничего не замечая. — Неужели ты думаешь, что за несколько месяцев я решусь на что-то такое? Жить вечность с тем, кто в любой момент может стать ненавистен мне? А что, если ненавистен стану я? Если уже не стал. Чонгук застыл, начав загнанно дышать. Глаза расширились в испуге из-за понимания. — Прости, Тэ, я… прости, — я не справляюсь, я не знаю, что говорю в последнее время, мне грустно, больно и обидно, пожалуйста, не уходи. — Прости. Невольная слеза катилась по щеке вампира, приближаясь к воротнику рубашки. Тэхён плакал тихой и скупой болью, потому что Чонгук был прав. Он, черт возьми, был прав. И Тэхён ничего не мог с этим сделать. Потому что все сказанное было жестокой правдой — и Чонгук в действительности не хотел обрекать себя на такое. Вампирская любовь была отчаянной и жестокой. Настолько, что любить вампиры могли только людей — это их проклятье за те блага, которыми они пользовались взамен. Тэхён мог обратить Чонгука, но никто не знал, как они оба повели бы себя после этого: не разошлись бы ли их пути навсегда. Вампир с вампиром быть не мог — это нерушимый постулат не только людских законов, но и самой природы. Два вампира просто уничтожили бы друг друга. Но Тэхён верил. Где-то глубоко внутри он верил, что у них с Чонгуком так не будет. Он хотел рискнуть, потому что тогда он бы знал: где-то там, далеко от него, Чонгук бы продолжил жить. Проклиная его, желая отомстить, тая в себе страшную злость. Но он бы жил. Когда вся жизнь была расписана по минутам, становилось практически невозможным взять и отказаться от нее, перестроив на новый лад. Можно было отказаться просто. Ведь это было легче всего: сложить руки, даже не попытавшись. Поплыть по течению без малейшего сопротивления. Тэхён не мог этого понять, потому что знал, что Чонгук был бойцом. Храбрым, бесстрашным мальчиком, с которым случилось то самое страшное. — Я так не считаю, Тэ, — попытался оправдаться Чонгук. Злость схлынула с него волной и осталось только липкое чувство страха из-за того, что Тэхён решит развернуться и уйти, оставив его одного наедине с беспощадными мыслями, сжирающими его быстрее проклятого рака. Он протянул руку к вампиру, но Тэхён отошел от него на несколько шагов назад, покачав головой. Чонгук неожиданно для самого себя всхлипнул, и горький комок осел в глотке. — Я не могу, — добавил из последних сил. — Я так больше не могу, — сдавленно. И сам отвернулся, направившись в сторону любимого кресла. Руки непроизвольно тянулись утереть непрошенные слезы, и тихие шмыги раздражали застоявшуюся тишину комнаты. Чонгук лег лицом к подлокотнику, уложив голову на мягкую подушку, и укрылся покрывалом по самую макушку. Спрятался. Потому что именно так делали маленькие дети, когда жизнь казалась беззаботной сказкой, изредка нарушаемой причудливыми монстрами. Сказка исчезла, а монстры больше не были причудливыми. Скорее, страшными и уродливыми. Послышался тихий шорох. Тэхён присел рядом, прямо на пол, никуда не собираясь уходить. Широким жестом руки повел вниз по плечу и предплечью, спускаясь до кисти. Сквозь плотную ткань поиграл с дрожащими пальцами, пытаясь их словить, но Чонгук спрятал ладонь под живот. Затаил дыхание, наивно притворившись спящим. Тэхён бездумно продолжил его гладить, напряженно всматриваясь в сгорбленную фигуру. И так гадко было внутри. Так все выворачивало. Потому что Чонгук вновь закрылся от него. — Я не был согласен на то, чтобы прожить с тобой каких-то пятьдесят лет или сколько нам было отмерено, — наконец уверенно произнес то, что таилось в остатках души. — С чего ты взял, что я соглашусь на жалкие несколько месяцев? Чонгук тогда замер, а после резко скинул с себя одеяло и приподнялся на локтях. Тэхён чувствовал этот взгляд, пронзающий его изнутри. Взгляд, полный страха из-за понимания. — Пообещай, что не будешь меня обращать. Никогда. Мы больше не вернемся к этому разговору. Но он не мог этого обещать. — Я не хочу, Тэхён. Ему все равно. — Пообещай. Вампир неожиданно навис сверху и прижался к его сухим нездоровым губам, поглотив обещание в поцелуе. Не произнес вслух и не прошептал потом. Чонгук, совсем разомлев, закинул руки ему на шею и подвинулся ближе к крепкому телу, которое тут же утянуло его в объятия. И где-то на подкорке грелась мысль: Тэхён не сделает этого против его воли. Он просто не сможет. Затем начался торг. В какой-то момент Чонгука захлестнул вопрос: «А что, если?..». А что, если это все — сплошная ошибка? А что, если врачи были не правы? А что, если в лаборатории перепутали его стекло? А что, если он сам неправильно вынес диагноз, поддавшись панике? Он не мог думать ни о чем другом и постепенно свято начал верить в то, что, на самом-то деле, был абсолютно здоров. Тэхён видел, как это происходило. И не мог помешать. Он ничего не мог сделать — руки были перевязаны нитью тяжелой и разрывающей любви к тому, кто постепенно начал угасать. Громкие вспышки ярости сменились какими-то странными приступами любви к миру и всему живому. Чонгуку вновь захотелось жить, и Тэхён не был вправе его останавливать… но он должен был. Потому что иначе Чонгук бы затерялся в том, что уже давно не принадлежало ему, и это было гораздо страшнее. Он питал бы себя иллюзией, что в скором времени его «проблема», как полушутливо он начал называть свою неминуемую смерть, разрешится, и все вернется на круги своя. Но, ведь, ничего не вернется. Уже нет, хоть Тэхён и предлагал ему хорошее решение. Теперь же Чонгук отказывался от обращения просто потому, что был уверен: он справится сам. Его на какое-то время перестали тревожить приступы удушья и дикая слабость во всем теле, а боли прошли сами собой. Тэхён знал, что это было действием таблеток, которые ему приходилось чуть ли не силой заставлять Чонгука пить. Воспаленное же сознание Чонгука, вновь зажегшегося отчаянной надеждой зажить, этого почему-то не признавало. Парень стал заложником собственного разума. Столько лет уча, что лекарственные препараты — это его главное оружие, он сам же теперь отказывался верить в то, что они и вправду могли помочь. Идея, зародившаяся в его голове, его же и отравляла. Чонгук много читал о принципах здорового образа жизни. Пытался их соблюдать как никогда раньше. Чонгук стал готовить себе здоровые завтраки, пил много воды и скупил чуть ли не весь овощной, потому что ему казалось это правильным. Чонгук начал делать зарядку по утрам, и Тэхён немо за ним наблюдал, позволяя этому происходить. Острым слухом подсчитывал его порывистые вдохи, вызванные резкой физической нагрузкой. Внутренне следил за ударами сердца, начавшего качать кровь по телу с двойной силой. Следил, но не вмешивался, потому что Чонгук впервые за долгое время казался счастливым. Тогда Тэхён застал его ранним утром, почти собранным и готовым к выходу. Солнце еще не успело взойти, а он уже был на ногах: бодрым, но при этом необычайно спокойным, будто нашел то, что так долго от него прятали. От него приятно пахло, и он выглядел посвежевшим. Будто даже помолодел на несколько лет. Болезнь же заставила его быстро состариться. Тэхён насторожился, застыв на пороге ванной комнаты, и не спешил задавать вопросов. Он не имел права хоть в чем-то ограничивать Чонгука, но тот улетал словно отвязанный воздушный шарик, за который нужно было ухватиться. Новый бы уже никто не купил. — Доброе утро, — Чонгук, заметив его, подошел близко-близко и оставил смазанный поцелуй на привычно холодной щеке. Тэхён не мог не заметить: Чонгук буквально светился изнутри, ослепляя. Он уже и не помнил, когда видел его таким в последний раз. Может быть, и не видел совсем. — Доброе, — вампир внимательным взглядом пробежался по его внешнему виду, заметив на нем его любимую рубашку: белую с черными вставками на рукавах и воротнике. Чонгук надевал ее, когда собирался вести лекции, утверждая, что в ней чувствовал себя намного увереннее, чем обычно. Вот только порывистым решением он уволился из университета, провожаемый всем преподавательским коллективом его кафедры. Выбора, особо, и не было. Все понимали: в его состоянии вести полуторачасовой монолог было просто невозможно, не говоря уже о том, что лекций в день, как минимум, было три, а поток студентов казался неиссякаемым даже в лучшие времена. Чонгуку было настолько плохо в тот момент, когда это происходило, что он лично не смог заявиться на порог кафедры, чтобы с горечью ее оставить. Это Тэхён был тем, кто привез его заявление, и он же был тем, кто собирал в коробку его вещи с личного стола. Все это происходило под такую давящую и ужасающую тишину, что на самом деле вампир был рад, что Чонгука здесь не оказалось. Он бы такого просто не вынес, а Тэхён… Уже направляясь к своей машине, он заметил группу студентов, нервно осматривающуюся по сторонам в ожидании кого-то. Он сразу понял, что они пришли по его душу, но не понимал, зачем. Он немного притормозил, чтобы рассмотреть их: таких живых, пышущих энергией и верой в свою профессию, может, немного уставших, но от того не менее смелых и упорных. У каждого из них судьба сложилась бы по-разному, он знал, но пока они были объединены одной целью. Он понял: в мятых белых халатах они стояли на улице для того, чтобы попрощаться с Чонгуком так, как он того заслуживал. И Тэхён так отчетливо видел его среди них: молодого, смеющегося, блистающего харизмой и с ярким огоньком в глазах, который невозможно было потушить. — Вы не могли бы передать профессору Чону? И мираж рассеялся, уступив место реальной жизни. Тэхёну протянули подарочный пакет, в котором было всего понемногу: корзинка фруктов, уходовые средства, какие-то сладости и много-много маленьких записок, сложенных вдвое. Красивые пожелания о скором выздоровлении, выражения в признательности, благодарности. И что-то защемило в сердце даже у Тэхёна. Он вновь был рад, что Чонгука здесь не оказалось. Прощание — это слишком жестоко. — Скажите ему, что мы будем его ждать, — прощебетала какая-то девушка, и Тэхён заторможенно кивнул, открыв двери и поставив пакет вместе с коробкой в машину. — Пусть поправляется скорее. На самом деле он не хотел отдавать это Чонгуку, зная, как сильно тот будет расстроен. Но совесть не позволила выбросить подарок, потому что Чонгук его заслужил. Даже больше, чем кто-либо еще. Тогда Чонгук рыдал так сильно, разворачивая каждую бумажку с кропотливо выведенным почерком, что почти начал захлебываться. Внутри все горело горестным пламенем, и обида на самого себя, на свое тело и на чертову жизнь захлестывала сознание. Дыхание сперло, и он уже как-то привычно поднес руку к горлу, начав растирать до