un(der)cover

Из приторной, вялотекущей повседневности Ёнджун резко был выдернут в отрезвляющую реальность внезапным звонком. Безусловно, в глубине души он ждал его – но в омуте заурядной жизни двух влюбленных негативное забывается как-то слишком уж нелепо быстро. И даже мелкие неурядицы на работе, свирепый старший инспектор, кучка наркоманов, обнесших магазин не ввергли его в ту отрешенность, которую воздвиг этот звонок. Снова психиатр, та двуличная женщина. Не зря Бомгю ее остерегался. — Добрый день, младший инспектор Чхве. Я звоню по поводу оформления опекунства, возникла проблема, — плечи парня невольно напряглись, челюсть сжалась, и Бомгю, что пребывал рядом с ним, прозрачную перемену заметил мгновенно. — Дело в том, что брат, Чхве Донгю, все еще несет ответственность, и для окончательного решения необходимо его согласие. К сожалению, нам не удалось с ним связаться. Помимо этого, необходимо подписать еще кое-что… — монотонным голосом она перечисляла список документов и некоторые пункты, о которых Джун прежде не слышал, но которые в то же время даже не стоили внимания. Однако явиться в это чертово место ему все же нужно в ближайшие дни, и факт сей угнетал настолько, что парень, закончив разговор, видимо поник, то и дело шумно вздыхал. — Твой брат… Ты все еще не знаешь, где он? Из-за него у нас проблемы, — Ён закатил глаза, жалобно простонал – он уже был порядком вымотан этими тяжбами, непрекращающимися разбирательствами, бумажной волокитой. Хотелось, наконец, позабыть обо всем, но даже старший инспектор, активно занимающийся поисками Чхве Донгю, находится под давлением вышестоящих из-за безрезультатности, периодически срываясь на Ёнджуна. Вот черт. Ко всему прочему, поднимать эту тему с Бомгю не хотелось, но вынужденный неприятными обстоятельствами… Он наперед знал реакцию младшего и в этой своей проницательности не прогадал. В такие моменты тот всегда берет телефон. «Не знаю. Он часто пропадал, даже когда родители были живы, мы не видели его по полгода. Я вообще не общался с ним, как и мама» — потускневший блеск в глаза выдали все нежелание продолжать разговор. Джун, хоть и знал ответ, питал надежду. «Думаю, он занимается чем-то незаконным, поэтому скрывается. Но это лишь догадки.» Подобный вывод напрашивался сам, если отринуть подозрения о поджоге – впрочем, таким мыслям не осталось и места, ведь даже при детальном расследовании ничего найти не удалось. Ни улик, ни врагов: старший инспектор расследовал все, не посвящая в детали. Только в облачном хранилище забыл скрыть некоторые документы и протоколы, а Ёнджун уж слишком любопытен. — Хён, могу я спросить кое-что личное? — голос Гю был тихим, почти шёпот – словно боялся быть услышанным. Привычка разговаривать еще не окрепла. — Конечно, — тот ответил незамедлительно, подтвердил слова кивком. Быть искренним с младшим в последнее время не составляло труда, не вызывало противоречий, не ввергало в робость, отнюдь, – с ним было слишком легко. — Что случилось с твоим отцом? Это походило на месть: задавать нежеланные вопросы про родственников, заставляя вспоминать тяжести далеких времен. Джун осознавал банальный интерес возлюбленного, побужденный желанием сблизиться, к тому же, совместные фотографии с отцом, упрятанные в шкаф, не могли остаться незамеченные в дотошности Бомгю к уборке. — Папа погиб при исполнении. Никто не знает, как это произошло, ведь тело не могли найти долгое время. А потом отыскали уже разложившимся, — хоть тяжесть и не прослеживалась в голосе парня, Гю заметил, как сильно он сжался, как беспрестанно мял пальцы, потирал ладони. — Я был уверен, что в этом кто-то замешан, что он не мог умереть столь глупой смертью. Оступился при погоне и упал в озеро – заключение звучало для меня, как полнейшая чушь. И я захотел выяснить все сам, вел расследование самостоятельно, взломал базу, угнал машину. Меня чуть было не уволили за самоуправство, но дело замяли из благодарности к моему отцу. Меня даже не сняли с должности – лишь назначили кое-какие общественные работы. Тогда я потерял все. Бомгю слушал затаив дыхание, чутко проникаясь рассказом, перенимая переживания; на середине монолога он взял хёна за обе руки, останавливая его нервозность, вселяя секундное спокойствие – но то стало рычагом для возвращения в реальность. Более-менее отлаженную. — Смерть твоего отца не глупая. Как глупым может быть то, что делалось во благо людей? Ёнджун незаметно улыбнулся, покачал головой – со временем он пришел к тому же выводу, отпустил прошлое. Особенно явный шаг к умиротворению он сделал, связав свою жизнь с младшим. — А вот смерть моих родителей по-настоящему глупа, — Гю произнес то на выдохе, моментом оказываясь лежащим на груди хёна – тот перетащил его, удобно устроил на себе. Он закрыл глаза, прислушался к сердцебиению, чуть ускоренному, отчетливому, такому важному, вселяющему необъятное спокойствие. Вскоре оно вовсе убаюкало. Через пару дней полицейский все же решился навести визит больнице, и, в частности, психиатру, что ожидала в своем кабинете. Отчего-то Джун заметил только сейчас – клиника эта была самой престижной в их городе; об этом говорили не только внешний вид, просторные светлые помещения, свежий ремонт и новая мебель, но и цены на услуги, которые тот неожиданно обнаружил в интернете. Вероятно, мать Бомгю отвалила большие деньги, чтобы подделать документы и сделать своего сына инвалидом. Джун опустил несдержанный смешок. — Вам бы над цветом стен поработать, больно угнетают. Не такой противный, как у вашего коллеги, но все равно спокойствия не вселяет. На этот раз его окружал бело-лиловый цвет, и он-то уж точно выводил из себя, как и эта сидящая напротив женщина. Кабинет был слишком большим для столь малого количества мебели, отчего периодически эхо мерзко звенело в ушах – Ёну было сложно вообразить, как же такую обстановку терпят душевнобольные. — А вам бы над умением не лезть не в свое дело, — приторная улыбка вызывала лишь отторжение и легкую злость, которую парень старался притупить, выравнивая дыхание. Вот бы не видеть ее больше. С каждой их встречей психиатр выглядела все хуже, ее растрепанный пучок волос, чуть заляпанные очки и мятый халат выдавали в ней бесконечное изнеможение, парящее в воздухе запахом сигарет. Может, стоит предложить ей мятную жвачку? — Вернемся к делу: из-за Чхве Донгю мы не можем закончить оформление. Но мы можем предоставить временный документ, поэтому попросили вас вновь прийти и принести кое-какие бумаги. Все есть? Как же не хотелось идти у нее на поводу, да и в целом иметь хоть одно общее дело – Ёнджун скривился от тошноты и нежелания пребывать здесь. Но в нем заиграл легкий азарт, и перебить его не удалось даже обещанным Бомгю сегодняшним вечером. Сделав все необходимое, подписав еще пару бумаг, полицейский приступил к очередной попытке предпринять хоть минимум. — Я в любом случае добьюсь правды и раскрою все ваши незаконные махинации. Случай с Чхве Суа особенно примечателен, — парень ухмыльнулся; услышав какой-то шорох за незакрытой невежественным полицейским дверью, доктор напряглась. — Примечателен. Только вот, раскрыв его, вы подставите самого себя. Не дурите меня – вам это не выгодно. Прошу вас убраться, или я вызову охрану, — блеф Джуна явно удался, паника в чужих глазах не ускользнула от цепкого внимания. Стало до одури смешно – он ведь