Быдло!

Димка мелко пожал плечами: — Да говорят, мужика себе нашла. Нога Матвиеныча соскользнула с педали газа. — Не понял. Он ощутил проклюнувшееся чувство страха перед следующим мгновением, как скулящая собака — в ожидании палки, занесенной над её спиной. И всё естество замерло в ожидании обронённых слов. Поз тухло рассмеялся, закидывая руку за шею и почесывая затылок: — Да Орёл тут наплел, что дружбан у него с соседнего района с такой чикой замутил, что бросай гранату. Фотку в инсте показал совместную, а я смотрю — Окс. Думаю, во даёт… Серж невнятно мыкнул, отстранённо следя за дорогой. В салоне машины будто стало на тон темнее. Скашивая на друга взгляд, Димка продолжил, решив, что если уж и резать, то до конца: — А тип этот — бывалый, батя его брал пару раз, но, паскуда, с горячего всегда слезает! — Он хмыкнул, прищелкнув в досаде пальцами по бедру. — На него сколько раз подавали заявы по тяжким телесным, да назад всё так и прибирали. Бабы к нему — как мухи… Серж резко выкрутил руль, сворачивая на обочину. Машина дернулась, непослушно взвизгивая, и затихла. — Серёж… Матвиеныч развернулся к Димке, где любой бы на месте Позова вжался бы в кресло только при виде смурных армянских бровей, но тому только в молоко, и начал сурово: — Во-первых, Оксана не баба, она девушка, Поз… Димка в ответ только неприкаянно поднял ладони к лицу, молчаливо подписываясь под сказанным и таращась в ответ на друга, сдерживая пузырящееся чувство удовлетворения. — Во-вторых, мне фантастически насрать… с кем она ебётся! — Серж в чувствах сжал руль, скрипя оплёткой из кожзаменителя. — Да и в-третьих, ты обалдел меня жалеть?! Поз мысленно выдохнул. Он ожидал, что сейчас будет пацанская истерика в стиле «я для неё всё, а она!», но всё оказалось куда лучше. В его глазах заплескались смешинки, сдувая волны напускной серьезности прочь: — Не, братан, ты меня пойми: у тебя было такое лицо, что только подставляй кувшин и собирай девственные слезы. Представляешь, какого мне было… И он тут же скорчился, гнусно хихикая, от удара в бок от взбесившегося Матвиеныча: — Это неправда, козёл ты, пиздец, позаботился он! Лицо Сержа в этот момент можно было описать только нецензурными словами, но Позов никогда не останавливался на полпути. Он проглотил скопившуюся от смеха слюну и весело поддакнул: — Эге… Трахал ёжик кактус: и хочется, и колется… Друг огрызнулся, заводя тачку и, трогаясь с места, с прямой спиной наклонился к лобовому стеклу — как дед с рассадой, поехавший на дачу: — Ой, иди в жопу со своим вот этим!.. Димка хмыкнул, провожая взглядом мелькнувшую на соседней полосе красную мазду: — Ну, это же не я не могу пристроить коня к поилке. Густые брови в недоумении поползли по лбу: — Какого в жопу коня? Поз с серьёзным лицом повернулся к нему: — Армянского. Они посмотрели друг на друга под плывущие из магнитолы биты, и Дима, не выдержав, закряхтел, смешливо кукожа лицо. Матвиеныч, чувствуя себя последним олухом во вселенной, закатил глаза, возвращаясь к дорожной полосе: — Всё, завались, заебал. — Слушаюсь, великий господин, слушаюсь и повинуюсь… — Димка, успокоившись, достал телефон, проверяя соцсети. — Ты, Серёжа, первый сопли на кулак мотать начал, нечего на меня свои платки носовые вешать. Серж скривился, переключая песню в динамиках, и огрызнулся: — Чё ты так распизделся сегодня, обычно из тебя щипцами тянуть надо, а тут все карты на стол… Это на тебя так свежезаваренная каша влияет или где? Димка, не глядя, досадливо выдохнул: — Или где. Он невидящим взглядом уставился в экран, зависая. Затем страдальчески потёр лоб, будто стряхивая осколки смеха, и уже нехотя продолжил: — Да я всё думаю про Тошика, мы тут на днях с ним пересекались, побазарили… Я, конечно, лиха дал, но и он тут этого… — Он подбирал слова. — Арсу же тогда говна на лопате подкинул, я хоть и не знаю всех деталей, но че-то мне так обидно за него, знаешь, стало… — Заблокировав экран телефона, он начал пальцем постукивать по защитному