красных следов. Он задыхался. И Тэхён в остром приступе паники перебирал незнакомые ему на тот момент таблетки и ампулы, чтобы снять этот удушливый спазм и непрекращающиеся боли. Когда нашел нужное и склонился над Чонгуком, чтобы дать запить, Чонгук, не помня самого себя, перехватил его дрожащую кисть и посмотрел так пронзительно и раздирающе, что Тэхён затрясся еще больше. И хрипло произнес: — Я просто хочу жить. — Я просто хочу жить, — проговорил и сейчас, затягивая строгий галстук на шее. Они оба переместились в спальню, и Тэхён загнанным взглядом провожал каждое его торопливое движение. Чонгук снял с вешалки заранее подготовленный и выглаженный пиджак. — Куда ты собираешься? — Тэхён зажмурил глаза, заведомо зная, что не услышит ничего хорошего. — Позвонил вчера лектору, — заменившему меня, — и напросился провести хотя бы одну пару. Мне невыносимо сидеть дома. На улице уже стояли жестокие холода, и Чонгуку, чья иммунная система и так была подавленной, а легкие — разъеденные болезнью, категорически запрещалось куда-либо выходить, чтобы не заработать осложнений, которых и так было немало. В таком состоянии он не то, что не высидел бы лекцию, он до нее просто-напросто бы не дошел, свалившись где-нибудь по дороге из-за того, что холодный воздух разбередил и без того не заживающие внутренние раны. Чонгук почему-то отказывался это принимать. — Маленький мой, тебе нельзя… — начал Тэхён ласково, тихо. Неизлечимо больные люди, они, ведь, и правда как маленькие. С ними нужно было аккуратно и неторопливо, не давя. Подошел ближе, чтобы забрать этот злополучный пиджак из крепко держащих его рук. Положил свои ладони на его, медленно начав разгибать пальчики один за одним. — Но я хочу, Тэ, — Чонгук обиженно на него посмотрел, а после отстранился, демонстративно натянув на себя пиджак. Тэхён встал на выходе из комнаты недвижимой скалой, понимая, что Чонгука выпускать было просто нельзя. Не тогда, когда он был в таком возбужденном состоянии, что не понимал того, что происходило с ним на самом деле. — Пожалуйста, — заканючил, и Тэхён почувствовал себя таким козлом. Стало тошно от самого себя. — Пожалуйста, Тэ, я так хочу. Пойдем со мной, а? — и эти вновь горящие глазки. Неправильно горящие. — Ты же любил меня слушать? Пойдем, я так много всего могу рассказать. Чонгук мягко приблизился к нему и ярко улыбнулся, как не улыбался уже очень давно. Свою горячую, очень горячую, ладонь положил на чужую щеку, и Тэхён перехватил его кисть, прижимая ту к губам и так и застывая. — Расскажи мне здесь, — умоляюще попросил Тэхён, оставив поцелуй на бледной коже. Отстранился чуть-чуть, чтобы прикоснуться губами ко лбу, и Чонгук шумно задышал, наслаждаясь, потому что знал, что когда Тэхён был настолько нежен — он уступил бы ему, и они вместе прошлись бы до университета. Совсем как раньше. — Но это не то! Тэхён так и подумал, что у него поднялась температура: исхудавшее тело в его руках дрожало и даже не замечало этого. Тэхён знал, что это было очень плохо, и чувствовал этот удушающий аромат крови, по которой уже начала распространяться болезнь. Горечь осела во рту, и он не хотел пробовать ее на вкус. — Чонгук-и, ты разболеешься еще больше… — последняя попытка. — Какая, к черту, разница, если я и так умираю? — вмиг вспылил Чонгук, оттолкнув его от себя. Руки сложил на груди, закрываясь. Посмотрел обиженно из-под опущенных ресниц, и складка исказила его и без того хмурое лицо. Тэхён весь уязвимо сжался, не в силах этому противостоять. Каждая слезинка Чонгука отзывалась размашистым ударом куда-то по сердцу. — Но нам надо еще пожить, да? Им рано еще расставаться, Тэхён это знал. — Просто отпусти меня, Тэ. Это все, чего я прошу, — все же устало произнес Чонгук, прислонив пальцы к переносице из-за накатившей волной головной боли. Отпустить?.. Тэхён сдался практически без боя, потому что не мог сопротивляться Чонгуку, когда он был таким. Он не мог отказать Чонгуку. Просто не мог. Слишком слаб для того, чтобы сказать «нет» любимому человеку. И, нехотя, кивнул. Тихая радость залегла тенью на его изможденном лице, и он с усиленной скоростью начал собираться на лекцию, подгоняя и самого Тэхёна, который мнительно складывал в сумку то, что могло им понадобиться в случае форс-мажора. Хотел перестраховаться, потому что ни в чем не был уверен. Особенно в том, что касалось здоровья Чонгука. Они вместе обулись и покинули стены душной квартиры, ставшей их внезапным прибежищем. Тэхён слегка задержался, закрывая дверь на замок, пока Чонгук, воодушевленный, чуть ли не побежал по лестнице вниз, подгоняемый желанием выйти из своей «скорлупы». Тэхён окликнул его, прося не торопиться, на что тот только отмахнулся и растянул губы в довольной улыбке. На выходе из подъезда Чонгука скрутило пополам. И он кубарем свалился бы с лестницы, если бы Тэхён вовремя не подхватил его со спины, положив руки на талию и утянув за собой на ступени. Весь удар пришелся на Тэхёна, и Чонгук судорожно откатился от него, сжавшись в позе эмбриона. Тяжелый затяжной кашель поразил его легкие, и в какой-то момент он понял, что просто перестал дышать, заходясь в мучительном спазме. Он учил еще очень давно, что мозгу достаточно трех минут для того, чтобы начать умирать от недостатка кислорода, но в тот момент ему казалось, что прошло гораздо больше, и он уже одной ногой там. Он что-то промычал, когда пришел в себя, еле раскрыв зажмуренные глаза, и Тэхён весь обратился в слух, пока поднимался обратно по лестнице в квартиру, неся его на руках. Лифт, черт бы его побрал, был поставлен на ремонт. Чонгук повернулся лицом к вампиру и носом уткнулся в вырез рубашки, шумно начиная дышать через рот. Раздавались страшные хрипы, и Тэхён гладил его по плечу, укрытому теплой курткой, желая расслабить напряженное тело. Чонгук отчаянно заплакал, и его боль отразилась на Тэхёне. — Я так хотел, Тэ, — невнятно пробормотал он сквозь нескончаемые всхлипы, но Тэхён его понял. Не мог не понять. — Я просто хотел… — Я знаю, маленький мой, — вампир поцеловал его в подставленную щеку и прижался к ней, прислушиваясь к судорожному дыханию. Главное, что он дышал. — Я все знаю. А после у Чонгука началась депрессия. Так как опухоль к тому моменту, как ее обнаружили, уже превышала все допустимые размеры, ее не могли прооперировать. Оставалось лишь несколько вариантов, способных продлить жизнь хотя бы ненадолго: лучевая и химиотерапия. Стоило это безумных денег, которых у Чонгука, в силу его обстоятельств, не было. Тэхён готов был заплатить за все сам, но его остановил обвиняющий взгляд Чонгука и резкие слова о том, что это все равно не поможет. Побочные эффекты от этого могли посоревноваться с эффектом от неминуемой смерти — Чонгуку не приходилось особо выбирать. Он сразу же написал отказ. Тэхён умолял его передумать и попытаться сделать все возможное, но… Чонгук даже не дал себе шанса, изначально поставив крест не только на лечении, но и на своей жизни. Однако он, как никто другой, знал, что в его случае что-то сделать было просто невозможно. Химия без должной операции не значила ровным счетом ничего, а у него была не та стадия, чтобы довольствоваться малым и верить в то, что его все обойдет стороной. Если бы он только понял раньше, если бы обратил внимание на свое здоровье… но время было невозвратимо упущено, и теперь даже не шло — летело с немыслимой скоростью. Рак очень быстро его «сожрал». Онколог, к которому его направили еще в самом начале, лишь тяжело смотрел то на него, то на бумагу с отказом от лечения и госпитализации, и Чонгук стойко это вынес, сидя напротив с каменным выражением лица. Внутри — все горело и разливалось пламенем. Решение, как бы то ни было, не далось ему легко. Он знал, что он делал. Единственное, что он попросил для себя, это выписать обезболивающие, потому что тогда он только начал перебиваться Кеторолом, Кетопрофеном, Нимесилом и прочими прелестями фармакологической промышленности, которые отпускались без рецепта. Но Чонгук понимал: долго на них он бы не протянул, потому что его неизбежно ждали метастазы, а вслед за ними — нестерпимые боли. Их можно было притупить до самого конца. Но только притупить. Очень скоро слабых препаратов ему перестало хватать. Он не спешил переходить на инъекции, сопротивляясь этому до последнего и продолжая терпеть, но и таблетки Тэхёну приходилось скармливать ему чуть ли не силой: настолько порой Чонгук вел себя как ребенок, отказываясь глотать «горькие пилюли». Конечно, они ему не нравились. Он чувствовал себя из-за них плохо, но из двух зол выбирал меньшее. Тошнота, переходящая во рвоту, постоянная сонливость, заторможенность, спутанность сознания, будто он неделями беспробудно пил, стали его постоянными спутницами. Трамадол хоть и избавлял от боли, но отравлял его организм даже больше, чем разрастающийся рак. Чонгук много спал. Не без помощи препаратов, но он практически не вылезал из постели, а если и делал это, то перебирался в нагретое местечко на кресле, засыпая там, за что Тэхён его постоянно журил, но больше не предпринимал попыток перенести обратно: нравится — пусть делает. Хотя бы это Чонгук смог отстоять. Каждый его подъем сопровождался мучениями, и Тэхён лишний раз старался его не будить. Лежал рядом, пальцами перебирая сухие прядки волос, которые Чонгук, отказавшись от химии, сумел сохранить. Тэхён беспокоился о нем, и ему не нравилось, что Чонгук раз за разом отказывался есть, жалуясь на постоянную тошноту, и все больше времени пропадал либо в прострации, смотря в одну точку, либо во сне, где было спокойнее и его не преследовали боли. Сначала Тэхён думал, что это все — последствия обезболивающих, которые перестали быть легкими и уже начали нести в себе серьезную угрозу. Но чем больше Чонгук молчал, чем больше он проваливался в тяжелый глубокий сон, чем больше отказывался покидать пределы комнаты, тем сильнее у Тэхёна закрадывались сомнения, что дело было далеко не в страшных таблетках, хоть и при их участии. Смутная тревога била колоколом, но Тэхён снова пустил все на самотек: он просто не мог тронуть Чонгука, когда тот был таким. Как он мог, когда его Чонгук-и мучился из-за сильных болей, и единственное освобождение находил где-то на подкорках своего сознания? Однако из раза в раз наблюдать отвернутую от себя спину, спящую или пребывающую в своем мире, становилось сложнее. Тем утром Чонгук впервые за долгое время проснулся в хорошем настроении. В настолько хорошем, что принялся покрывать поцелуями щеку Тэхёна, спускаясь по острой линии челюсти и еще ниже — к шее. Чонгук знал, что