только хотел посмотреть на реакцию, и зрелище удалось. Да, полицейский определенно вернется сюда, завершив свои дела с Бомгю. Невесомое чувство проигрыша все же осело где-то в груди; в порыве избавиться от него, парень решил прогуляться на крыше, подышать свежим воздухом и может даже закурить. Впрочем, то количество больных, разделяющих его желание насладиться солнечным днем, не позволило полностью избавиться от стресса под действием никотина. Ему в целом не дозволено было расслабиться – из блаженства тепла весны его выдернула мягкая рука, легшая на плечо. Ён даже вздрогнул от неожиданности, не допустив мысли о том, что может быть нужен кому-то в таком месте. Он ведь не надел форму. — Извините, я подслушала ваш разговор с доктором Ли Хёнджи. Мне стало любопытно, что такой человек делает в кабинете у психиатра. Простите старую женщину. И правда: напротив лавки предстала пожилая дама в темно-синей форменной рубашке и широких штанах того же оттенка – очевидно, она была работником клиники. Возможно, даже доктором или медсестрой. Ёнджун вежливо поклонился, чуть подвинулся, освободив место: — Здравствуйте. Ничего страшного, мы не разговаривали ни о чем таком… — Здесь давно не упоминали Чхве Суа, — она немного поежилась; любопытство у нее не занимать, — слышала, она погибла… Как ее сын сейчас? — С Бомгю все в порядке, я присматриваю за ним, вам не стоит ни о чем волноваться. Спасибо, что заботитесь, — он поклонился еще раз, отрешенная улыбка мелькнула на его лице. — Вам ведь не безразличен мальчик? Вы хотели оформить опеку над ним? — женщина все же присела; ее походка была тяжеловесной, и сама она еле волочила ноги – возможно, не спала всю ночь из-за дежурства. Ёнджун разделял ее самочувствие. — Да, это правда. О нем в любом случае должен кто-то заботиться… — Я скажу вам по секрету, — голос ее стал чуть тише, она придвинулась к Ёнджуну. Тот моментом уловил запах каких-то медицинских препаратов и крепкого кофе, — вы, наверно, и так много знаете, судя по вашему заявлению, но на самом деле мальчик не болен. Больна была его мать. Биполярное расстройство и синдром Мюнхгаузена. Но все данные стерли, когда она начала давать взятки тут и там. Откуда только у нее столько денег… Парень впервые был рад кому-то, кто не в меру много болтает и сует свой нос во все дела – старушку можно было понять, возможно, она повидала много и ей нечего терять. Тем не менее за такую информацию полицейский был неимоверно признателен. — Она пичкала бедного мальчика препаратами, один раз его привезли в критическом состоянии из-за передозировки. Но потом, кажется, все наладилось. Возможно, он научился избегать ее приступы, — речь тётушки прервалась в тот момент, когда ее окликнул кто-то из врачей, явившихся по ее душу. Та откланялась, широко улыбнулась; из-за искренних эмоций ее морщины углубились, волосы в суете растрепались. — Позаботьтесь о мальчике! Удачи вам! — в очередной раз Ён поклонился; отвернувшись, он погрузился в омут рассуждений куда глубже, чем прежний. Дама растрепала ему все, что так сильно занимало любопытство – невероятное совпадение, поставившее все на места. Даже покрапывающий дождь не привел его в чувства, когда он, сгорбившись, локтями оперся о колени и задумчиво прикрыл рот двумя ладонями. О биполярном расстройстве и о синдроме Мюнхгаузена парень, на удивление, был осведомлен – все благодаря фильмам и сериалам, просмотренных когда-то давно с отцом, ведь его всегда интересовала подобная тематика. Но что-то противоречивое билось в нем, вместе с безграничным состраданием к Гю. В таком тяжелом состоянии она могла поджечь дом специально, и только черт знает, что произошло в тот день. Черт, Чхве Бомгю и его брат. Но своего парня он спросить не решится, и дело, возможно, в необъятном доверии, ибо будь там что-то важное, тот точно бы все выдал, банально из желания закрыть уже стоявшее поперек горла дело. Так или иначе, Ёнджун каждодневно смиренно ждал любых откровений и подробностей, связанных с прошлой жизнью Гю. Но стремление похоронить больницу с каждой такой новостью становилось все навязчивее и навязчивее. По пути домой Чхве не по своей воле был загнан в участок – и все благодаря тем чертовым наркоманам, что не унимались и все просили адвоката, не желая говорить о мотивах их преступления. Джуна знатно потрепали на допросе, потом ему вновь пришлось выслушивать срывы старшего инспектора из-за давления начальства, и еще немного бумажной волокиты. Домой он вернулся ближе к пяти вечера; Гю в это время вовсю мастерил какие-то ароматные вкусняшки на кухне, и запах выпечки и крема воспалил голод не на шутку. Парень сглотнул вязкую слюну. — Это ты… Ого, — несдержанно ахнул, когда пред ним расстелилась целая поляна из различных приготовленных блюд. И была там не только выпечка: еще и закуски, супы, жареное мясо и много-много риса. Создавалось ощущения, что сегодняшний вечер они собираются провести впятером – ибо два человека физически не смогут поглотить все это. Бомгю увлекся. — После сегодняшнего ужина мы с тобой сляжем с больными животами? Зачем так много еды, ты же совсем не ешь… — с любопытством он ринулся к столу, рассматривая каждое блюдо и руками хватаясь за чуть остывшее мясо и кусочек кимчи. В тот же момент ловкость Бомгю превысила, кажется, человеческое восприятие и скорость света; Ён отскочил от удара, виновато опуская глаза в пол. — Это не только для сегодня. Ты часто возвращаешься ночью, — младший кивает сам себе, задумчиво осматривает грязную кухню, гору посуды, рассыпанную тут и там муку, а еще случайно оказавшуюся на полу соль – и тяжело вздыхает. — Хён… — Я все уберу, — перехватил мысль, твердо кивнул, засучив рукава домашней толстовки – переоделся, как только попал в ванную комнату. Желание избавиться от пропитанной запахом больницы одежды точно навязчивым зудом отпечаталось на коже. Сегодня их скромное свидание разместилось в четырех стенах; когда-то колючие и преисполненные неуюта, они стали этим парням родными, точно те проживали вместе уже несколько лет. Ёнджун отыскал в себе смелость вернуть все совместные фотографии на полки, а также разобрать вещи отца, распродать некоторые, а какие-то особенно памятные вовсе оставить себе. Например, давно вставшие часы – и решительность починить их и перенять привычку папы носить их буквально везде оказалась куда сильнее прежнего отрицания. В конце концов он сумел отпустить его. И дышать стало легче, и пространства стало больше, то не ускользнуло даже от глаз Бомгю. Со временем они поменяли пыльные плотные шторы на воздушный шифоновый тюль кремового цвета, впуская в их квартиру больше солнечного света; избавились от некоторой старой и непригодной мебели, Джун купил новый стол для еды в гостиную, несколько новых пледов и даже постельное белье. Такие перемены пошли на пользу обоим парням. И даже сейчас, оказываясь в гостиной, несмотря на увядающий вечер и блеклый красноватый свет заходящего солнца, здесь было светло и комфортно. Застелив диван новым, пушистым пледом, Бомгю, из-за скосившей его тело усталости, обессиленно увалился на поверхность, носом зарываясь в ворс цвета шоколада с молоком. Они сытно отужинали – младший заставил Джуна попробовать его вкуснейшие кексы, и тот, несмотря на полный живот, не смог отказать очаровательно молящим глазам. Вечерний фильм они выбрали наобум. И, кажется, тот не сумел