un(der)cover

Преисполненный приторности голос вырывает из глубокого сна, но реальность отличить трудно — грань тонка, или же с какого-то момента разница перестала существовать. Юноша стягивает с себя одеяло, стирает липкую испарину со лба, что образовалась из-за чрезмерной утепленности, ведь ребенок мог заболеть. Утренние дозы таблеток обычно не представляли из себя угрозу, и самым видимым ущербом приходилась лишь навязчивая горечь в горле — но Бомгю уже не чувствовал ее. Кажется, он больше и физической боли не ощущал. Мама улыбалась, ее глаза мерцали звездами, голос — точно бархат, и в сладости иллюзии хотелось бы тонуть вечно. На завтрак сегодня диетические оладьи из овощей, отец воротит нос, вновь смотрит на сына исподлобья, что-то бурчит, совсем не разобрать. В ушах стоял белый шум, как будто помехи, и Бомгю балансировал в этой реальности, пытаясь не затеряться. Или то было такой же иллюзией? Отравляющих надежд не осталось, желаний и целей никогда не существовало. Холод рук матери, что коснулись исхудавшего лица, вселял лишь отвращение, но юноша улыбался запрограммировано, покладисто кивал, дабы не спровоцировать. Послушный ребенок умел увиливать от изменчивого настроения двух родителей. Оставили Бомгю одного, у того было в запасе плюс-минус минут сорок. Обычно он тратил их на то, чтобы избавиться от утренней порции таблеток, засовывая пальцы в рот и содрогаясь над туалетом немощно, глотая слезы, унимая сердцебиение. Иногда же юноша предпочитал залезть в кабинет отца и, без ведома воспользовавшись его принтером, распечатать несколько глав новеллы, что до сих пор находится в процессе написания, а автор все никак не может разобраться с любовным треугольником. Занимательная глупость, неважная часть чьей-то жизни, для Бомгю — глоток свежего воздуха, рычаг к отрезвлению, осознанию себя. Порой это помогало, изредка же ввергало в мучительные объятия боли и страдания, в нечто сдавливающее легкие, заставляющее задыхаться. Жить без эмоций, отринув человечность, все же проще. Так можно угодить маме. Он бы сбежал, но куда? Поймают. Все в округе знают о его диагнозе, полиция спохватится тут же, особенно беря во внимание прежнюю состоятельность и, как следствие, количество связей родителей. Безнадежность положения боле не угнетала, смиряла, вынуждала покорно склонить голову. А ведь скоро весна? Бомгю и не помнил, когда ему было позволено бесцельно бродить по улицам или же гулять — так это звалось у простых людей. В дорамах часто показывали цветущую вишню, парки, осыпанные розоватыми лепестками, точно снегом, а еще так много счастливых людей, в порыве романтики держащихся за руки. Опять мечтания травили, и новелла эта, и дурацкие дорамы — они доставали из потемок глубин души надежды и сожаления о бесконечной несправедливости. Но чего толку? Дверь в дом с грохотом закрылась, замки провернулись каждые на три раза; сильная дрожь обуяла худое тело юноши, что уже успел спрятать распечатки новелл в укромное место за шкафом, укутаться колючим пледом и притвориться спящим. Так легче, так проще — он мог делать это днями напролет, пребывая словно в трансе, между сном и действительностью. Описание под стать жизни в этом адском доме. Мама, наверное, снова накупила целую кучу медикаментов и продуктов; все, что она делала — это хлопотала на кухне, изредка пропадая со своими «подружками» ближе к вечеру. Примерное время ее отсутствие составляло два часа, тогда возвращался и папа. Бомгю и сам умел готовить, был вынужден научиться под давлением отца. «Приготовь мне нормальную пищу, пожарь это мясо» — за отказом — удар, за невкусным ужином тоже, так и получилось. Хотя готовка была единственным его хобби, которое и правда на долю секунды могло вызвать на лице тень улыбки — или лишь что-то подобное. Но сегодня мама была дома; накормив сына плотным обедом, она по новому расписанию направилась