именно это место на теле вампира было его чуть ли не самой уязвимой точкой, но Тэхён, даже будучи во сне, открыто дозволял исследовать изгиб своего плеча. Нежные поцелуи легли на холодную кожу, и Чонгук почувствовал, как Тэхёна всего дернуло, прежде чем он открыл глаза, в мгновение переводя испуганный взгляд на то место, где обычно спал Чонгук. После, он сменился на ставшую уже привычной нежность, и Чонгук растянул губы в теплой легкой улыбке, носом уткнувшись куда-то в область ключицы. Тэхён глубоко вздохнул и положил ладонь на его затылок, притянув к себе. — Я скучал, — прошептал он с затаенной болью, но Чонгук все понял. Скучал по тому, как когда-то у нас было. Хоть и немного. Он поднял голову, посмотрев так проникновенно в слезящиеся глаза вампира, что у обоих все сжалось внутри с невероятной силой. В этих нескольких словах крылось все. Вся та разъедающая тоска, не дающая ни покоя, ни утешения; все те муки, которые они оба пережили; все то сокровенное, что им удалось сохранить и пронести вслед за собой. — Я тоже, — тихое признание, но громких слов им больше и не нужно было. Чонгук не мог контролировать то, что происходило с ним, но сегодня ему и вправду стало лучше. Хоть и безумно хотелось лечь спать обратно. Но еще больше — провести немного времени с Тэхёном, который сделал для него слишком многое, чтобы он смог когда-нибудь расплатиться за это. Единственное, чего ждал сам Тэхён, так это решения об обращении, которое могло спасти их обоих от неминуемой боли, поджидающей их впереди. Чонгук даже не думал об этом, выбросив из головы. Ему до простого хотелось тепла и объятий, хотелось, чтобы кто-то был рядом с ним, хотелось умирать не в одиночестве. — Хочешь чего-нибудь? — с надеждой в голосе спросил Тэхён, прервав тишину их размеренного утра. Наклонил голову, чтобы мимолетно прикоснуться губами ко лбу Чонгука, и носом потереться о его щеку. Тэхёну было грустно, что легкая припухлость на щеках исчезла, не оставив и следа, и вместо нее на лице Чонгука начали остро выступать скулы, обрамленные тонкой кожей. Не скелет, но он был близок к этому. Тэхён каждый раз уговаривал его съесть хоть что-нибудь, и каждый раз получал отказ. Зачастую Чонгук забывал пить даже воду, и это было очень плохо, но Тэхён не хотел заставлять его силой — только лаской и долгими уговорами. Терпения у него, к счастью, было полно. Иногда Чонгук поддавался и съедал хотя бы пару ложек. За это получал настолько теплую улыбку и яркий блестящий взгляд, что становилось немного не по себе из-за своего же поведения. Но он ничего не мог с этим сделать. — А ты можешь… — неуверенно начал Чонгук, сжав левую руку, лежащую на груди Тэхёна, в кулак. — Ты можешь приготовить тот суп, который, — мы ели на нашем втором свидании до того, как все пошло под откос, — мне тогда очень понравился… из красной рыбы? — и, немного подумав, добавил. — Пожалуйста. — Конечно, — Тэхён закивал головой как болванчик, кладя свою ладонь на кулачок. Погладил острые костяшки, хотя у самого все металось внутри. — Конечно я могу, Чонгук-и, — радостно повторил он. — Я в магазин туда и обратно, хорошо? — мгновенно подскочил с кровати, на ходу начиная натягивать на себя брюки и теплый свитер. Было уже начало зимы. Чонгук с затаенной болью в глазах наблюдал за его счастливым мельтешением. Порой Тэхён казался ему человеком, у которого совсем-совсем не было детства. Который не познал тепла и любви, но вместо того, чтобы обозлиться на весь мир за это, наоборот, растрачивал свою накопленную за века нежность. Не на всех — только на Чонгука. В те нередкие вечера, когда они много разговаривали обо всем и ни о чем, Чонгук испытывал щемящее чувство благодарности вперемешку с только начинающей давать ростки любовью. Он боялся перепутать все то, что творилось у него внутри по отношению к Тэхёну, но нужно было признать: у них было слишком мало времени для того, чтобы прийти к этому правильно, нормально, но так, наверное, было даже лучше. Спонтанно разгорелись только для того, чтобы так же быстро сгореть. Иногда Чонгук чувствовал жалость. Не к себе — к Тэхёну. Он обрекал вампира на дальнейшее существование без него самого, и от этого становилось так невыносимо. Но он не мог поступить по-другому: что-то внутри сжималось при мысли о том, чтобы подвергнуться таинству обращения. Что-то кричало: «Не смей! Доживи свой срок! Не иди против своей же природы!» И Чонгук слушался этот зов, он знал, что так и должно быть, что судьба-злодейка, в которую он никогда раньше не верил, решила все за них с Тэхёном. И захотела она только одного: чтобы они остались порознь. Если вообще остались. Чонгук повернул голову к окну, слегка потянувшись. Сквозь щель между краями темных штор виднелась белоснежная улица, и в горле застыл комок, потому что Чонгук знал: это был его последний первый снег. И он даже не мог выйти, чтобы напоследок ощутить морозную свежесть, способную пробрать до костей. Он любил зиму. Горькая печаль затопила сердце, и он тихо произнес: — Тэ, надень ботинки потеплее, — попросил, хоть вампиры и не болели. — На улице выпал снег. Тэхён вышел из ванной, где потерял второй носок, и вопросительно уставился на Чонгука, прежде чем перевести взгляд на окно, за которым притаилась искрящаяся красота. Он тут же подошел, раскрывая шторы до конца и впуская в тусклую комнату яркий белый свет, чуть ли не слепящий глаза. Чонгук резко проморгался и отвернулся, словив приступ удушающей тошноты. Поднес руку к подбородку, пытаясь прокашляться, и Тэхён тут же оказался рядом, подставляя небольшую емкость для Чонгука. В нее полетели сгустки крови, и Тэхён ничего не мог сделать с собой, кроме как отвернуться, лишь бы не видеть эту страшную для себя картину. Рук не убрал, второй зачесывая влажные волосы Чонгука назад, чтобы не мешались. Когда все прошло, он поставил миску на пол, обещая самому себе, что уберет позже, и внимательно посмотрел на Чонгука, в усталости прикрывшего глаза. Тонкая струйка крови текла по его губе, и Тэхён утер ее пальцем. Чонгук выглядел слишком изможденным для человека, который совсем недавно проснулся. — Пойдешь в кресло? — предложил Тэхён удрученным голосом, в мгновение посерев. — Угу, — тихое мычание. Вампир поднял его на ноги с кровати, обхватив за предплечья, но дальше Чонгук решил идти сам, найдя в себе силы хотя бы для этого. Тэхён тенью проследовал за ним, следя, чтобы не упал: из-за слабости можно было ожидать всего. Чонгук прилег на кресло, прижав колени к груди. Голову откинул набок — туда, где лежала самая мягкая подушка. Тэхён заботливо ее поправил и накрыл сонно хлопающего ресницами Чонгука пледом. Тоска, поселившаяся в его груди, сжирала не слабее болезни Чонгука. Он не знал, откуда у него были силы безвольно наблюдать за тем, как его любимый медленно и мучительно умирал. — Я скоро вернусь, — прошептал, обращая на себя внимание. — Потерпишь? Чонгук боялся сказать, что на самом деле уже перехотел этот дурацкий суп. Но расстраивать Тэхёна не хотелось тоже, поэтому он слегка кивнул, прикрыв глаза и почувствовав мимолетное прикосновение холодных пальцев под подбородком. Тэхён всегда перед уходом проверял его пульс, удары которого методично отдавались по приложенной конечности. Говорил, что почувствовал бы заранее, если бы что-то было не так. Тэхён нахмурился, прижимая руку сильнее, и Чонгук раскрыл глаза, вопросительно на него посмотрев. — Ничего страшного, — пробормотал вампир. — Просто очень слабый. Конечно, он слабый. Я умираю, Тэ. Прекрати смотреть на меня побитым щенком. Чонгук лишь еле ощутимо провел носом по чужой кисти, слегка наклонив голову вбок, и произнес: — Иди. Со мной все будет в порядке. Тэхён, нехотя, отошел к двери. Когда вернулся домой, подгоняемый собственными тревожными мыслями, то нашел Чонгука там же, где и оставил. Тот тихо сопел, и его грудь равномерно вздымалась, укрытая теплым пледом. Камень свалился с плеч, и Тэхён бросил пакеты с продуктами прямо на пол, рвано выдыхая. Каждый раз оставлять Чонгука одного было для него сродни пытки. Он боялся, что это будет последний. Последний, когда он видел его живого и почти здорового. Чонгук проснулся от осторожных поглаживаний по плечу и сонно причмокнул губами. Тэхён тут же клюнул его поцелуем в нос, заставив поморщиться, и мягко улыбнулся. — Пора вставать, спящая красавица, — сладким тоном. — Еще пять минут, мам, — заканючил Чонгук, но сам протянул руки вверх, чтобы его подняли за них, как маленького. Что ж, Тэхёну это было только в радость, и он наклонился, положив чужие ладони себе на плечи, а свои же прислонил к тонкой талии, не гнушаясь пожамкать такого тепленького и разнеженного Чонгука сквозь ткань домашней футболки. Тот лишь отзывчиво заулыбался и, отстранившись, уверенно потопал в сторону кухни, откуда уже доносился запах приготовленной еды. Тэхён успел накрыть на стол, и тарелки с супом выглядели весьма заманчиво. Чонгук неожиданно для самого себя осознал, что был ужасно голоден. Они ели не быстро. Тэхён — просто за компанию, а сам Чонгук еле перебирал ложкой, растягивая удовольствие. Вкус напоминал ему время, которое было безвозвратно утрачено. Хотелось обратно — в момент свидания, которое казалось теперь таким далеким и необъятным. Чонгук заметно погрустнел, отставив столовые приборы в сторону. — Не вкусно? — тревожно спросил вампир, поглядывая из-под прикрывшей глаза челки. — Очень вкусно! — встрепенулся Чонгук. — Я просто… наелся. Тэхён устало посмотрел на его почти полную тарелку и кивнул, смирившись. Поднялся из-за стола, чтобы все убрать, но Чонгук одернул его, собираясь сделать все самостоятельно, чтобы было по-честному. Посуду он мыл в томительном молчании, пока вампир смотрел на его согнутую исхудавшую спину, и все-таки произнес то, что так долго его мучило. — Рождество уже скоро, да? — обреченно. Тэхён перевел взгляд на висевший на стене маленький календарик. У Чонгука появилась недавняя привычка: зачеркивать красным крестиком прожитые дни. Выглядело удручающе и, откровенно, мозолило глаза, поэтому Тэхён редко смотрел в ту сторону, предпочитая игнорировать внезапный отсчет до неминуемого. Чонгук сам обозначил себе срок, и болезнь точно подстроилась под него. — Да, Чонгук-и, — все же согласился, обратив внимание на стоящего напротив парня. — Совсем скоро. И, немного подумав, добавил: — Ты хочешь украсить квартиру? Чонгук посмотрел на него с затаенной болью. — Не думаю, что в этом есть смысл, — потому что я уйду раньше. — Это уже не праздник. По крайней мере, не для меня. Душа Тэхёна осела где-то в его ногах. Это была стадия принятия.