заинтересовать Бомгю даже на толику, или же он просто безнадежно расслабился в руках хёна настолько, что неосознанно провалился в мягкие объятья сна. И правда: на ногах Ёнджуна было неимоверно комфортно; он пристроил свою голову и тут же привлек чужое внимание, когда длинные пальцы зарылись в шелковые, пушистые пряди волос. Невесомые действия забвенно убаюкивали – Гю казалось, что ему больше ничего не нужно, а у старшего эмоции были примерно схожи. На фильм отчего-то и ему стало все равно, глядя на умиротворенное лицо тонсена и вслушиваясь в его спокойное, размеренное сопение. Оказывается, Джун может заниматься столь монотонными вещами очень долго, если дело касается Бомгю – и неизвестно, сколько времени прошло, пока парни пребывали в таком положении, бессознательно растворяясь в спокойствии и всецелой безмятежности. Через какое-то время, однако, русло вязкого сна переменилось, в очередной раз помещая младшего в вязкий кошмар – тогда он начал учащенно дышать, а его ресницы заметно подрагивали. Юноша даже пытался вымолвить что-то, и в тот момент Джун напрягся, ломая голову над наилучшим исходом: разбудить или попытаться унять сквозь сон. Состояние это было чутким и хрупким, но Ёну даже не понадобилось разрушать его. — Ёнджун-а, — слышать сорвавшееся с дрожащих губ имя было непривычно; на секунду он задумался, проснулся ли младший или зовет его сквозь плотную пелену непробудности, жалобно просит о помощи, находясь где-то поодаль. Но затем его глаза резко распахнулись, привычно округлились, и слезы неожиданно явили себя, обжигая кожу колкой неожиданностью и осадком кошмара. Дыхание Бомгю все никак не могло выровняться, точно тот измотал себя пробежкой; его руки несдержанно потянулись к хёну, а он поспешил уловить важный момент, заключая дрожащее тело в свои объятия. И когда обрывки прошлого перестанут терзать его измученную душу? — Хён, Ёнджун-а, это же ты? Я просто спал? — он хныкал тихо, почти неслышно шмыгал носом, но явно дрожал в крепких руках; факт неприкрытого испуга прозрачно лег на лицо, и эти глаза, эти губы и даже ресницы выдавали в нем ужас пережитого, хоть и не реального. — Это я, ты прав. Неважный сон, забудь о нем. Что бы там ни было, я в любом случае защищу тебя, — руками Ён прижимает тонсена мягко, словно боясь сломать; Бомгю же прохладным носом то и дело тычется в шею старшего в поиске той самой мимолетной беззаботности, павшей столь никчемно, стоило лишь вспомнить о прошлом. О маме. О горящем доме. — Пожалуйста, хён, сделай так, чтобы я забыл этот сон, — слова были еле различимы в фоновом шуме телевизора и пустых разговоров главных героев скучнейшего фильма – или же любое занятие блекло на фоне мольбы Гю? — Эта просьба развязывает мне руки, — Ён усмехается беззвучно, глядя, как тот смущённо прячет взгляд в ворот его серой широкой толстовки; в ту секунду, как младшему подумалось, что они бы могли уместиться в этой вещи вдвоем, она тотчас была снята и отложена куда подальше, являя безрукавку с глубоким вырезом. Тогда смущение интенсивно хлынуло точно в желудок. — Можешь делать что хочешь, — голос тонсена все еще был тихим, произнесенное то на выдохе, казалось, услышать было невозможно, но Ёнджуну достаточно красноречивого языка тела, ведь Бомгю жался ближе и горячо дышал ему куда-то в шею. Джун получил свободу действий, но, осознав реальность, секундно стушевался. Когда подобная близость случается непринужденно – это намного легче, чем сейчас, орудуя в столь размытых границах. Что Бомгю допускает, что он хочет, как сделать, чтобы он и правда забылся? Ответы на вопросы явно были неприличного характера, или это чудилось лишь старшему. Что же это, бездумный блеф? В момент его растерянности инициативу неожиданно перехватил Гю, выбивая действием своим последний воздух из легких; Ён оказался прижатым к спинке дивана, а тот по-хозяйски расположился на его бедрах, прижался столь тесно, что места не осталось даже для вдоха. Хён не заметил, как сильно распалился его парень, но он наконец смог подхватить чужой настрой, особенно когда тот снял с себя футболку. — Ты точно знаешь на что идешь? — со столь головокружительного запала Джун вновь несдержанно засмеялся; кажется, напрасно он поставил чужой настрой под сомнение. Младший нахмурился и слегка надул губы – надеялся, что хён набросится на него. Такой приторно заботливый и сдержанный… — Я тебя понял. На этот раз не остановлюсь, — руками хён ведет от шеи, мягко скользит пальцами по ребрам, огибает талию и неожиданно хватает того за задницу, рывком прижимая к своей промежности – маленькая месть. В тот момент Бомгю понял, что окончательно утратил контроль над ситуацией; сильно сжавшись, он в робости скривил губы и закрыл глаза. Движения рук хёна стали хаотичными, когда он впился в чужие губы запальчиво, бестактно, врываясь языком, а Гю напрочь потерял голову. Прежде ему не удавалось разглядеть такую сторону старшего, ведь даже в прошлый их неудачный раз он не казался столь разгоряченным, а теперь же хотелось просто провалиться под землю от неловкости. Но это так приятно: мягкие, чуть вспотевшие ладони Ёнджуна – прикосновения ощущаются точно ожогами, колющими мурашками, вызывая учащенное сердцебиение и сбивая дыхание. Он вновь трогает его везде без стеснения, без задней мысли о том, что тот может испугаться и прервать действо, на которое Ён настроился внепланово. Хотя Бомгю чувствовал себя крайне неуверенно. Да, он попросил сам, еще и проявил инициативу, но нечто заставляло переживать, робость сковала его тело, и окаменевшие пальцы ногтями вцепились в худые плечи старшего. Он часто дышал и несильно дрожал, от непривычки, от новых ощущений; но ведь Гю был в безопасном месте, и делает приятно ему хён, которому тот безгранично доверяет. Он уверен: несмотря на громкие заявления, Ён в случае чего остановится и успокоит юношу. Однако надобность отсутствовала. Тонсен чувствовал, как от очередного влажного прикосновения языком к его груди и шее, от нестесненных целомудрием движений на его задней части и внутренней стороне бедер, внизу живота становилось тягуче приятно, точно щекотно. Он втянулся, выпрямился, начиная усердно ерзать на чужих ногах – и в этот момент стало еще приятнее, настолько, что от нахлынувших мурашек он закусил губу и совсем тихо, взволнованно хмыкнул. Такой порыв не мог ускользнуть от глаз Ёнджуна, что предельно внимательно изучали каждый миллиметр тела юноши, каждую вену под тонкой фарфоровой кожей и россыпь родинок на груди и животе. Внимал он также и реакциям Гю на то или иное действие, пытаясь отыскать, распознать особенно отзывчивые на ласку места. Заключение банально: он был слишком чувствителен везде. И неспособность принять удобное положение, которая отозвалась сорвавшимся с поалевших губ почти неслышимым звуком, была воспринята как призыв к действию: старший немного раздвинул ноги и прижал юношу теснее к своей промежности, ловя еще один звук неожиданности губами. Бомгю сжался, зажмурился, его щеки, уши и даже шея расцвели пунцовым румянцем. Первопричина столь бурной реакции пребывала на поверхности. — Хён, — жалобно стонет он; хотелось сорваться с места и скрыться от робости и цепкого, трезвого взгляда чужих блестящих глаз. Гю ведь потерял голову, а Ён, кажется, контролировал происходящее на все сто; хоть тот и дурманил его забывшее о физической близости тело, он