вздремнуть в свою комнату — и вновь Бомгю устремляется в ванную, избавляясь от той горсти таблеток, что был вынужден выпить. Спустя долгие недели подобных процедур желудок почти отказывался воспринимать еду, но Гю ел через силу, готовил себе самостоятельно, воровал сырые овощи из холодильника. Невыносимо. Привычно. — Сынок! — в скрипучей радости разразился голос отца, когда тот распахнул входную дверь перед старшим сыном — Донгю-хёном. Опять приевшаяся горечью в горле его ужасно потрепанная одежда, грязная стершаяся кожаная куртка неприятного цвета охры, черные скинни джинсы, заляпанные грязью, порвавшаяся на затылке бейсболка. Будь в таком виде Гю, он бы уже получил несколько ударов от матери, а затем ее бесконечные нотации о микробах и грязи; но на старшего, неродного сына ей было глубоко плевать. Она смотрела на него безразлично, стеклянными глазами, расплескивая вино в глубоком бокале циклично, в прострации. Вгоняющая в дрожь пьяная улыбка брата и блестящий гневом цепкий взгляд зависли на Бомгю — тот успел спуститься в гостиную, волнительно сжимая плюшевого мишку в своих руках. Иногда тот помогал бороться со стрессом, или хотя бы закрывать лицо от ударов. — Снова с этим мишкой, да? Мой милый младший братик, — он идет неуклюже, застает юношу почти вплотную. От него не пахло алкоголем, страшно было представить, что же вызывало такое состояние — хотя порой от маминых таблеток Гю чувствовал себя куда хуже. — Матушка, Бомгю совсем исхудал. Вы точно тщательно следите за тем, как он кушает? — женщина фыркнула, ее четкая морщина меж бровей углубилась, а сама она крепко сжала бутылку вина в своей руке. Мама была слишком пьяна. — В последний раз я слышал, как он выплюнул весь ваш ужин, представляете? Возможно, ему не нравится ваша стряпня? — отец резко прерывает монолог старшего сына толчком в плечо; тот поправляет скосившуюся от потери равновесия кепку и гадко усмехается. Бомгю же стоило испугаться. Как прежде — страх в узел завязывал желудок, провоцировал колкие мурашки где-то в районе груди, и панический стук сердца затмевал любые посторонние шумы в округе. Сейчас же он смотрел на мать бесчувственно, равнодушно, глазами мертвеца; хотя когда та замахнулась бутылкой и ударила сына по губе, он сильно отшатнулся, в разразившейся боли и оглушающей панике округлил глаза. Точно в замедленном действии: юноша видел, как в гневе мать кричит ему что-то, ее губы безостановочно выговаривали поток скомканных слов, что Гю сквозь намеренно водруженную стену услышать не способен. «Ты виноват, что ты такой» — всплыло отголосками, кольнуло физически. Мама заставила выпить медикаменты на ее глазах. Небольшие капсулы ярко-красного цвета, две синие крупные таблетки в твердой оболочке и стакан воды — Бомгю поглотил все до одной, моментом ощущая сильнейшее головокружение. Вокруг плыло все, густой белый туман, заполонивший глаза, увел в каком-то неизвестном направлении. Было лишь слышно, как родители начали громко орать друг на друга. — Ты снова пичкаешь его таблетками! Отдай его в психушку! — Ты никогда не любил нас с сыном! — Твой сын — умственно отсталый идиот! Бомгю осознался в мгновении, когда в запутавшихся ногах оступился и скатился с лестницы, ведущей в подвал. Холодный пол, затхлый запах влаги, здесь как будто все было покрыто плесенью — и юноша задыхался, хватался за одежду, царапал грудь, и непрошеные слезы опустошения уже не помогали, не являли облегчения. Ему чудилось, будто его кто-то обнимает, какой-то силуэт, размытый, неважный, не похожий на реальность, однако под ладонями ощущался лишь холод деревянного пола. Его окружило миллион взглядов, в следующее мгновение — ни души, а потом какие-то голоса, бесконечный оглушающий шепот в голове, и даже заткнув уши, он слышал навязчивые слова, что никак не могли собраться в осознанные предложения. Хотелось кричать: голоса не было, и тело