ххх

Метастазы, поразившие тело Чонгука, ускорили его выгорание. Он ждал этого, но не думал, что это произойдет так внезапно и больно. Невыносимо. Его всего выкручивало, и он даже не мог подняться самостоятельно на ноги, будто те совсем перестали его слушаться. Когда он впервые осознал, что не мог ими пошевелить, его захватил острый приступ паники, и он затрясся, начав беззвучно плакать. Тэхён, чей вампирский слух был острым, в мгновение подорвался, нависая над ним и спрашивая, что случилось. Ничего. Совсем ничего. Его много рвало. Кровью, желчью, какими-то сгустками. Он не ел и изредка пил, когда Тэхён подносил к его иссохшим губам трубочку, потому что простой чашкой он бы весь облился и по итогу закашлялся, выплюнув все обратно: болезнь не оставляла ему шансов. Все его дни слились в один нескончаемый, где он просыпался от боли и засыпал с нею же, отказываясь переходить на опиоидные препараты, потому что знал: это бы была его точка невозврата. Но простые анальгетики уже перестали справляться и прикрывать завесой тайну его саморазрушения. Он умирал очень быстро. Может, ему так казалось, может, время наоборот текло слишком медленно, чтобы он мог его осознать. Когда приходил в себя хоть на немного, Тэхён тут же оказывался рядом, не собираясь от него отказываться. Окружал заботой и теплом, хоть сам это тепло потерял уже очень давно. И горькие слезы наворачивались на глаза, потому что Тэ, его Тэ, этого всего не заслужил — всех этих мучений, которые преподнес ему Чонгук вместе с собой. И так хотелось отвратить его от себя, так хотелось, чтобы он ушел и не видел этого, не переживал это вместе с ним. Черт, он даже в туалет без его помощи не мог сходить и клялся самому себе, что лучше умрет, чем станет ходить под себя — его одолевала боязнь превратиться в «овоща». В тех самых пациентов с последней койки. Последней, потому что одной ногой они уже были в совершенно ином месте. Он не хотел, чтобы Тэхён видел его таким. Он хотел, чтобы Тэхён его запомнил другим: довольным и улыбающимся. С легкими морщинками вокруг глаз, которые светились огоньком, когда были чем-то увлечены. Заинтересованно что-то повествующим, любящим поспорить и острым на язык. Озорным, игривым. Смеющимся из-за собственных шуток. Нахмурившимся и задумчивым, когда что-то шло не так. Серьезным, упертым. Стойко доказывающим свое. Любящим себя, свою работу и свою жизнь. Счастливым. Чтобы Тэхён запомнил Чонгука таким, каким он был совсем недавно. Под вечер его разбудил легкий поцелуй в скулу. Разметавшиеся по подушке волосы мягко завели за ухо и пощекотали под подбородком. Чонгук вяло отмахнулся, уткнувшись носом в нагретую ткань, но Тэхён от него не отставал, заставляя нехотя проснуться. Навалился сверху, просунув руки под футболку, и потрогал за ребра. Чонгук постарался отстраниться от навязчивых движений, но все же сдался, раскрыв уставшие болезненные глаза. Повернулся к Тэхёну лицом, когда тот перевалился набок, и прижался к его груди, на которой красовалась нарядная рубашка: вампир давно таких не надевал за ненадобностью. — Ты куда-то уходишь? — безнадега сквозила в его слабом голосе, и он макушкой сильнее зарылся в крепкое тело, лежащее рядом с ним на кровати. — Это хорошо… Хорошо, что уходишь. — Не говори глупостей, — возразил Тэхён, оставив поцелуй в волосах. — Поехали со мной. — Мне нельзя, — Чонгук поежился. — Там холодно, сыро, и я… — не хочу всего этого. — Тшш, — вампир успокаивающе провел рукой снизу вверх и обратно по его предплечью и переплел пальцы. Кисть Чонгука была такой же холодной, как и его, и контраста между ними больше не создавалось. — Я созвонился с врачом, и он разрешил… — сказал, что терять все равно было нечего. — Что разрешил? — все еще незаинтересованно. Спать хотелось сильнее. — Собирайся, и узнаешь. — Я не могу, — воспротивился. — Все ты можешь, — Тэхён поцеловал его в лоб, прежде чем отстраниться. — Давай-давай, — похлопал по оголенной пояснице, поднявшись. Вампир заранее приготовил для него одежду, выудив ту откуда-то из шкафа, отгладил и теперь пытался заставить надеть. Чонгуку хватило сил лишь на то, чтобы сесть на постели, сонно озираясь на суетящегося вокруг него Тэхёна. Тот выглядел слишком взбудораженным и радостным, и Чонгуку это не нравилось, потому что его настроения он не разделял. Хотелось забыться сном, но Тэхён не давал: сам снял с него домашнюю футболку и сам же натянул классическую белую рубашку, оставляя несколько верхних пуговиц раскрытыми. Затем дошел и до пижамных штанов, заменив их на брюки, и Чонгук чувствовал себя слишком неуютно, потому что не мог толком подняться, чтобы продеть ноги сквозь штанины брюк самому. Тэхёну приходилось поддерживать его за поясницу. Когда Чонгук, почти полностью одетый, уселся обратно на кровать, Тэхён присел перед ним на колени и принялся надевать на его ступни носки. — Мне так стыдно, — прошептал, отведя взгляд в сторону. Тэхён приподнялся и прижался губами к бледному лбу, руками обхватив Чонгука за затылок. — Все хорошо, маленький мой. Я просто помогаю. Чонгук шумно задышал ему в шею. Тэхён закутал его в куртку и несколько слоев вязаного шарфа, на голову натянул большую шапку, и парень в его руках начал напоминать огромного насупленного пингвина. Им предстояло пройти всего лишь пару метров до машины, но Тэхён решил перестраховаться. Когда с ботинками было покончено, Тэхён обвел Чонгука довольным взглядом, но все же неуверенно спросил: — Ты… ты встанешь? Чонгук попробовал, поставив ладони на кровать, и перенес на них весь свой вес, с одышкой начиная подниматься с постели. Ноги подкосились, и он бы упал лицом вперед, если бы Тэхён не подхватил его, крепко обняв. Они поняли друг друга без слов. Чтобы Чонгук не чувствовал себя еще более подавленным и беспомощным, Тэхён переложил его правую руку себе на шею и завел за плечо. Пальцы цепко сжались на нем, и вампир ощутил тяжесть чужого тела на себе: Чонгук еле-еле переставлял ногами, и из комнаты в коридор они добрались за долгие пять минут. Там же Чонгук свалился на пуфик, прижав ладони к лицу. Отвернулся. Чтобы Тэхён не видел его слез, полных жалости к самому себе. — Куда ты меня тащишь? — спросил сдавленно. — Я не хочу, Тэ. Тэхён мягко на него посмотрел, и его глаза продолжили гореть. — Я же говорил, что не люблю сидеть дома, — Чонгук бы горько рассмеялся, если бы у него нашлись для этого силы. По итогу Тэхён только и делал, что проводил вместе с ним целые недели в заточении. — Поэтому пойдем, тебе понравится. Я обещаю. Обещает. Чонгук устало выдохнул, согласившись. Лифт не работал уже давно, закрытый на ремонт, и на лестнице Тэхён, не выдержав, подхватил его на руки, несмотря на вялое сопротивление. Так и донес до машины, поставив на землю только тогда, когда нужно было открыть двери. Он посадил Чонгука на переднее сидение, наклонившись, чтобы пристегнуть, и Чонгук устало откинул голову на спинку, прикрыв глаза. Картина до боли знакомая еще с того времени, как Тэхён забирал его с работы, увозя домой и оставаясь там с ним же. Вампир растянул губы в полуулыбке, трепетно проведя рукой по острой щеке. Чонгук поморщился из-за холодного прикосновения, но не отпрянул. После Тэхён запрыгнул на водительское место, вспомнив о печке и включив и ее, чтобы машина прогрелась, и Чонгук не успел простыть. В его состоянии было очень легко разболеться еще больше. Ехали они недолго, и Чонгук успел немного подремать, прежде чем машина затормозила перед пустырем, на котором восседал темный особняк. Грозной фигурой посреди пустоты он стоял, окруженный лишь массивными воротами, и Чонгуку только оставалось гадать, сколько веков назад было возведено это величественное здание. — Это твой?.. — спросил парень, заглянув в окно. Дом почему-то привлекал его взгляд, хоть и казался нелюдимым. Как и сам Тэхён. — Мой, — подтвердил Тэхён. Выйдя из машины, подал Чонгуку руку, как когда-то давно, и они медленным шагом пошли по тропинке, прямо к приоткрытым воротам, за которыми не оказалось ничего. Чонгук ожидал увидеть роскошные фонтаны или же дорогое убранство, но внутренний двор был таким же пустырем, как и все остальное вокруг: здесь не росло даже редкой травинки. — Почему ты не ухаживаешь за садом? — все же поинтересовался Чонгук. Ему стало неуютно из-за общей увядающей картины этого места, и он зябко поежился. — Зима на дворе, — отмахнулся Тэхён, не задумываясь о состоянии своего жилища всерьез. — Да и не мое это, пусть будет так. — Я бы хотел здесь что-то посадить, — Чонгук крепче сжал ладонь, с силой тянущую его за собой. Тэхён буквально тащил его, слишком немощного, на себе. — Он весь в твоем распоряжении. — Это… здорово… — вяло пробормотал. Тэхён своим ключом отпер тяжелые двери и раскрыл их, пропустив Чонгука вперед себя. Он мягко подталкивал его в спину, поощряя делать небольшие шаги самому, и Чонгук искренне пытался, превозмогая боль. Сегодня он вколол себе лошадиную дозу анальгетиков, и, если бы они не справились, он бы больше не стал терпеть. Выписанный онкологом Морфин покоился на полках, до этого не тронутый. Чонгук не знал, что Тэхён взял ампулы с собой, потому что чувствовал. И боялся не успеть. Гостиная озарилась светом сотен огоньков, развешанных по стенам. Разожженный камин дарил тепло, и сверху над каменной полкой висел рождественский венок с четырьмя свечами. На полу лежали темно-красные ковры в цвет диванам, стоящим по углам, но больше всего Чонгука впечатлило не это. — Рождество в этом году наступило совсем рано, — тихо проговорил Тэхён, подкрадываясь со спины. Роскошная ель, высотой чуть ли не до потолка. Алые шары были развешаны то тут, то там, мешаясь вместе с причудливыми фигурками ангелочков. Звезды мерцали в полумраке, маленькие лампочки покоились на широких ветвях, и сама ель будто сверкала. На всю гостиную раздавался ее терпкий аромат, заполняющий сгорающие легкие Чонгука. Он завороженно смотрел на все это, пока Тэхён смотрел на него, не отрывая взгляда. Послышался тихий всхлип, и Чонгук зашмыгал носом. — Спасибо. Он обнял себя за плечи. — Спасибо, Тэ. И в этом спасибо крылось все, если не больше. — Тише-тише, — Тэхён сам подошел к нему, обняв и притянув за дрожащие плечи к себе. — Сегодня праздник, ну? — произнес вкрадчиво. — Никаких слез, слышишь? Чонгук на надрыве хихикнул, закивав, и спрятал лицо в его шее, потираясь носом. А после отстранился, прижав свои сухие потрескавшиеся губы к губам Тэхёна, и утянул его в трепетный поцелуй. Щемящий, неспокойный и горько-соленый, потому что Чонгук продолжил плакать, как бы