держал себя, чтобы не натворить лишнего, не спугнуть. Не хотелось звереть и пугать твердой настойчивостью. — Обычная физиология, хорошая реакция тела, — Джун приглушенно смеется над «недоразумением» в шортах тонсена, которое он норовил скрыть всеми силами, сгорбившись, немного отодвинувшись. — Я могу сам. — Ты что, с ума сошел? Я ведь тоже, — взглядом указывает вниз, Бомгю смотрит; отворачивается, закрывает рот руками – что за воплощение невинности и очарования? Почему он такой нерешительный? — Я, вообще-то, тоже очень смущаюсь. Я еще плохо знаю твое тело, и ты так остро реагируешь на все… Очень милый, — младший на эти слова шумно выдохнул, отвернулся еще сильнее – Ёнджун засмеялся, пододвигая того обратно к себе. — Мы можем прекратить, если ты чувствуешь себя некомфортно. А можем продолжить и получить удовольствие вместе, — нащупывает ладонь юноши, что также вцепилась в его плечо мертвой хваткой, аккуратно разжимает пальцы и переплетает с собственными в порыве успокоить, даровать чувство безмятежности и полного контроля над ситуацией. Ничего несдержанного и необдуманного. В конечном итоге Бом сдается, расслабляется, послушно, в крайней степени робости кивает, не способный поднять округлившиеся глаза на хёна. Он ведь тоже к этому причастен, и эгоистично заканчивать все вот так, к тому же… Ёнджун этого правда очень хочет. — Можно… Под одеялом, — влажными пальцами волнительно сминает край майки Ёна, наматывает и разматывает плотную ткань в стремлении унять эту никчемную невинность. Он хотел бы раскрепоститься, быть способным удовлетворять потребности старшего тоже, но тугая неловкость, не позволяющая даже с места сдвинуться, и это прущее сопротивление, несмотря на очевидное желание собственного тела – мешают. Раздражают. — Как тебе будет лучше. Я хочу, чтобы тебе было приятно, удобно и хорошо, поэтому… — Давай, хён, — пресекает растерянность, губит добротную часть здравомыслия, разбивает самообладание. Ёнджун сглатывает остатки трезвости – ему дали добро, и он укладывает младшего на диван идентично их сидячему положению, но теперь Гю увереннее обхватывает его таз ногами в необузданном желании физической близости и прикосновений к чувствительному месту. Старший внял тонкому порыву, но был вынужден немного отстраниться, чтобы снять с себя безрукавку и накрыть их вторым купленным недавно кремовым пледом. Будет нестерпимо жарко. Хоть у Ёнджуна был многочисленный опыт, сейчас растерянность отзывалась легкой пульсацией в голове. Обычно он срывался на нечто резкое и животное, вел себя бездумно и неосторожно, однако отныне подобное поведение недопустимо. Ему необходимо быть бережным. Бомгю напрасно чудилось, что он был готов на все – этот самообман, впрочем, явился действенным рычагом для собственного расслабления. И Джун почувствовал унявшуюся дрожь, когда снял плотные шорты младшего и свои домашние растянутые на коленях – не совсем чтобы привлекательные – штаны. Друг от друга их отделяло все меньше ткани, но Ён не успел опомниться, как тонсен бесконтрольно подался бедрами вперед, закатив глаза и шумно выдохнув. Вызывающая улыбку несдержанность оправдывается отсутствием какого-либо опыта; но старший не собирался томить или мучить, особенно когда Гю проявляет будто бы куда большую инициативу и желание, чем он сам. Ёнджун раздвинул худые ноги младшего и снова прижался, мягко подался вперед, ощущая непривычную, но возбуждающую близость сквозь неплотные ткани их нижнего белья. Парень нескромно терся своим членом о чужой, ловя учащённые вздохи Бомгю губами, ощущая вцепившиеся в его спину руки и неострые ногти на тонкой коже. Подобные ласки были новы в том числе и для старшего, ведь тереться об кого-то столь напористо, ловя дрожь хрупкого тела руками, охотно вцепляясь в бедра – даже звучит как нелепица. Но возбуждение било в голову, и легкие мурашки внизу живота приятно кололи, словно разряды тока, тянущиеся по всей кровеносной системе. Гю, хоть и смущался, подмахивал бёдрами, держался за хёна ослабшими пальцами и желанно обхватил чужой таз ногами в стремлении оказаться ближе – ему мало, он задыхался, и возбуждения было недостаточно, такого Ёнджуна ему было недостаточно. Старший перенимал абсолютно все ощущение, и ненасытность разделял; остановился, наклонился к уху младшего и слегка прикусил мочку; горячее дыхание на очередном чувствительном месте отражалось легкой дрожью цепких пальцев. — Приспусти немного, — Бомгю погружается в алое смущение, несмотря на то слушается беспрекословно, перемещая свои ладони с чужой спины на свое нижнее белье и немного спуская его вниз. Хоть они и были под одеялом и чрезмерно пристальный и привычно любопытный взгляд не рассматривал каждую клеточку тела, Гю смущал сам факт наготы; особенно когда старший вторил его действию. Ткани между ними больше нет. Чувствительное соприкосновение спровоцировало необузданную дрожь и неожиданно сорвавшийся с губ младшего низкий стон. Ён решил не медлить – обхватил их возбуждения ладонью и слегка сжал, возобновляя зацикленное движение. Ощущение столь непривычной близости и в частности того, что его член трогает кто-то еще, смущал Бомгю настолько, что отныне он не был способен открыть глаз. Они продолжали тереться друг об друга, младший то и дело пытался сильнее раздвинуть ноги, оказаться ближе; Ёнджун же второй рукой оперся о диван, ощущая, как испарина стекает по лбу. Удовольствие расползалось по их телам, непривычное, новое, страстное, оно захватывало их разумы и дрожью билось точно под кожей. И Ёнджун, и Бомгю были готовы закончить все нелепо быстро, двигаясь в несдержанном темпе, когда возбуждение от их близости затмило рассудок. Старший считал, что чего-то заурядного для их первого неловкого раза было бы достаточно – особенно явно такой вывод напрашивался, глядя на искусанные губы младшего и дрожащие его длинные реснички. — Давай ты тоже, — шепот, еле слышимый, точно окатил кипятком, ввергая в секундное замешательство для осознания. Бомгю в смущении сжал губы, но то не походило на отвращение, скорее на борьбу внутри для преодоления навязчивой робости. Он хотел этого, и именно желание побудило его засунуть руку под чертов плед и неуверенно обхватить их взаимное возбуждение крепко, при этом отдавая себе отчет о происходящей ситуации. Впрочем, быть откровенным, с того момента последняя мысль покинула его голову. Свою руку старший смело убрал, двинулся еще ближе, оперся руками по обе стороны от младшего и принялся двигаться быстро, настойчиво; он и сам не сдержался, почти бесшумно мыча от удовольствия, в то время как Гю буквально позабыл как дышать, замер: от неизвестных ему прежде ощущений, от факта близости, от такого хёна. Он даже осмелился открыть глаза – и чуть нахмуренные брови и зажмуренные глаза Ёнджуна выбили оставшиеся крупицы здравого рассудка. Лицо старшего, скошенное в удовольствии, затмило реальность, возбуждение заложило уши, и младший честно сдержал бы стоны, если б мог. Но хён и его темп, его дыхание на чувствительной шее, непривычное состояние, когда сердце бьется так быстро, а выносливость точно тратится куда-то даже без толковой физической нагрузки – все смешалось, замелькало перед глазами, иглами забилось под кожей. Ноги онемели, как и пальцы на руках; оргазм настиг их нелепо быстро, но разгорячённым, непривыкшим телам и того было достаточно для полного изнеможения. Джун