стеклу. — Мы же и кровь хоть не одна, но братья всё же. А приехал франт тут, к нему все свои, а он сидит с кислой рожей и как будто ничего не было, понимаешь? — Воздух сдвинулся от покачивания головы. — Не по-пацански это… Матвиеныч потерял нить рассуждений после фразы про говно на лопате, вспоминая, как днём в клинике привели собаку с непроходимостью кишечника. Он вздохнул, поведя плечами, скидывая воспоминание о дрожащем звуке, сорвавшимся с губ женщины-хозяйки. Жаль, что поздно пришли. — Я сейчас вообще не догоняю, о чём ты базар держишь, Димас. Позов отклонился на подголовник, задумчиво уставившись перед собой. — Мы учились вместе. Я, Арс, Тоха. Арсюха был ваще не такой, каким ты щас его знаешь, там интеллигенция, ебать — тебе и не снилось. Серж хмыкнул: — А то я не знал. Тот махнул рукой: — Да нихуя ты не знаешь! В общем, учились. Они не разлей вода были сколько лет, а потом жаться друг от друга стали. — Димка мелко покачал головой, в подтверждение самому себе, окунаясь в воспоминания прошлых лет. — Тоха и уехал потом сразу с семьёй, мы и не знали сначала, Граф только как в воду опущенный ходил, н-да… — Он отвёл глаза. — А потом школу закончили, и началась эта ебатория с матерью его, он водяры передо мной впервые хлопнул — я и не понял сначала, что белоручка наша в истерике трясется. — Его палец снова застучал по телефону. — По нему ведь и не скажешь ничего, ебало на ноль вечно. Матвиеныч согласно промычал. — Короче, у него кукуха свистеть начала, пока он с мамашей дома жил… — Голос Поза хоть внешне и был спокойным, но внутри ему казалось, будто он перелопачивал огромный отсыревший котлован. — Я уж потом узнал, когда он мне под синькой каялся: что мать ему мозг выносила методично, причитала постоянно, что де, мол, Арсюша хороший мальчик, сыграй мамочке, помой мамочку, уложи мамочку… Серж нервно зачесал запястье, протянув: — Блять, Димас, что за… — Да я сам не в себе сидел. — Позов кивнул. — Ну, вот… Короче, и он сначала всё делал, куда ж денется, а она потом орать на него начинала, как он чёт ей не так сделает, не знаю: стул не той стороной поставит, расчёску не туда положит, воду недостаточно горячую в ванную наберёт. — Бессознательно жестикулируя, он продолжал. — Приплетала там ко всем тяжестям своей жизни его самого, отца его, что он такой же. Вообще понять не могу, как он терпел её, хотя, ну, хуй знает, мать же. — Да я б такую мать… — Матвиенко сжал зубы. У него медленно складывалась психологическая картина происходящего, которая, бывало, ночными размышлениями ставила в тупик. Хотя ему и так было понятно, что Граф с ебанцой, но таких размеров не ожидал. — Да ты-то понятно, — Позов на него махнул рукой, — но это-то Арс, принцесса с горохом под подушкой… В общем, потом ваще пиздец: она себя травмировать начала, то волосы повыдирает, то кусать себя начнёт, а его с батей стала путать. — Он сжал губы и шумно выдохнул. — Тяжело было ему, Матвиеныч, ты б знал… Ты уж никому, но когда с ним в гараже сидели вечерочком одним — так скулил, как животное, да хлестал чистенькую як водичку, вот так вот… Дима прислушался к отзвукам этих слов в своей голове, впервые обрётшим жизнь, и замолчал, ощущая их вес. Серж тоже чувствовал, будто с каждой минутой услышанного его желудок падает всё ниже и ниже. Он кашлянул, разбивая осевший горестный сгусток: — Бля, Димас, давай уже ближе к телу, у меня сердце не железное. — Эх, ты, ёб твою мать, — Позов хлопнул ладонью по колену, — я тебе натурально всё рассказываю, как было! Ну и слушай! Потом, значит, всё стандартно: то ввяжется в пиздиловку какую-то, где ему позвонки пересчитают, то схемы мутить начнёт, чтобы лавэсика поднять… — Он снова вернулся в привычное спокойное состояние, умеренно разглагольствуя. — Его так из института и выперли: он с преподом добазарился бабки пополам пилить, шаромыря с билетами на экзах. Ну, тип! — Для матери, поди, поднимал… — Серж понимающе посмотрел на друга. Они свернули на просёлочную дорогу, поднимая