Тэхён ни старался стереть влагу с его щек. Парень перешел с поцелуями по всему лицу, дрожащие руки положил на острый подбородок. Целовал в уголок губ, в кончик носа, в маленькую родинку под глазом, тихо всхлипывая. В лоб его поцеловал уже сам Тэхён, остановив порывистые движения. — Это еще не все, — прошептал на ухо, посмотрев Чонгуку куда-то за спину. Он резко обернулся, услышав чье-то копошение позади себя. — С Рождеством, Чонгук-и. И радостное удивление вспыхнуло на его лице. — Богом! — вскрикнул. — Но как?.. Если бы мог, он бы подорвался на месте, кинувшись обниматься, но Богом сделал это первее, появившись из-за широкой ели. Видимо, он прятался там все время, ожидая правильного момента. — Как ты здесь? — неверяще спросил Чонгук, переведя взгляд с него на Тэхёна и обратно. С Богомом они все это время не переставали общаться, но в силу своей занятости тот редко навещал Чонгука, зато постоянно держал связь на расстоянии, рассказывая, как обстояли дела в музее и их отделении. Без Чонгука совсем тяжко стало — он этого не стал скрывать. Работать было некому, туда понабрали каких-то юнцов, которым бы еще опыта обрести, а не растрачивать себя попусту на месте Чонгука. Тот, слушая рассказы Богома долгими вечерами, лишь мягко журил его, говоря, что он просто предвзято относится ко всем, потому что привык работать с самим Чонгуком и еще одним их сменщиком. Как же он скучал по той жизни, оставшейся позади. — Тэхён пригласил меня, — Богом мягко улыбнулся, взяв Чонгука за руки и скрепив их ладони. Повел его в сторону диванов, и Чонгук только сейчас заметил красиво накрытый стол, переполненный всякими блюдами: салатами, мясом, рыбой… ему не хотелось есть, больше одолевала дурманящая тошнота, но он все же поклевал что-то за компанию, хотя сам не отводил взгляда от рождественской ели, которую Тэхён украсил специально для него. Сколько всего Тэхён сделал для него, чтобы по итогу остаться ни с чем?.. Они втроем много разговаривали обо всем и ни о чем, толкали тосты, слушали музыку и просто праздновали, наслаждаясь приятным временем. Тихое спокойствие ненадолго посетило нелюдимый особняк, как и в душе Тэхёна поселился Чонгук, не пообещав остаться. Время текло размеренно, Чонгук больше предпочитал отмалчиваться, пока Богом и Тэ спорили о чем-то на фоне, и он просто задумчиво глядел на них. Тоска таилась в его сердце, и он понял, что хотел бы остаться здесь, в эту самую минуту, навсегда. Он незаметно для остальных включил экран своего телефона и понял, что до Рождества оставалось еще десять долгих дней. Скупое счастье переполнило его, несмотря ни на что. Он знал, что видел Богома в последний раз, и Богом знал это тоже. Уже поздно вечером, когда ему нужно было уходить, он долго не отлипал от Чонгука, продолжая трогать его, чтобы удостовериться, что тот все еще жив, но совсем не здоров. На прощание так сильно обнял его, что чуть не переломал все ребра, и Чонгук задушенно похлопал его по спине, желая ослабить хватку. Богом только ближе прижался и шумно задышал, сдерживая слезы. Предупреждающий взгляд Тэхёна, стоящего за спиной Чонгука и смотрящего прямо на Богома, кричал громче любых слов: не стоило портить момент и омрачать их маленький праздник ненужными слезами. Богом тяжело выдохнул. — Ты береги себя, хорошо? — все же прошептал парень на ухо, и Чонгук весь сжался, закивав. — Что бы ни случилось, Чонгук. Береги себя. — И ты себя. Не дай в мое отсутствие развалить наше отделение, — отшутился напоследок. Они попрощались. Уже насовсем. Чонгук жалостливо обернулся к Тэхёну, когда захлопнулась дверь, и тот без слов положил ладонь на его талию, помогая сесть обратно на диван, чтобы Чонгук смог немного отдохнуть от насыщенного вечера. А сам же принялся спешно убирать тарелки с оставшейся едой, перебегая со смежной кухни в гостиную и обратно и изредка кидая тревожные взгляды в сторону заснувшего парня. Чонгук, убаюканный, успел задремать, но его разбудил шум воды, льющейся из-под крана, и он, превозмогая боль, все же встал на ноги, по стеночке начав перемещаться в сторону кухни. Он прислонился к дверному косяку, наблюдая за суетящейся спиной Тэхёна, начавшего перемывать посуду. В мгновение он почувствовал что-то. Оно переполнило его сердце, и он, не выдержав, изо всех сил подорвался к Тэхёну, обняв его за спину. Держался словно за спасательный круг, коим вампир для него и являлся. Тэхён замер на мгновение, напрягшись, когда почувствовал, как чужая голова тычется ему меж лопаток. Тихо выдохнул, не решаясь обернуться. Положил свои ладони поверх вцепившихся в него рук и не желающих отпускать. — У меня давно не было такого хорошего Рождества, Чонгук-и, — признался еле слышно. — Спасибо тебе. Чонгук зажмурил глаза, пряча лицо в рубашке. Смял ее сжавшимися кулачками и невольно задрожал. Ничего не ответил. На фоне играла какая-то старая песня Ника Кейва, которую Тэхён поставил еще в начале их маленького торжества. Вместо современных музыкальных установок у него была лишь проверенная временем пластинка. Звук казался искаженным и слегка приглушенным, но не менее прекрасным. Чонгук начал покачиваться в такт мелодии, слушая расплывчатый текст о детях, которые сели на поезд, но так и не смогли уехать. Тэхён развернулся в его объятиях и опустил руки на тонкую талию. Прощупал сквозь ткань рубашки выступающие ребра и горько усмехнулся, прикрыв глаза. Чонгук уложил руки на его плечи, скрепив их в замок за шеей, и расслабился, почувствовав опустившийся на его голову подбородок. Детский хор что-то пел за их спинами, но они уже не следили за текстом, погрузившись в трепетную тишину. Их мимолетное счастье ускользало песком по пальцам, и Чонгуку так не хотелось это все терять. Тэхёну не хотелось терять Чонгука. Они начали раскачиваться из стороны в сторону, кружась по кухне, и Тэхён подхватил его, когда ноги совсем ослабли. Чонгук оперся о его плечи, навалившись всем телом, но так и не прекратил напевать мелодию над ухом, опаляя своим дыханием. — Эй, паровозик! Подожди меня! Тэхён весь сжался и крепко-крепко обнял Чонгука. — Я был закован в цепи, но теперь я свободен. Боялся отпустить. — Я застрял здесь. Неужели ты не видишь? Видел. Он все видел. — Я застрял в этом процессе ликвидации. — Пожалуйста, останься со мной, — судорожно зашептал Тэхён, и его ладонь зарылась в волосах Чонгука, а он сам прижался носом к дернувшейся шее. — Пожалуйста, — поцелуй на коже, прямо в сонную артерию. — Пожалуйста, Чонгук-и, — на надрыве. — Я не смогу без тебя, — клыки непроизвольно удлинились, и Тэхён, гонимый чувствами, не мог с этим справиться. Даже не пытался. — Ты же моё— Чонгук мягко отстранился от него, заглянув в подернутые дымкой глаза. И так много всего было в его взгляде. Трепетного и нежного. Тихо допел: — А поезд еще даже не тронулся… Тэхён горько заплакал.

ххх

Через несколько дней Чонгуку стало хуже. Намного — не то слово. Боли были настолько сильными, что при любом прикосновении он вздрагивал и начинал жалобно стонать, дергаясь и извиваясь, чтобы уйти от источника этой самой боли. Легче было уйти просто из жизни. Он знал, что его собственный организм держался лишь на каком-то остаточном энтузиазме, тем самым продлевая страшные мучения. Хотелось прекратить все сейчас и сразу. Обрубить на корню. Трамадол в комбинации с другими анальгетиками перестал действовать, на самом деле, уже очень давно, но, как и любил говорить Тэхён: Чонгук был бойцом. Оттого и терпел, не желая становиться болевым наркоманом. Терпел долго — его порог зашкаливал. Но даже его можно было сломить. Считалось, что онкологические боли — самые сильные и мучительные. Они сжирали человека изнутри. С ними не могло справиться практически ничего, не считая опиоидных препаратов, но и те назначали в самый последний момент, чтобы умирающий человек страдал не так сильно. Чтобы ушел, забывшись в томительном дурманящем сне. Чонгук до последнего не хотел себе такой участи: что угодно, но только не это. Это было ниже его принципов, которые он желал сохранить с собой до самого конца. Для чего и зачем?.. За что он держался?.. Черт его знает, он всегда поступал так, как хотел, пусть порою это было бессмысленно, глупо и даже безрассудно. Но в ту ночь все изменилось: и для него, и для Тэхёна. Потому что в ту ночь стало слишком плохо. Настолько, что Чонгук вынырнул из тяжелого сна с рваным криком, скрутившись пополам на постели. Он прижал сжатые кулаки к груди, и ногти больно впились в дрожащие ладони, но эта боль была ничем по сравнению с той, которая разрывала его изнутри. В этот момент он так отчаянно сильно желал умереть, что сделал бы все для того, чтобы это, наконец, случилось, и он перестал чудовищно сгорать. Тэхён подорвался следом, в мгновение нависнув над ним, лежащим на правом боку. Дотронулся к предплечью, чтобы перевернуть Чонгука на спину, но тот жалостливо замычал, помотал головой на подушке, отказываясь, и Тэхён спешно убрал руку, боясь навредить еще больше. В той позе, в которой находился Чонгук, ему было удобнее всего, но Тэхён боялся, что он просто задохнулся бы из-за того, с какой силой сжался. — Где? Где болит? — отчаянно зашептал вампир, зарывшись рукой во влажных волосах. Испарина покрыла лоб Чонгука, не перестающего содрогаться и скулить. — Маленький мой… Тэхёна внезапно охватило ощущение, что он начал стремительно падать с обрыва. Прямо в пустоту. Все тело закоченело, хоть он и не был мертвецом, и он не мог пошевелить руками и ногами, как будто они не принадлежали ему. Появилось стойкое чувство, что это он сейчас умрет. Стало невообразимо страшно. Затем начало колотиться сердце. У вампира — колотиться сердце. Быстро-быстро отдавало удары на грудную клетку. Казалось, что он не мог больше контролировать дыхание. Оно было сбивчивым, частым. Было трудно вдохнуть, перестало хватать воздуха. — Тэ— Тэхён знал, что ему сейчас нельзя было поддаваться панике, но липкий страх завладел им, заставив действовать на одних лишь инстинктах. Его звал Чонгук — и это все, что имело значение. — Я рядом, маленький мой. Он подорвался с постели прямиком к стоящему напротив комоду и достал из него белую упаковку с хранящимися в ней ампулами. Морфин. Онколог выписал их совсем недавно под личную ответственность, но сейчас просто не оставалось выбора: Тэхён не мог сложа руки следить за мучительным угасанием своего любимого. Первая ампула раскрошилась в его руках, и осколки осыпались прямо на пол, не сумев впиться в кожу вампира. Он перестал рассчитывать свою силу, потому что паника поглотила его с головой, но