упал обессиленно рядом с младшим. — Плед… Грязный, — шепчет Гю на выдохе, неспособный выровнять дыхание; Ёнджун тихо смеется, заглядываясь на так и не открывшего глаза тонсена. Он подпер голову рукой в стремлении тщательно разглядеть размякшее в неге и остатках возбуждения тело юноши, так продолжавшее заметно подрагивать. — Ты можешь замотаться в него и сходить в душ. Оставишь, я постираю, — Бомгю не дослушивает, льнет к парню, носом утыкаясь где-то меж ключиц. Тяжесть отныне поселилась в каждом миллиметре, он чувствует непреодолимую усталость, словно вот-вот провалится в сон. Не осталось места даже смущению: приятное, тягучее послевкусие и осевшее внизу живота нечто щекочущее затмевало собой прежнюю неуместную неловкость. Сейчас, лежа в полной тишине – в какой момент телевизор отключился? – и ощущая столь же вялые пальцы, лениво перебирающие пряди взмокших волос, в голове билась одна мысль. Ёнджун единственный, кому он мог бы позволить сделать с собой это, единственный, к кому доверие настолько безгранично, что он поддался слабости и секундно провалился в сон, и мелькающая на фоне вязкой сонливости уверенность твердила – он о тебе позаботится. То и произошло. Ослабшего Бомгю потревожил лишь шум их входной двери, но и не вынудил пробудиться. В своей беззаботности они могли бы остаться на ночь вперед, но нежданное выдернуло из омута мечтаний и надежд на счастливый конец.

* * *

То, как безнадежно младший точно потерял сознание позабавило Ёнджуна – и он взял на себя ответственность отмыть Бомгю от остатка их вечера, переодеть в чистую пижаму и уложить в спальню, оставив на лбу преисполненный сентиментальной привязанности поцелуй. Произошедшее было важно для осознания характера отношений и красноречиво твердило о многом. Отныне они куда ближе, чем могло подуматься изначально, и теперь старший уж точно не намерен отпускать этого юношу. Его разморило, глаза в тяжести слипались, а голова то и дело норовила расслабленно склониться на подушку, когда полицейский решил проверить выключенные заранее уведомления на телефоне. Семь пропущенных от старшего инспектора полностью избавили ватную голову от путанного сна. «Чхве Донгю сбежал из участка, его намерения неизвестны. Как только прочтешь – выезжай на патрулирование района и обязательно позвони, я дам указания.» Все его планы и мечты о беззаботном сне рядом с возлюбленным испарились моментом; босыми ногами он ступил на холодный пол, стараясь бесшумно собрать необходимые вещи и покинуть стены дома на внеплановый вызов. Холод промозглой ночи заставил несдержанно поежиться, стук зубов в замерзшей машине затмевал даже фоновый шум рации, которую тот по дурости оставил в салоне. Впрочем, он не хотел бы, чтобы Гю знал о неожиданно нагрянувшем брате. Получив несколько нагоняев и прослушав разъяренные крики инспектора сначала в трубке телефона, а потом и через рацию, нельзя сказать, что Ёнджун пожалел о содеянном. По крайней мере его Бомгю спит в неведении – так он себя успокаивал, проезжая очередной район вблизи участка на нерабочем автомобиле, оглядывая всех подозрительных на первый взгляд прохожих и останавливая каждого парня в черной толстовке. То было единственной приметой, хотя Чхве уже приходилось изучать внешность всех членов семьи – он подошел к этому досконально, как только получил дело, и заранее выделил для себя отличительные черты. Если Чхве Суа была женщиной приятной наружности, чьи достоинства перенял Бомгю – ведь они были чертовски похожи – отец и старший сын казались грубоватыми и непривлекательными. Возможно, причина такого суждения крылась в предрассудках, но полицейский узнал бы этих двух человек в толпе; впрочем, вряд ли черты возможно было разглядеть в темноте отвратительно освещенных улиц. В участке всполошились все, были вызваны даже те, кто уехал в Сеул по очередным важным делам. Суета и напряжение давили на уставшего Ёна, отзывались болью в голове и нервным тиком постукивающих по рулю пальцев и дергающегося глаза; чтобы занять себя чем-то, тот решил немного покурить. Забавно, но в присутствии Гю он подсознательно и невольно так и не явил своей вредной привычки. Оправдывалось то, возможно, абсолютным умиротворением, точно осязаемым рядом с младшим, легкостью на душе и трепетом сердца. Волнительно, но в то же время спокойно – в такие моменты никотин уж точно без надобности. Чего нельзя сказать о сегодняшнем часе. Улицы были пусты, даже пьянчуг почти не было, и все эти бесцельно прокатанные на машине круги казались не полезнее барахлившей в автомобиле печки, что ни черта не грела. Джун даже пытался петь себе что-то под нос в попытке не затеряться во сне, а еще жевать шоколадные кексы, которые испек Бомгю для сегодняшнего ужина. Тот предусмотрительно упаковал все по контейнерам, точно подозревая о ночной вылазке своего парня. От тягучей сладости на языке уголки губ незаметно ползли вверх – он снова думает о нем. Вот бы поскорее закончить. Легкие помехи рации настроили на сосредоточение и вынудили отринуть нежные чувства – спина полицейского слегка напряглась. Он завис, сосредотачиваясь на произносимых одним из инспекторов словах. «Мы поймали его пару часов назад и пытались допросить, но он казался невменяемым. Может, под веществами» – сообщение прервалось, Ён припарковался у обочины, пребывая в шоке и неспособный продолжать путь – «Твердил о брате, мы сказали, что с ним все в порядке, и он сейчас находится в доме у сотрудника полиции.» «Вы что, сказали, где он?» — легко различимый хриплый голос старшего инспектора – видимо, просел из-за бесконечных криков и десятка выкуренных за вечер сигарет. «Он отказывался давать показания, пока мы не скажем, где Чхве Бомгю. Не просил адвоката, но заладил про братишку. Были вынуждены сообщить, а потом он сбежал.» «Вы гребаные идиоты, почему не сказали сразу?!» — навязчивое желание отключить звук у рации затмило, пожалуй, лишь резко захватившая голову паника, а еще неизвестно откуда взявшаяся отдышка. Чхве Донгю знает, где его брат? Он собрался нагрянуть к ним домой? — Он вооружен? — Джун настолько переволновался, что произнес слова в пустоту, забывая нажать кнопку для передачи сообщения; затем повторил снова в рацию, на что получил хоть и отрицательный, но крайне неуверенный ответ. В этом чертовом участке работают сплошные придурки! — Я возвращаюсь к дому, буду следить за обстановкой из машины. «Принято. Докладывай без задержек, подстрахуем.» Чертов дурдом, настоящее сумасшествие: они на полном серьезе сообщили неадекватному парню, который месяц скрывался от полиции, местонахождение брата! Хоть они и не знали подробностей чудовищных взаимоотношений этой семейки, минимального количества извилин в их набитых третьесортными порнофильмами головах хватило бы, чтобы не разглашать подобного типа информацию. «Младший инспектор Чхве, экипировка имеется?» — Так точно, — твердо отвечает он, застегивая на своей простой, неформенной черной рубашке жилет с кислотно-желтыми вставками. В карманах было все необходимое, чтобы дать отпор в случае непредвиденных обстоятельств, однако разрешение на пользование огнестрельным оружием не поступало. В случае чего Ёнджун был готов поступиться полномочиями. Полицейский был настроен серьезно; несмотря на то, что он уже успел запамятовать ощущение прилива колкого адреналина опасной операции (или хотя бы чего-то, что