точно онемело, он дрожал и плакал беззвучно, дергался в немой истерике, в неизвестном приступе, спровоцированном таблетками, а затем отрубился. Неизвестно, сколько времени прошло. Понимание ситуации возникло в момент, когда он оказался в гостиной, куда забрался с закрытыми глазами, держась за стенку — простые лампы ослепляли, болью выжигали глаза. В горле пересохло, но это казалось вторичной потребностью. Тяжелый запах гари остро ударил в нос, и то стало очередным отрезвляющим фактором, сокрушающим к реальности — жесткий ворсистый ковер, расположившийся подле распалившегося камина, возгорелся ярким пламенем, а поднявшийся дым заставил болезненно закашляться. Он заполонил все пространство, и даже пьяные тела родителей, лежащие в дальнем углу комнаты, еле виднелись за густой пеленой серости. Они ведь умрут, если их не разбудить? Задохнутся? Нужно их спасти. А нужно ли? В ушах стоял резкий писк, не позволяющий трезвости размышлений возобладать. Не факт, что они умрут от такого. Им стоит помочь? Бомгю осмотрелся вокруг, обвел взглядом гостиную. Затем не спеша, запинаясь, двинулся в комнату, отыскав по пути своего запылившегося большого плюшевого друга. Пожалеет ли он о том, если все вокруг вдруг исчезнет? Никчемность прошлого существования, оковы и стены, укрывающие его от нормальной жизни, заточившие в муки бренности, рамки. Исчезнут эти стены, на которые он смотрел уже несколько лет, узоры которых знал наизусть, как и мелкие царапины и засечки; эта мебель, что послужила славным укрытием от навязчивости мамы и буйности отца, когда Гю прятался в одеялах и притворялся крепко спящим. А еще исчезнут все виновники его такой жизни. А что будет дальше? Может, ему стоило бы исчезнуть вместе со всем этим? Ведь он — часть дома, неотъемлемая часть родителей, то, что родилось вместе с хаосом, или же явилось его первопричиной. Бомгю мог бы задохнуться тем газом, которому бездумно дал волю; сесть рядом с баллоном на кухне, и в объятиях плюшевого друга пасть той смертью, которую заслужил. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время в нем заговорило что-то, и проснувшееся желание вынудило покинуть стены дома. Это необъяснимо: юноша бежал, задыхаясь, своими заплетающимися ногами карабкался по точно извивающемуся полу, трясущимся лестницам, и яркие пятна перед глазами, и стекающий в глаза пот затмевали весь обзор. Он утерял осознанность, но стремительно обрел в секунду, когда с грохотом позади него взорвалась прошлая обитель, стерлись с лица земли отголоски прежней жизни, глухой безнадеги, никчемности бытия. И ни одной слезинки, ничего походящего на сожаления, на безутешную печаль или неодолимую тоску: яркие языки пламени, живо поглощающие его страх и ненависть, вызывали лишь легкое раздражение для глаз, чья стеклянность поражала. Полицейские застали мальчика в виде полного онемения, казалось, он даже почти не дышал. И вновь ощущение реальности растаяло бесследно, спутанность лишь усугубилась, вселила панику — Гю метал взгляд по участку без разбора, по незнакомым людям. Он приходил в себя секундами, беспомощно терялся вновь, охваченный головокружением и назойливой тревогой; однако момент, когда неизвестный полицейский взял его за руку, пожалуй, останется в памяти навечно. Тот не казался привлекательным, когда Бомгю пытался разглядеть нового знакомого, но не водружал ничего, помимо подступающего волнами спокойствия. Чхве Ёнджун выглядел так, будто может защитить его и даровать нечто невиданное прежде. Сердце стучало быстро, хотя негативный эффект таблеток уже сошел на нет. Юноша дышал взволнованно, поглядывал на хмурого полицейского, не способный разглядеть за его намерениями ничего, кроме попыток к сближению. Всеобъемлющая наивность, крупная невинность таилась в этих больших глазах, и кто же мог знать, что все то зародившееся найдет счастливое воплощение в реальности.