ему нужно было… нужно собраться. Приторный мерзкий запах неправильного лекарства осел на его руке, но у него не было времени отмыться от этого, потому что Чонгук продолжал душераздирающе стонать и звать его. Просить о помощи. Со второго раза получилось лучше, и Тэхён взял в руки заготовленный шприц, опустив иглу на дно ампулы, чтобы собрать препарат. Пальцы давно так не дрожали, и взгляд расплывался. Он не с первого раза попал крышкой по иголке: благо, что та не могла его уколоть. Больше медлить было нельзя. — Тэ, пожалуйста, пожалуйста— Чонгук бормотал что-то неразборчивое, изредка начиная звать родителей, Богома и еще с десяток незнакомых Тэхёну имен, и вампир знал, что это было очень плохо, потому что оглушенное болью сознание все-таки перестало справляться. Начало подкидывать Чонгуку призрачные образы, желая отвлечь от того, что происходило с ним на самом деле. Тэхён так и не смог сказать ему, что его мама скончалась еще несколько дней назад. Отец и сам попросил не говорить, чтобы дать сыну умереть спокойно, и Тэхён наконец-то понял, от кого, по праву, Чонгуку передалась эта непоколебимая стойкость терпеть все лишения жизни. Видимо, участь быть воином в этой беспощадной жизни текла у них в крови. От матери достался проницательный ум. С его родителями Тэхён познакомился недавно и заочно, когда Чонгук перестал совсем выходить на связь, и они забеспокоились. И мама Чонгука, пережившая несколько инсультов и будучи на смертном одре, все же нашла в себе силы сказать вампиру: — Позаботься о нашем мальчике. Я знаю, что ты можешь. Только ты. Частично парализованная и с невнятной речью, так и не услышавшая голос сына в последние минуты своей жизни. Вскоре им предстояло встретиться уже в совсем другом месте. Тогда Тэхён понял, что она раскусила его, даже не зная в лицо. И он пообещал ей. Заботиться. Он обещал и Чонгуку: не давать ему опиоидных препаратов. Но Тэхён не был человеком слова. Поэтому сейчас наклонился над извивающимся Чонгуком, положив холодную ладонь на его бедро, прикрытое кромкой домашних шорт. Легким движением задрал их и прощупал будущее место укола, но это было сложно: Чонгук вздрагивал даже от мимолетного прикосновения и пытался убрать ногу подальше, не имея возможности перевернуться. Тэхён, подумав: сейчас или никогда, резко прижал ладонь к уворачивающейся конечности, и тихое шипение резануло по его слуху, но он не остановился. Кусочек ваты, смоченный в спирте, прошелся по мягкой коже, и Тэхён, до этого никогда не ставивший уколы именно в это место, дрожащей рукой пытался найти правильный угол. Шприц отлетел в сторону, прокатившись по полу. Чонгук, превозмогая боль, схватил его за кисть изо всех сил, которые остались в его измученном теле, и посмотрел ясными чистыми глазами прямо на Тэхёна. Вампир не сразу уловил чужое шевеление губ, но когда понял… — Нет. …Чонгук был готов переломать ему руку. — Тэ— — Я не сделаю этого, — взгляд метнулся в сторону валяющегося шприца. Несколько капель Морфина успело вытечь на пол, собравшись в прозрачную лужу. — Тэ, пожалуйста, — прошептал Чонгук умоляюще. — Нет, — твердо. — Укуси… — сорвался на писк. Чонгук приподнялся ближе к нависшему над ним бледному лицу и, не отпуская чужой кисти, выдохнул прямо в губы: — Укуси меня, — попросил. — Нет. Пронзительный взгляд помутненных глаз. — Укуси, — уже приказом. Чонгук закинул ослабевшие руки вампиру на шею, заставив того навалиться на себя, однако Тэхён вовремя успел выставить локти. Чонгук оказался заключен в клетке, но на самом деле пойманным был именно Тэхён. Они оба судорожно дышали, и вампир видел эту предсмертную агонию, это безумие, которое поглотило расширившиеся зрачки Чонгука. Он уже знал: тот был одной ногой там. Оттого и просил о страшном, чего Тэхён позволить не мог. Болезненные слезы потекли по исхудавшим щекам Чонгука. — Мне так больно, Тэ, — приглушенно и со всхлипом. — Так все болит, — будто признался в тайном. Сознание скакало туда-сюда. — Тише-тише, — Тэхён провел ладонью по чужому лбу, собирая испарину. — Сейчас станет лучше, маленький мой. Сейчас все пройдет. Вампир отстранился, поднявшись на ноги и собираясь открыть уже третью ампулу, чтобы сделать этот проклятый укол, но Чонгук начал жестоко и отчаянно звать его, просить не уходить и не оставлять его одного. Казалось, что он совсем потерялся в пространстве и времени, изредка приходя в себя. В конце концов его вырвало кровью и желчью, и Тэхён подлетел к нему, бросив все, помог сесть на кровати и склонить голову вниз, чтобы не захлебнулся. Вся футболка, одеяло и прикроватный коврик оказались испачканы в чем-то гнилостном и мертвом. Чонгук закашлялся, сплевывая прямо на пол, и Тэхён отвернулся, не найдя в себе силы смотреть на это. Было не мерзко, было никак. Когда все прошло, Тэхён осторожно забрался на кровать, садясь напротив Чонгука, скрестившего ноги по-турецки и поставившего локти на колени. Пальцы затерялись в отросших волосах, и лицо было спрятано в ладонях. Чонгук шумно и глубоко дышал, пытаясь прийти в себя после приступа, но даже так слышались свисты и нездоровые хрипы всякий раз, как воздух проходил через легкие. Или их остатки. В этот самый момент он выглядел таким маленьким, хрупким и окончательно сдавшимся, что внутри у Тэхёна все скрутилось, и он тихо произнес: — Иди сюда. Распахнул руки, и Чонгук, уязвленно взглянув, подполз к нему, уткнувшись носом в шею и закрыв глаза. Тэхён обнял его крепко-крепко, вплетя пальцы в черные прядки и нежно поглаживая по голове. Чонгук продолжил горько всхлипывать в его руках, и прошло много времени, прежде чем он начал расслабляться, успокаиваясь. — Я укушу тебя, хорошо? Только один раз, — переборов себя, произнес вампир. Чонгук согласно промычал, потершись носом. Тэхён не понаслышке знал, на что способен единственный вампирский укус, за которым последовали бы еще, еще и еще, пока человек, подсев на очередную дозу, не потерял бы себя в этом всем. Вампирский яд, скапливавшийся на кончиках клыков, был силен и очень: он заставлял испытывать непередаваемое чувство эйфории, отключая все остальное сознание. Чонгук знал, что просить, потому что сильнее обезболивающего средства невозможно было и придумать, но Тэхён… он понимал, к чему это приведет. Будто им было, что терять, в самом деле. Лучше бы это был Морфин. Он пересадил Чонгука к себе на колени и отклонил его голову в сторону. Липкая грязная футболка прижалась к его груди, и он ею же вытер рот и шею парня, словно маленькому ребенку. Чонгук податливо обмяк в его руках, полностью доверившись. Тэхён потерся носом о выступающую сонную артерию, ощутив ее терпкий аромат и кислый привкус отравленной болезнью крови, и клыки блеснули в полумраке. — Ах— Прежде чем вонзиться в мягкую кожу. Тэхён крепко сцепил зубы на шее. Слезы начали застилать ему глаза. Во рту проявился вкус гнили, и его лицо скривилось в омерзении. Но он понимал, что ему нужно было это перетерпеть. Не ради себя. Внутренние инстинкты кричали сделать глоток, но он держал себя в руках, зная: нельзя. Чонгук сильно выгнулся, удерживаемый крепкой хваткой, и хрипло простонал. Глаза закатились от удовольствия, и он зашептал: — Еще. И Тэхён сильнее впился клыками, чуть ли не выдирая кусок кожи. — Пожалуйста, Тэ, еще… Но он больше не мог. Он отстранился, оставив по поцелую на колотых ранах, появившихся на шее, и обхватил Чонгука двумя руками за голову, положив большие пальцы на щеки. Те покрылись легким румянцем, будто у здорового человека. Чонгук смотрел на него с нескрываемым обожанием во взгляде и трепетно дрожал. Протянул тонкие пальцы к бледному лицу и одним движением утер оставшуюся на губах кровь. Его кровь. Тэхён замер, перестав дышать. Глаза в глаза, словно зеркальное отражение друг друга. Во рту осел привкус смерти, но это не имело значения, пока Чонгук продолжал смотреть на него так. — Я люблю тебя, — произнес он, встретив ответный загнанный взгляд. — Я так сильно люблю тебя, Тэ. Пока Чонгук продолжал жить. В ту ночь они вдвоем впервые прочувствовали умиротворение, потерянное очень давно — с момента, как Чонгук узнал о своей болезни. За это время у них накопилось много и плохих, и хороших дней, и дней, когда казалось, что они не справятся, и дней, в которые теплилась надежда. Сколько им суждено было провести вместе?.. И тот срок забрала страшная болезнь, но даже так они смогли насладиться тем, что имели, пока не становилось слишком плохо. Недуг нападал на Чонгука волнами, пытаясь затопить и без того тонущее тело. Его тянуло на самое дно, но Тэхён кидал спасательный круг, за который все же… ему не удалось схватиться. Он тихо сопел, прижавшись головой к груди вампира, и Тэхён старался даже не шевелиться, чтобы не разбудить ненароком и не повлечь за этим очередной беспощадный приступ, высасывающий все силы. Для него не было сложным находиться в статике: при большом желании он мог даже не дышать. Он и не, вместо этого отсчитывал размеренные поднятие и опускание грудной клетки Чонгука. Кожей чувствовал легкое колебание воздуха. Вдох и выдох, будто у здорового человека. Только во сне Чонгук мог так спокойно дышать, ни о чем не заботясь. Когда он начинал ворочаться или слабо мычать, Тэхён запускал руку в его волосы, перебирая пряди, и это по-странному успокаивало их обоих. Действие настолько привычное, что Чонгук его даже не замечал, предпочитая пребывать в томительном сне. Говорят, что сон лечит, но ему предстояло заснуть на всю жизнь. Чонгук спросонья дернул головой, подняв ее выше к чужому плечу, и вытянул губы, слепым котенком тычась в шею Тэхёна. Оставил по поцелую на ней и на линии челюсти, и вампир еле сдержал себя от того, чтобы самому наклонить голову и встретить податливое заспанное лицо. Чонгук неосознанно искал его даже во сне, беспомощно продолжая цепляться. — Спи, — прошептал ему Тэхён, правой рукой погладив по спине. Чонгук только ближе прильнул к нему, лежа полубоком. — Уже поздно. Чонгук раскрыл глаза и руку, до этого спрятанную между телами, положил на грудь вампира, начав выводить круги по ткани домашней белой футболки. Он все еще пытался проснуться, заторможенно двигая пальцами, пока Тэхён не поймал его за кисть, после сплетя руки. Ладонь к ладони, и вмиг стало тепло. — Я больше не хочу спать, — пробормотал Чонгук. — Уже Рождество? — задал вопрос, а сам затаил дыхание. Тэхён поджал губы, кинув быстрый взгляд на свой телефон, валяющийся где-то на кровати. — Нет, маленький, — все так же тихо произнес он. — До него еще несколько часов. Чонгук зажмурился, положив голову