выходит за грань потасовки пьяных мужчин в баре), его критическое мышление мнимо ощущалось превыше даже беспокойств о безопасности Бомгю. Впрочем, то ожидаемо бесследно кануло, когда, подъехав к нужному месту, он заметил проскальзывающий прямиком в подъезд их дома силуэт парня в злосчастной черной толстовке. И крупицы трезвости не нашлось бы в голове точно обезумевшего Ёнджуна. — Сбежавший двинулся в подъезд моего дома, следую за ним, — он бросил рацию на задние сидение, дрожащими руками проверил магазин пистолета – заряжен. Полицейский без промедлений, но также и без четко продуманного плана ринулся прямиком за Чхве Донгю, бесшумно поднялся за ним на пятый этаж, где и находилась их обитель. Почему он столь осведомлен о местонахождении Бомгю, когда он успел вынюхать все подробности, еще и о квартире полицейского? Вопросы в голове не унимались, как и ударившая под дых ослепляющая паника. Подъезд дома представлял из себя длинный коридор с четырьмя квартирами на этаже, расположенных друг за другом; их была самая крайняя. В таком случае Ёнджун не придумал ничего лучше, чем спрятаться в неглубоком проеме лифта, затаив дыхание в надежде, что Бомгю не догадается открыть дверь неожиданно разбудившему его гостю. Тот был учтив, когда слегка постучал по металлической двери, а затем и воспользовался звонком – не стал сломя голову ломиться или подавать те признаки неадекватности, о которых заявили коллеги. Чхве напрягся настолько, что не заметил, как скрестил пальцы за своей спиной – в нем теплилась вера в здравомыслие Бомгю, а еще в то, что первым делом тот захочет позвонить своему парню, младшему инспектору полиции, а не открыть дверь родному брату… Черт возьми, мыслить столь наивно было опрометчиво, его разумное поведение без остановки продолжали притуплять те или иные факторы, возникающие на пути. Никчемный полицейский. Парень закрыл рот рукой, когда Донгю переступил порог их квартиры, не удосужившись закрыть входную дверь. Проскользнув ко входу, он аккуратно встал позади; и все же, если тот решит неожиданно высунуться, скрыться не удастся, попадется с поличным – недальновидность в каждом ее проявлении. Его бросало в дрожь лишь от одной мысли, что с возлюбленным может что-то случиться. — Хорошо ты здесь за спиной полицейского запрятался, подумать не мог, что ты такой смышленый, — донесшийся звук вынудил Ёна слегка выглянуть из дверного проема – лязг лезвия складного ножа заставил явно взмокшие пальцы сжаться на рукояти пистолета. Его глаза в страхе округлились, он вновь спрятался, и поразившее тело дрожь не оставляла возможности для разработки плана. Пульсацией в виске та отдавала болью в голову, а накатившая усталость играла не последнюю роль в его никчемном состоянии. Хотя незначительный, но контроль над ситуацией все же присутствовал. — Так и не научился разговаривать, милый братишка? Из-за тебя моему бизнесу пришел конец, чертов отсталый придурок, — донесся тихий писк Бомгю, Джун сжал челюсть. Нельзя показываться раньше времени. Как же это мучительно. — Это же ты убил их, верно? Знаю, ты выжил из ума вслед за мамашей, поэтому решил спалить наш дом. И как тебе, нравится такая жизнь скота? Ты даже из дома ступить не можешь без опеки, никчемная тварь, — Донгю острием ножа несколько раз ткнул младшего в лоб, прибивая своим нещадным напором беззащитного юношу к стене, заставляя того вжаться еще сильнее. Впервые за долгое время Бомгю видит своего брата, он уже запамятовал его внешность, перекошенное в гневе лицо. Выглядел тот паршиво: хоть кепка и отбрасывала тень на сверкающие ненавистью глаза, пряча темные провалы и синюшные круги, болезненно сухие, потрескавшиеся губы и какие-то странные расплывшиеся красные пятна на щеках явно не были вызваны здоровым образом жизни. Да, Гю успел позабыть об издевательствах, о лютой нелюбви своего брата, о прежней жизни. Разве он имел право забыть? — Не хочешь повидаться с мамой и папой вместе со мной, а? — парень срывается на трескучий, громогласный смех, захлебываясь в маниакальном приступе. — Или хочешь жить как ни в чем не бывало? Вечно будешь притворяться больным, прибедняться, строить эту свою рожу, будто тебе больно, — крепкая, перепачканная в грязи рука с силой сжала тонкую шею Бомгю, его руки дрожали в гневе, когда он прижимал задыхающееся тело к стене, что в истерии от нехватки воздуха билось точно в припадке. — Тебе что, больно? Бомгю не хотелось кричать, не хотелось звать на помощь. Кажется, он принял свою судьбу безвольного домашнего животного еще тогда, с мамой, и сейчас его жизнью спокойно могли править как только вздумается. Он всегда позволял это, будь то мать или даже Ёнджун, он не знал другой жизни, и, возможно, столь жалкий конец, не обремененный смыслом, пошел бы ему лучше всего. В момент, когда перед глазами сильно потемнело, а кровь от конечностей будто отлила, вызывая лишь онемение и постигшую каждую клетку слабость, юноша то и дело думал о своем любимом хёне. Его спас случай – так ему казалось, когда издали послышался звук приближающихся сирен полицейских автомобилей, а в квартиру ворвался Ёнджун с заряженным пистолетом, в позе готовой к беспощадному выстрелу прямо в лоб незваному гостю. Тем не менее в последний момент план пришлось переиначить, когда на телефон поступило сообщение; полицейский дал уйти Чхве Донгю по пожарной лестнице, в то же время сообщая инспектору об обстановке. Теперь дело за ними. Старший тотчас сломя голову ринулся к обмякшему у стены тонсену; смахивая с его щек слезы, он крепко прижал слабое тело к себе. Осознание произошедшей ситуации просачивалось постепенно, но это не мешало ему в припадке осыпать заплаканное побледневшее лицо младшего нежными поцелуями – он схватил его за худые плечи, немного потряс и вновь прижал к себе. — Я так рад, что с тобой все в порядке… Я ждал здесь, но боялся, что, если высунусь, он навредит тебе. Зачем ты вообще открыл эту чертову дверь?! — Джун не отыскал в себе способности говорить спокойно и размеренно, чтобы не сломить Гю окончательно, он бездумно сорвался, и лишь коснувшиеся впалых щек новые горячие слезы привели его в чувства. — Ты слышал? — хрипота голоса была болезненной, ноющей тревогой отзывалась в груди, вынуждала виновато склонить голову. — О том, что говорил старший брат. — Слышал, но какая разница? Он невменяемый, сейчас его поймают, раскроют дела о бизнесе или чем он там… — младший ладонью закрыл рот хёна, уводя взгляд. Сначала стушевался, замялся; напряг плечи и склонил голову. — В тот вечер родители сильно напились. Когда приехал Донгю-хён они снова сильно поссорились, отец начал избивать маму, а мама ударила меня бутылкой по лицу. Сказала, что я никчемный, что я тот, кто испортил ее жизнь. Но ведь это она… Она та, кто превратила меня в безвольное никчемное существо, — Бомгю поднял округлившиеся глаза на Ёнджуна, но теперь в них не нашлось привычного блеска, плещущейся беззаботной радости и той полюбившейся невинности – стекло глаз опустело, бледное лицо пугало своим цветом, и нет больше того румянца, нет глуповатой счастливой улыбки, от прежнего юноши не осталось и следа. Его красноречивый монолог, прежде не отличавшаяся особенной наполненностью и смысловой нагрузкой, также пугал и настораживал. Старший не осмеливался даже шевельнуться, несколько раз порывался увести взгляд – только вот Гю цеплялся за него