обратно на грудь мужчины. Обернулся к нему макушкой, спрятав загнанный взгляд. Он-то до конца не верил, что сможет дожить до этого момента, но сейчас наконец-то было спокойно. Боли, изредка возвращающиеся, переставали мучить при каждом вампирском укусе, которые дарил ему Тэхён, и, видимо, действие последнего все еще не прошло, потому что Чонгук продолжал ощущать невесомость во всем теле. Сознание плавало, заставляя развязать язык. Он всегда разговаривал после этого: много и долго, и Тэхён неизменно его слушал, в душе списывая это все на действие яда, которым он сам начал травить Чонгука. Но тот каждый раз так жалобно умолял и так сладко улыбался позже, что Тэхён просто не мог этому противостоять: он бы положил весь мир к ногам Чонгука, если бы только это было возможно. Излечить от рака было не в его силах. Да и вряд ли хоть кто-то смог бы это сделать. И Чонгук продолжал тлеть на его глазах. — Как ты обычно проводил Рождество? — внезапно спросил Чонгук, поежившись. Тэхён натянул теплый плед повыше ему на плечи и сверху положил свою руку, начав греть в своих вампирских, но все же объятиях. В последнее время Чонгук совсем превратился в мерзляка, и окна в особняке открывались лишь на проветривание. Обратно домой они оба так и не вернулись. Тэхён понял, что Чонгук спрашивал его о жизни до. И поэтому ответил: — Матушка готовила большой праздничный стол. Ты знаешь, я жил в нищете, как и вся моя семья, но именно в этот день мы могли наесться до отвала, и у нас оставалось еще на долгие недели, — с теплотой в голосе. — Я любил Рождество, — больше нет. — Потому что было тепло, весело и вкусно. Сейчас — холодно, грустно и горько. — А потом?.. — А потом я ушел, — рука, до этого поглаживающая Чонгука по плечу, замерла, и он вопросительно взглянул на Тэхёна, продолжающего смотреть куда-то вперед. — Несколько лет проработал на суднах, меня всегда привлекало море, — неожиданное признание. — И свобода. На палубе было страшно ровно настолько, насколько и невероятно. Наверное, тогда я и познал жизнь, — Чонгук кивнул головой. — Но Рождество мы тогда праздновали бурными попойками в тавернах, а после отсыпались в каюте. Чонгук хмыкнул, забавляясь. — Ты писал родителям? — ..Я не умел, — все же ответил Тэхён, стыдливо отведя глаза, но Чонгук пальцами обхватил его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — В этом нет ничего такого, Тэ, — прошептал он в наклонившиеся к нему губы. — Тогда было совсем другое время. — И все же я мог… не знаю, навестить их. Помочь хоть как-то. Я зарабатывал немного, но все же. Они приютили меня, вырастили, а я просто бросил их— Чонгук прервал его поцелуем, и Тэхён вмиг расслабился, увязнув. — Ты же пришел к ним после? — выдохнул, отстранившись. Тэхён покачал головой. — Я их не нашел. Когда окреп и смог подняться на ноги после насильственного обращения, их уже не было дома. Я так и не узнал, куда они переехали, или же их тоже унесла за собой чума. — Насильственного? — Чонгук неверяще распахнул глаза. Тэхён ни разу не рассказывал ему об этом, предпочитая отмалчиваться. Вампир прижался губами к его лбу, надолго зависнув. Собирался с силами. — Я был простым матросом, когда он появился возле нашего судна и попросил перевезти его на другой берег. В самом деле, это звучало глупо, потому что для этого могла сгодиться любая лодка, но он настоял. Я знал, что он был каким-то богачом и откинул не один мешочек с монетами нашему капитану просто потому, что мог. Мы перевезли его. И после, — затих. — За нами начала гнаться черная смерть. — Чума? — обеспокоенно уточнил Чонгук. — Я заболел самым первым, и из-за меня полегла вся команда, — согласился Тэхён, прикрыв глаза. — Мы умирали прямо на корабле, когда он снова появился перед нами. Вальяжно ходил по палубе, будто и она, и мы тоже принадлежали ему, — выплюнул с ненавистью. — На тот момент я уже знал, что он пришел по мою душу. Я сразу приглянулся ему. — Почему? — Он просто был старым, больным, обезумевшим вампиром, Чонгук-и, — обреченно. — Ему нравилось наблюдать за тем, как я выплевывал свои внутренности и купался в крови. Я умолял его не делать этого со мной. Но ему было все равно. — Ты не хотел бессмертия? — А ты хочешь? Чонгук подавленно опустил взгляд, прижавшись макушкой к неподвижной груди. Тэхён был прав: бессмертие было куда страшнее самой смерти. Долгая и неугасающая жизнь — быстро сгоревшей. Он пальцами повел вверх по плечу Тэхёна, пробежался по шее и за ухом, пытаясь разбавить сгустившуюся напряженную тишину. Умасливал вампира, как мог. Тэхён не хотел его прощать за то, что он делает с ними обоими, и Чонгук понимал, что тот имел право на злость. Он забрал у Тэхёна слишком многое — и вампирская удушающая любовь была одним из. Хотел бы Чонгук никогда с ним не встречаться, чтобы не обрекать на такое, но это уже было не в его силах. — Можешь сделать кое-что для меня? — замявшись, все же произнес Чонгук, вопросительно взглянув на вампира исподлобья. Его тонкую руку перехватили и начали неспешно поглаживать, потому что Тэхён был слишком жаден до прикосновений. Жаден до всего Чонгука. Особенно сейчас, когда им осталось всего-ничего. — Все, что угодно, — короткий ответ. Чонгук по-глупому улыбнулся, невольно приподняв вечно опущенные уголки губ. Он и не ожидал услышать чего-то другого, но очень редко сам просил о чем-то, не желая пользоваться вампирскими чувствами. Ему было стыдно. Так с ним поступать. — Только не смейся, хорошо? — Тэхён внимательно на него посмотрел, насторожившись, но кивнул. Чонгук замялся. — Я, на самом деле, много чего не успел сделать— — Маленький… Тэхён крепче прижал его к себе. — Нет, послушай! — Чонгук уткнулся подбородком ему в плечо, и вампиру стало нехорошо из-за этого неправильно горящего взгляда. В последний раз горящего. — Я просто хочу.. чтобы ты сделал это за меня? — неуверенно. — Я.. я никогда не катался на мотоцикле, — тихий всхлип. — И горы! Ты бывал в горах? — Тэхён спешно кивнул, проглотив тяжелый ком. — И еще.. еще я ни разу в жизни не курил, — прошептал, будто признался в чем-то страшном. — Я знаю, что ты бросил, потому что я из-за этого запаха начинал задыхаться, — теплая улыбка. Тэхён замотал головой, собираясь что-то сказать в ответ, но Чонгук вновь его перебил. — И коровы, — дрожащим голосом. — Ну, знаешь.. на пастбищах? Я бы так хотел погладить ее по носу. Это глупо, да? — Это не глупо, маленький, — задушенно произнес Тэхён, сдерживаясь изо всех сил. — Ты погладишь за меня, хорошо? — Чонгук тихо всхлипнул. — Погладишь? — Обещаю. Но Тэхён не умел сдерживать обещаний. — Хорошо, — Чонгук нежно прижался к вампирской шее, оставив поцелуй на ней, а после и на уголках сомкнутых губ. — Спасибо, — зашептал тихо, будто мурчанием котенка. Потом они говорили много-много. Чонгук что-то размеренно рассказывал, над чем-то смеялся и замолкал, чтобы затем вновь начать говорить: обо всем и ни о чем. Тэхён изредка ему отвечал, становясь внимательным слушателем, и затаенная тоска сковывала его сердце, потому что его Чонгук-и был мягким и трогательным, так упоенно повествовал и теснее жался, ища в нем тепло — не кожи, души. Выводил узоры тонкими пальчиками по груди и животу, успокаивая самого себя, и просто наслаждался тем недолгим временем, которое оставалось у них. Выжимал последнее до самого конца. Тэхён не заметил, как провалился в размеренный глубокий сон под тихое бормотание Чонгука, который начал стихать, вскоре совсем замолкнув. Так тихо и безмятежно, так спокойно… — Чонгук? Острый удушающий спазм заставил его подорваться на постели. — Чонгук-и? Спешно брошенный взгляд в сторону неподвижного тела. — Маленький мой.. Зашептал, вскакивая на ноги и тут же нависая над крепко спящим парнем. Приложил голову к груди и свои пальцы на кисть, желая услышать хоть что-то. Хотя бы один редкий удар. Хотя бы один поверхностный вздох. Но стояла мертвенная тишина. — Черт-черт-черт-черт, — Тэхён переложил руку на шею, пытаясь нащупать пульс там, но это больше не имело смысла. — Черт! Чонгук ушел тихо и безболезненно, в объятиях своего любимого. О большем он и не мог мечтать. Начав дрожать, Тэхён опустился перед ним на колени, обхватывая плечи Чонгука руками. Вампира всего трясло. В глазах стоял шторм, а к горлу подкатил удушающий ком. Тэхён несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить самого себя. Не получалось. Потом — расплакался. Как мальчик. Которого бросили совсем одного. Как уже было раньше в его жизни. — Чонгук-и… Чону, посмотри на меня, маленький, ну пожалуйста, посмотри на меня, — неверяще зашептал он, дергая безвольное тело. — Ты же просто спишь сейчас, да? Ты просто спишь, все хорошо, — убеждая самого себя. Послышались рваные всхлипы, Тэхён крепко сжал Чонгука в объятиях, не замечая, как по щекам безостановочно текли слезы. Голову переложил себе на плечо. Чонгук был холодным, таким холодным — вампир и не знал, что кто-то может быть холоднее его. Он обхватил чужие пальцы, начиная на них дышать и не совсем понимая, зачем пытался согреть мертвеца. Растирал его кожу, мягко прикасался к ней, разгоняя кровоток. Зачем?.. У Чонгука изначально не было шанса на спасение. Это была нелепая смерть. Не его смерть. Смерть просто потому, что людям суждено умереть в самом расцвете сил. Смерть из-за того, что никто так и не научился ее побеждать. Чонгук был храбрым бесстрашным мальчиком. Был великолепным, любящим свое дело врачом. Светлым, по-настоящему добрым человеком, которого Тэхёну только удалось отыскать. Он был сломанным и хрупким, особенно сейчас, когда его сердце перестало биться, сдавшись под гнетом ужасающей, жестокой и беспощадной болезни. Тэхён зарылся тяжелым поцелуем в волосах Чонгука, прижал его тело ближе к себе и истошно замычал, внутренне боясь потревожить то мертвенное спокойствие, которое установилось в этом большом особняке. Сжимая Чонгука в своих руках, он целовал его волосы, путаясь в прядях, белые щеки, плавно переходя на шею, которая все еще пахла самим Чонгуком и совсем немного — остатками болезни. Казалось, что вампира впервые в жизни настолько сильно разрывало изнутри, что хотелось умереть самому, еще раз, лишь бы перестать чувствовать все это. Он не был уверен, что смог бы собрать себя заново. Он больше и не хотел. Обхватив спокойное — каким же умиротворенным он был — лицо Чонгука руками, Тэхён оставил свой последний поцелуй в лоб, надолго задержавшись губами на холодной коже. И сделал то, что должен был. То, за что Чонгук, будет проклинать его до конца бесконечной и жестокой жизни. Своей жизни.