крепко, настойчиво. — Они пили так много, а я убежал. Убежал и спрятался в подвале, я просидел несколько часов в темноте и одиночестве, из-за маминых таблеток у меня начались галлюцинации. Я выждал, пока они уснут, а потом, забравшись обратно в гостиную, увидел, что из-за разгоревшегося камина пламя перебросилось на лежавший рядом ковер. Я знал, чем это закончится, я прекрасно осознавал каждый свой поступок. Я был вменяем, когда открыл все газовые баллоны на кухне и в подвале. Это я был тем, кто убил своих родителей, хён, это был я, — парень рыдал, точно пищал; он взял полицейского за ворот рубашки и потряс несколько раз, пытаясь привести в чувства, дать осознать реальность, чтобы ни одна деталь правды его жизни не ускользнула от единственного во всем мире дорогого ему человека. Единственного, кто заботился о нем по-настоящему, чье чувство беспокойства было здоровым и искренним, не вызванным какими-то психическими расстройствами или желанием выгоды. Он влюбился в образ невинного мальчика, все то время жил с безжалостным убийцей, с тем, кому хватает совести ходить по земле, лишив жизни собственных родителей. Ёнджун молчал, а Бомгю не знал, куда себя деть; он больше не смотрел ему в глаза, юноша разразился неудержимым рыданием, то и дело растирая свои щеки в попытке избавиться от навязчивой, мешающей влаги. Он не хотел вызвать жалость, но нечто изнутри сдавило его, настолько сильно, что сдерживать эмоциональный поток для кого-то столь слабого оказалось непосильной задачей. — Ты должен сдать меня полиции. Донгю расскажет все, а ты подтверди, что я на самом деле здоров, — он уверенно кивает, влажными пальцами берет старшего за руки, — но я не уверен, что в моей жизни найдется какой-то смысл, если я останусь один, поэтому… Позволь м-мне п-покончить… Я м-могу сам, Ёнджун-хён, — все, чего ему хотелось в данное мгновение – это обрести успокоение от возлюбленного, получить привычно дарованное без задней мысли чувство всепоглощающего умиротворения, оказаться в выстроенных стенах, что прежде защищали его от вязких, леденящих кровь воспоминаний о той жизни, о которой он не имел право забывать. Было невыносимо и мучительно видеть такое лицо хёна, являющее лишь холод и пустоту, без очевидно влюбленной улыбки и солнечных глаз, которые когда-то смущали, но совсем недавно стали основной составляющей жизни. Бомгю чувствовал, как последняя крупица смысла его никчемного существования лишается жизни, и как пустота, бок о бок с которой он пребывал все свои восемнадцать лет, вновь настигает, испаряя любые эмоции, чувства, сожаления. Скоро не останется ничего. Нежданный звонок перебил гнетущую тишину, повисшую в комнате в ожидании хоть каких-то выводов, решений. Джун взял трубку несмело, его дрожащие, оледеневшие руки не позволили совладать с сенсором с первого раза. — Мы не успели. Чхве Донгю спрыгнул с крыши, покончил с собой. — Понял, — сухим голосом полицейский закончил разговор, положив трубку, отодвинув чертов телефон куда подальше. Сказанные старшим инспектором слова также были услышаны Бомгю – и на новость о смерти родного брата он не повел и бровью. И правда сумасшедший, психопат? Нет, такие мысли неприемлемы, это же его Бом-и, его Бомгю, это тот, в ком он нашел смысл всей жизни, с кем возжелал провести ее остаток несмотря ни на что. Несмотря ни на что. С убийцей. — Это было нечестно. Мама заставляла меня есть таблетки, она сделала меня инвалидом и из-за биполярного расстройства винила меня в том, что я такой. Я не нашел другого выхода. Я думал, что умру вместе с ними, но оказался жалким трусом. Я не хочу умирать, — тело юноши содрогалось в истеричных рыданиях; больше он не говорил, лишь громко плакал, цепляясь за одежду, за надетую на себя футболку Ёнджуна. Все еще в его доме, все еще в его вещах. Его полная ответственность, тяжелый груз которой он водрузил на спину собственноручно, а теперь не имел права отступать. Не желал. Полицейский не должен оправдывать убийц, в его обязанности входит задержание подозреваемых и виновных, приговор же выносить он не имел права. Значит он сделает это будучи простым человеком. Выслушивать плач Бомгю невыносимо; когда кровь вновь прилила к голове, мысли зашевелились, и точно сердце вновь забилось, сжалось в боли и сострадании. — Ты виновен. Но мы понесем вину вместе, — наконец крепкие руки касаются слабого тела, бьющегося в беспрестанном плаче, в агонии сожаления и страха, а также в банальном желании быть простым человеком. Судьба наградила его сложной жизнью, и Ён стал тем, кто ослабил ее оковы. Лицо Гю коснулось крепкой груди, и плач разразился сильнее, точно разрывая худое тело юноши изнутри; голос охрип, слезы уже не пекли кожу, но бушующая истерика не позволяла потоку эмоций прерваться. Младший все еще не мог поверить в происходящее, в то, что хён принял его даже убийцей, не отказался, не сдался. Касаясь дела Бомгю, законности и справедливости не оставалось места, и в таком случае Джун и вправду оказался никчемным полицейским. Столько случаев потребовалось, чтобы он осознал это самостоятельно. Через какое-то время прежде бьющееся в неудержимости эмоций тело Гю смогло отыскать необходимое успокоение в теплых объятиях хёна, подаренных им на всю ночь. И все потому, что сам Джун не был способен сомкнуть глаз, расставляя каждую деталь по местам, осознавая реальность и преподнесенную без прикрас правду. Окончательное принятие ситуации ввергло в мутный озноб. Его бдительность была ослаблена слишком быстро – под влиянием больших напуганных глаз и цепких пальцев, что всегда точно искали в полицейском спасения. И Ёнджуну должно быть стыдно, ведь в конце концов он мог быть тем, кто раскрыл удачно сложившееся преступление, проанализировав все улики, собрав данные, полностью рассказав о Бомгю и большой лжи по поводу умственной отсталости. Однако, если бы даже у Джуна было право выбора, он избрал бы положение, в котором пребывает сейчас. И то полностью противоречит его принципам, не имеет ни единого сходства с уставом, по которому обязаны жить сотрудники полиции, а еще лишает любой чести. И стоит ли оно того? Ён оглядывает посапывающего в его объятиях юношу, мирный сон которого помимо успокоения вызывал банальную зависть. Но любые потребности обесценивались рядом с возлюбленным. А ведь от него и правда невозможно боле отказаться, отступиться от слов о жизни рука об руку до конца дней. Не опрометчивое ли обещание? Ёнджун ухмыльнулся собственным размышлениям. Бомгю можно оправдать? Мать ограничивала его жизнь, мучила медикаментами до критических состояний, избивала в маниакальных приступах смены настроения, и это лишь малая часть, не включающая в себя отношения брата и отца. Кто знает, может он был под очередными таблетками? Но ведь убийства оправдывать нельзя. Вот черт. — Как же ты страдал, — шепчет он почти неслышно, мягко целует в лоб, в щеку и нос – момент послабления, и вот бы он длился вечно. Бомгю достоин всего этого мира даже после убийства собственных родителей. Ён задал себе вопрос: не страшно ли ему будет жить бок о бок с убийцей? Размышлять по поводу этого вопроса не было смысла – отравляющая любовь и безграничное доверие превыше трезвости рассуждений. Бомгю никогда не врал ему, и по мере течения болезненного состояния и его ослабления рассказывал все, даже самые ужасающие откровения жизни. О сомнениях не может быть и речи.