ххх

В день Аукциона Тэхён был собран, как никогда раньше. Он знал, за кем он идет и с кем вернется. В планах — скупая решимость перебить всех охотников, кто хоть раз посмел поднять руку на его. Собственнические чувства, присущие природе вампира, проснулись сразу после обращения, и Тэхён первое время не мог с ними совладать, особенно тогда, когда каждый раз, пытаясь заговорить с Чонгуком, слышал от него раздирающее: — Не трогай меня. Я тебя ненавижу, слышишь? Ненавижу. Тэхён больше не касался его и пальцем и продолжал тщательно убеждать себя в том, что ему этого было достаточно. Лишь бы Чонгук жил — неправильной, разрушенной, но жизнью. Потому что даже такая жизнь стоила всего. Он принимал реакцию Чонгука и даже, отчасти, понимал. Его самого не спрашивали, когда решили обратить, и он точно так же, как и его убийца, поступил по отношению к человеку, который умолял его этого не делать. Тэхён не послушал, жестоко доказав, что не умеет держать обещаний. Которых изначально и не давал. После обращения Чонгук был яростен и зол. Ему было больно — он уже и не помнил, когда не. Жизнь до покрылась этим нестерпимым чувством, и жизнь после началась с него же. Тэхён называл его бойцом, тихо шептал это, пытаясь успокоить, но Чонгук лишь злостно паясничал: не боец — терпила. И все предрекаемое бессмертие предстояло терпеть. Не только вампира, сотворившего это с ним и не желающего никуда отпускать, но и самого себя. Первичный гнев, настигающий после неправильного обращения, оставил его как-то слишком быстро, и у Чонгука наступила та самая стадия, когда предстояло задуматься о том, кто он теперь и куда двигаться дальше. Вместе с кем. От скуки начал заниматься садом Тэхёна, спиной ловя его настороженные взгляды, и все так же не шел на контакт. Вместо ненависти — тягучая и неприятная обида, которая была хуже всего. Вампир ходил перед ним побитым щенком, но Чонгук не смягчался: что-то сидело внутри него, не позволяя простить. Он был слишком жесток. — Что мне сделать, чтобы получить твое прощение? — Убьешь меня? Неизменно. Тэхён стучался в изначально закрытую дверь и совсем упустил Чонгука из виду. Потом — слишком поздно. Чонгука рядом с ним не стало во второй раз. — Он убийца! — голосом Хосока. — Ты ничего не понимаешь! Он пытался спасти их! Всех их! О том, за что Чонгук поплатился. После обращения он начал часто пропадать, и Тэхён, утопающий в бесконечном чувстве вины, позволял этому происходить, прежде чем понял, куда и зачем уходил Чонгук. А тот, преисполненный святой уверенностью в собственных силах, хотел творить благо — точно уж светлый мальчик и боец. Только не понял, что в обретенной вампирской сущности не предусмотрено понятие сострадания. Оттого и поступал жестоко, сам того не ведая. Выпивал досуха и без того будущих мертвецов, так и не смирившись с тем, из-за чего сам же и умер. Он желал помочь им, очистить кровь. Травился этой самой, плохой для вампира, но все равно продолжал в поисках какой-то истины, которая была известна только ему. Точно безумный ученый, которого невозможно было никак остановить. — Ты их не спасешь, маленький мой. — Но ты же спас меня. Все-таки признал, но легче от этого не стало. Тэхён не спас. Всего лишь эгоистично возжелал его рядом с собой до скончания веков. Чонгук знал это тоже, но больше не противился. Он стал жертвой тяжелой вампирской любви — той самой, бьющейся о закрытые двери. Утопающей в его ногах. Преклонившей перед ним голову. Оголившей шею. Он стал ее обладателем, и не каждому под силу было справиться с нею. Но он же боец?.. — Хосок мне не поможет. — Он мой друг. Изначально они оба должны были затаиться на время, пока все не утихнет, и охотники не оставят их в покое. Однако Чонгук был слишком легкой для них мишенью, привлекший и без того ненужное внимание. Новообращенный — уже за это Тэхёна можно было казнить. Бесконтрольный. Неуправляемый. Умный и расчетливый. Однако это же его и подвело. Когда Хосок переступил порог их дома с ужасающим известием, Тэхён, успевший обглодать себя изнутри из-за пропажи Чонгука, был готов переломать ему все кости. Охотник этого заслуживал. Но Тэхён слишком размяк из-за близости Чонгука, который невольно поселился глубоко под изредка бьющимся сердцем, и оставил Хосока просто так — разгребать то, что он натворил ради своего любимого. Они были в одной лодке, а потому и действовали совместно. Каждый о своем: один — вернуть Чонгука себе и больше не давать ему уходить; второй — привести Намджуна обратно домой, целого и невредимого. Аукцион, мрачный и величественный, встречает Тэхёна на окраине небольшого городка: каждый год они, охотники, меняют локацию, придавая азарта. Кто бы подумал, что те, кто кичится собственной непревзойденностью и старинными корнями, будет направо и налево распродавать собственные реликвии. Не все из них — но все же. Тэхён веками наблюдал за тем, как Орден начинал загнивать изнутри, потому что к управлению пришли совсем не те люди. Фальшивки, держащиеся за остатки древней чистой крови. Если те еще у них были. Тэхён знал, что на этих Аукционах они могли продавать и живых. Вампиров. Он никогда в это не лез, потому что его не касалось, да и вампиры не ладили друг с другом и не стремились к этому. Оттого их было так легко перебить, оттого и Орден продолжал держаться на плаву: жалкие люди понимали, что в сплочении была их сила. Бросать Чонгука туда — плевок в лицо Тэхёну. То, что он допустил это, он и сам себе не мог простить. Но Чонгук бы простил — он знает. Особенно после того, что они вдвоем пережили. Особенно после того, как по кирпичику восстанавливали разрушенное и воздвигали заново, наперекор всему. Тэхён не дался смерти, с какой стати его должна напугать кучка неудавшихся охотников? Внутри зала тяжелый спертый воздух и духота. Точно горячая клетка. Но Тэхён не ведет и мускулом, пока проходит на свое место, издалека пересекшись взглядом с Хосоком, который, посмотрев на него исподлобья, коротко кивнул. Охотники, безусловно, ждали его появления — у них и старые, и новые счеты, но Тэхён пришел платить только по новым. Поджилки трясутся от нетерпения, потому что он знает, что Чонгук где-то здесь, спрятанный в тени. Ему кажется, что он может ощутить его тяжелое дыхание и туманный взгляд. Или вовсе не кажется, и это происходит с ними на самом деле. Недолго заставляют помучиться в ожидании. Тэхён не в первый раз участвует в таких мероприятиях, гоняющийся за различными ценностями, но сейчас ему нужна только одна — его личная. Лоты идут за лотами, некоторые остаются так и не выкупленными даже за минимальную цену, и ожесточенная борьба начинается только тогда, когда на сцену, высоко поднимающуюся над полом, выносят стеклянную коробку. По центру лежит массивное украшение с крепко закрепленным в нем кроваво-красным камнем, и Тэхён видит взгляд, с каким на него смотрит Хосок, стоящий на краю сцены и служащий охранником. Не того они выбрали охранять. Тэхён лукаво улыбается. А у Хосока все перевернулось внутри, когда он увидел то, ради чего проделал слишком долгий путь и предал своего близкого, который совсем этого не заслуживал. Он пожертвовал всем, чтобы находиться сейчас так близко к этому злополучному камню и не иметь возможности его забрать. Предоставится позже. Медальон выкупает какой-то мужчина в черном дорогом костюме, и Тэхён знает, что он уже подписал себе смертный приговор, погнавшись за проклятым. Свет затухает, и прожекторы освещают лишь край сцены, куда влачат безвольное тело. Тэхён пропускает объявление, сказанное ведущим, мимо ушей и приподнимается со своего места, перегибаясь через перила. В ушах стоит шум, кончики пальцев немеют от того, с какой силой он сжимает резные деревяшки, и люди, сидящие вокруг него, чувствуя подступающую опасность, начинают спешно уходить, пока он не остается в этом крыле совсем один. Готовый грызть глотки. Чонгук выглядит поломанным — это первое, что бросается в глаза. Он не сопротивляется и не говорит ни слова, мыслями находясь далеко не здесь. Одет в какие-то рваные рубашку и штаны, и Тэхён видит практически белоснежную кожу. Такой не может быть даже у вампира. Его раздирает изнутри, и он, поглощенный зрелищем, совсем не обращает внимания на охотников, медленно приближающихся к нему со спины. Один из них, стоящий на сцене рядом с Чонгуком, грубо хватает его за подбородок, заставляя повернуть лицо в сторону Тэхёна. Он теряется при виде серых мутных зрачков, смотрящих не на него, но точно знающих, что он там находится. — Тэ— Еле слышно. Одними губами. Металлический свист рассекает воздух, и Тэхён переводит быстрый взгляд на Хосока, который метнул в его сторону несколько ножей, попадая точно по охотникам, не успевшим его схватить. Он благодарит кивком и спрыгивает прямо со второго этажа амфитеатра, приземляясь на ноги. Охотники начинают представление, вгоняя всех в ужас. Люди вокруг бьются в панике и почти затаптывают друг друга, мешая ему пройти к Чонгуку, которого будущий мертвец начинает тащить за собой, пока тот мотает головой из стороны в сторону в поисках потерявшегося в толпе Тэхёна. Дергает руками, закованными в цепи и отчаянно сопротивляется. Тэхён готов рвать глотки ни в чем неповинным людям, потому что эта безжалостная толпа задерживает его и заставляет идти против всеобщего течения. Он расталкивает их всех, спотыкается, бьется среди них, и в какой-то момент ему начинает казаться, что он так и не сможет добраться до Чонгука — его единственной на этом Аукционе драгоценности. Боковым зрением удается увидеть, как Хосок в спешке крадет медальон, необходимый для спасения Намджуна, и собирается бежать вместе с ним: в сделке с другим Кланом охотников было оговорено, что они вернут вампира в обмен на древнюю реликвию, и у Хосока просто не оставалось выбора, кроме как вытаскивать своего любимого из вынужденного заточения. Тэхён, несмотря ни на что, надеется, что у него это получится. Хосок напоследок кидает еще один нож, точно в сердце охранника, держащего Чонгука за цепи, и меткий бросок тут же лишает его жизни. Обеспокоенно находит Тэхёна взглядом в толпе, не желая оставаться здесь ни на секунду, и тот шепчет одними губами: — Спасибо. — Спасибо и тебе, — в ответ. Тихая благодарность долетает до Хосока, и он вынужденно убегает через черный ход вместе с десятком других людей. Не пойманный и не наказанный никем, рискнувший и добившийся своего — это было в его натуре настолько же, насколько и в крови. Тэхён оборачивается в сторону оставшегося на сцене Чонгука, хрупкого и потерянного, и пробирается к нему. Тот ничего не видит, и в этом шуме не может различить еле слышное дыхание Тэхёна. Расстояние ничтожно, и Чонгук, будто что-то уловив, поворачивается в его сторону, смотря прямо на него. Сквозь и мимо, но это не имело никакого значения. Встает на негнущихся ногах и подрывается сам, из последних сил потянувшись к нему. Впервые за столь долгое время не от него, а к нему. Пошатывается, еле двигаясь и боясь снова упасть — еще одного падения он просто не переживет. Достаточно с него всего. Тэхён встречает его объятиями и едва различимым шепотом: — Иди сюда. Это все, чего хотелось. Все то самое, от которого он бежал и к которому по итогу пришел. Потому что так им обоим было суждено. И Чонгук прыгает со сцены прямо в пропасть, ожидая, что его словят где-то внизу. Он влетает в распахнутые руки и слепым котенком тычется в шею, начиная беззвучно плакать. Он знает, что еще ничего не закончилось, но в этих руках ему по-настоящему безопасно и тепло. Жестокая вампирская любовь обернулась сильным трепетным чувством, и Чонгук бы прошел через это все еще раз только ради того, чтобы найти свое пристанище. — Моё, — глубоко и с придыханием на последнем звуке. — Маленький мой, — теряется где-то в волосах и шуме убегающей толпы. Только ради того, чтобы по-настоящему начать ценить жизнь.

ххх

Теплый летний ветер развевает его черные кудри, наводя беспорядок и вызывая закономерное раздражение. Как любил повторять ему Тэхён: от беспорядка в голове хорошей прической не избавиться. И Чонгук неизменно на это смеялся, в улыбке морща носик. Вампир всегда забирал эту улыбку с его губ и оставлял себе, как и тысячи таких же до этого. Каждая была по-своему особенной. В воздухе стоит терпкий аромат сена и слышится шепот переговаривающихся друг с другом фермеров. Животные в округе разговаривают на своем языке, известном только им, но Чонгука это почему-то успокаивает, и он размеренно наслаждается спокойствием, которое обрел совсем недавно. Тэхён оставил его сидеть на лавке, неподалеку от самой фермы, пока сам куда-то ушел, не ответив на брошенный в пустоту вопрос, но Чонгук знает, что он обязательно вернется, потому что друг без друга они уже не могут. Подставляет лицо Солнцу, прикрыв глаза, и греется под его лучами, потому что, обратившись вампиром, совершенно не перестал являться мерзляком, за что Тэхён очень часто подтрунивал над ним, но только по-доброму. Любил греть дрожащие плечи так, как умел только сам. Чонгук никогда не сопротивлялся, потому что постоянная потребность касаться передалась ему вместе с непомерной любовью к Тэхёну. О болезнях они больше не говорят, но Чонгук в мыслях всегда шутит, что заразился от него этим всем воздушно-капельным путем. И не только. Он поворачивает голову на звук и различает подходящих к нему Тэхёна с фермером, ведущих кого-то тяжелого и громко перебирающего копытами. Чонгук не видит, но может почувствовать ту улыбку, с которой на него смотрит Тэхён, и сам не сдерживается, улыбаясь в ответ. Вампир ловит его еще одну, любуясь маленькими морщинками возле глаз и чистым-чистым лицом, которое Чонгук довольно подставляет под поцелуй. Он знает, что фермеру, стоящему рядом с ними, очень неловко, но ему так все равно. Он заслужил того, чтобы сидеть здесь вот так и ни о чем не волноваться. — Я задолжал тебе обещание, — неспешно произносит Тэхён, выдыхая прямо в губы, и мажет по уголку. — Какое? — непонимающе спрашивает Чонгук, и у вампира глаза блестят, когда он поворачивается к фермеру, который подводит к ним ближе жующую что-то корову. Чонгук ведет носом, ощущая запах сена и мокрой шерсти где-то поблизости и слыша непонятное жевание, но все равно не понимает, пока Тэхён не берет его за кисть и не направляет к подергивающемуся носу, заставив приложиться всей ладонью. Чонгук в неверии распахивает глаза, не боясь яркого света, и начинает медленно перебирать дрожащими пальцами по горячей коже животного. — Гладь, — говорит Тэхён, удовлетворенно следя за происходящим. И Чонгук не сдерживает слез. Наконец-то, счастливых.