* * *

Вскрытие тела помогло установить полиции фактор неадекватного поведения, нестабильного эмоционального фона и того, почему исходом своей жизни Чхве Донгю избрал путь суицида. Первое впечатление оказалось правдивым, с трудом состояние наркотического опьянения могло скрыться от цепкого взгляда профессионалов. Впрочем, роковая ошибка тех же профессионалов могла спровоцировать непоправимое: отвлеченные и недостаточно внимательные, они допустили утечку информации. Просмотрев камеры, было замечено, как виновный роется в документах в поиске информации о некоем Чхве Ёнджуне – в частности об адресе его проживания. То объясняло полную осведомленность о месте пребывания брата. Благодаря вскрытию и показаниям Ёнджуна они также выяснили причину нежелания построения диалога с сотрудниками полиции для выяснения обстоятельств возгорания – все дело в его бизнесе, а если быть точным в наркоторговле, которой он незаконно зарабатывал деньги на жизнь. Появилось множество подозрений в том, что в состоянии опьянения он также был способен поджечь дом, но догадки не получили воплощения в жизнь и были отринуты вышестоящими как недопустимые бредни. Дело закрыли под вердиктом несчастного случая, и отныне на семье Чхве был поставлен крест. Ёнджун оформил последние документы, требующиеся для установления опеки по инвалидности – на первое время, пока осадок не стихнет, или же будет лучше пребывать под клеймом недееспособного всю оставшуюся жизнь для собственной безопасности. Отныне они решили не поднимать эту тему, придерживаясь ложного вывода о несчастном случае, может в какой-то степени и обманывая себя – старшему так было проще. Но подобный образ мысли все же не лишил его намерений покинуть пост полицейского и съехать из этого городка куда подальше. В поисках квартиры им добродушно подсобил Субин, и помощь эту Джуну было крайне совестно принимать, но в отсутствие альтернатив подобный исход оказался наилучшим. Квартиру, а также некоторые предметы мебели и техники, нажитые с отцом, они продали, чтобы выручить себе средства к существованию хотя бы на первое время. Не говоря уже о сбережениях, которые папа оставил в наследство – что-то было использовано на мелкий ремонт, часть – отдана на квартплату Субину, от которой тот долго отнекивался, но в конце концов принял заслуженную сумму. Бин владел кафе – там, где работал последний год, варил кофе в свое удовольствие, промышляя всяким под скромным прикрытием. Он оказался чертовски состоятелен, а еще щедр, несмотря на ту печальную ноту, на которой парни расстались когда-то: Субин грезил подружиться вновь, и то стало веским предлогом. Так же, как и желание сблизиться с очаровательным Бомгю, к которому изначально отнесся скептически из-за психологической несостоятельности. Ёнджун рассказал все, несчастный случай выдал за истину, но то не исказило правды о состоянии младшего. Понимание и сочувствие переросло в неприкрытый интерес; и Гю, изначально неспособный разговаривать с новым знакомым, отныне стал свободен в речи. Благодаря таланту юноши к выпечке, он охотно был принят в команду работников кофейни как кондитер – обзавелся работой, о которой только мог мечтать, полностью соответствующей его интересам и внутреннему состоянию. С работой у Ёна же было туго. Сбережения он решил потратить на частного психиатра для возлюбленного – того, кто в самом деле окажет помощь и поставит на ноги. Со временем прогресс оказался очевиден. — Ты начал часто курить, — Бомгю вынес кучу свежевыстиранной одежды на их миниатюрный балкон, где большую часть пространства занимала напольная сушилка для белья, а также стул, на котором Ён привык отдыхать каждый вечер. Духота уходящего августа неприятным осадком засела в легких, и горький дым лишь спровоцировал надрывистый кашель и неприятное головокружение. Старший затушил сигарету о почерневшую пепельницу и прикрыл глаза. И правда, с того дня парень плотно подсел на сигареты. — Извини. Я знаю, что тебя тошнит от запаха, но никак не могу бросить, — лениво тянет ладонь к Бомгю, нежно и невесомо проводя по чуть замерзшим от влажного белья пальцам. Кольца, когда-то подаренные Ёнджуном, завораживающе поблескивали от лучей заходящего слепящего солнца, они, засмотревшись на воссоздавшуюся картину, взаимно улыбнулись. Умиротворение ласково окутывало их тела. — Тебе идут отросшие волосы, Бом-и. Не знал, что они могут расти так быстро, — парень медленно встает со стула; оказываясь напротив, он зарылся пальцами в мягкие пряди, провел по шее, дошел до затылка и принялся любовно массировать кожу головы. Юноша на такой порыв привычно расслабился, прикрыл глаза и прильнул ближе к приятным ощущениям, упоенно улыбаясь. — Тебе правда нравится? Мне кажется, я выгляжу нелепо, — он ухмыляется, приоткрывает глаза, заглядываясь на хёна. Красивый, что аж мурашки – до сих пор не верится, что они встречаются. — Да будь ты хоть лысым… — Эй, хён! Ты опять будешь издеваться! — он хнычет; его речь стала увереннее и быстрее, чем раньше, а еще громче – иногда с перебором. Хотя наблюдать за шумным, веселым возлюбленным отчего-то Ёнджуну нравилось больше всего на свете. Новый, свободный Бомгю приходился ему по душе пуще прежнего. Переезд ознаменовал чистый лист в их совместной жизни, и тянущие куда-то вниз отголоски прошлого, навещающие во снах, не имели впредь достаточной силы сломить. На кошмары они улыбались, смеялись, находили в совместном времяпровождении спасение, держались за руки, не позволяя упасть или оступиться в очередной раз. Джун, следуя первоначальному рвению, раскрыл преступление, и, возможно, он не был бы столь отвратительным полицейским, если бы не возжелал прикрыть виновного своей спиной. Было тяжело, да и сейчас временами трудно, но их любовь стоила всего потерянного и приобретенного.