пыльные облака. — Да кому ж ещё… Лечить, думал, да тут уж хуй чё вылечишь, психоз этот. А она потом дом подожгла и её повязали сразу. — Димка щёлкнул пальцами. — Там и заключение выдали, что она невменоз — и в Кукушкино первой буханкой. Местные-то и не знают, Арс своей молочкой тут и разживается. Серж протянул: — А я-то думал, чё ему все мамкой тыкают, вон оно чё… Четырка, проехав мимо кладбища, вырулила к частным домам. Над крышами почти опустилось закатное солнце, орошая красными всполохами оранжевое зарево. — Так, я к чему… А, к тому, что какого, блять, аля-улю? — Димка вытянул подбородок вперёд и расправил плечи, возмущаясь; его жестикулирующая рука вспорхнула следом. — Тоха вообще ни шиша не знает, а ведёт себя так, будто зубной состав пересчитать просит! — Да ты просто буйный становишься, когда пивасика дрогнешь, — хмыкнул Серёжа. Они вернулись на заасфальтированную дорогу, проехав старое кладбище. Вдруг Матвиеныч удивился, зацепившись взглядом за угловатую фигуру в адиках у продуктового: — О, это Арсюха, смари! Позов быстро опустил окно, вдавив кнопку, и высунулся, маша рукой: — Арс, эу! На фоне зелёного покосившегося домика с растянутым грязно-жёлтым баннером с изображением колбасы, хлеба и сушек дрогнула, взметнувшаяся в ответ, бледная ладонь. Они тормознули, Арс тут же ухватился одной рукой за крышу и заглянул в боковое окно, просовываясь — как жираф. — Салам, бандиты! Серж ему прозубоскалил, наклоняясь к рулю грудью, чтобы выглянуть из-за Поза: — И тебе не хворать. Чё, покатаешься с нами? Арс ему кивнул, хлопая ладонью по верху авто: — Ага, две минуты, и буду готов как узбекский плов, ёпт. — Давай, — Позов проводил его взглядом, доставая сигареты. Граф заскочил в магаз и буквально через минуту вылетел обратно с черным, гремящим звончатым стеклом, пакетом. Хлопнув дверью, как крышкой гроба, он опрокинулся на заднее сиденье и заорал: — Давай ходу, бля! Под холодную красно-белую вывеску следом выскочила тучная женщина в жилетке с бейджиком кассира, зычно матерясь: — Попов, сука! Серж вдарил по газам, прожимая тапочку в пол, и проматерился. Арс хрипло рассмеялся, растягиваясь из состояния сжатой в пружину креветки, взлохмачивая волосы на макушке. Как же приятно. Помолчав, он протянул руку с синим трофейным пакетом и встряхнул его: — Семки будете? Серж тут же взбеленился: — Никаких семек в моей малышке, засунь их себе в жопу!!! Попов прищёлкнул языком: — Да ладно, ладно, не кипятись… — Он, просунувшись между сидений, наклонил лицо к другу. — Димка, ты будешь? — Давай. — Поз протянул между сидений мягкую ладонь, ожидая груз в «лодочку». Матвиеныч возмущённо засопел, слыша треск упаковки и шелест ссыпающихся зёрен. Димка, разгрызя солёное черное подсолнечное тельце и сплёвывая кожуру в руку, обернулся через плечо, окидывая взглядом Графа: — Чё там, наследил? — Да блять, взял бутылку в расчёт: мне уж деньги Танька сколько торчит, всё никак не отдаст. Посчитались, будет с неё… — А она в курсе? — Мне однохуйственно, сама не дойдет — ей же хуже. Арс скрутил крышку с бутылки дешёвого «Карт бланш», тут же теряя кругляшок на коврике под сиденьями. Его кадык судорожно дёрнулся под стать гулким глоткам, пропуская жаркую волну. Он наконец-то почувствовал, как кожа и мышцы налились этилом, словно соты мёдом; в этом блаженном чувстве ему казалось, что размякли даже кости.

***

— …Арс! — А? — Попов лениво разлепил один глаз, мысленно продолжая качаться на волнах теплого моря. Серж глянул в зеркало заднего вида и покачал головой. Рисковый придурок. В мелькающих, по ходу движения, оттенках охрового фонарного света пушистые ресницы Арсения были похожи на мохнатых гусениц, примостившихся на его веках — в томительном ожидании, когда разольются синие прохладные озера. Удивительное свойство Графа: в растянутых трениках, наперевес с бутылкой, подсечённой за долги, черной олимпийке, видевшей не один год своей жизни, и с оболваненным выражением побитого лица этот человек всё равно выглядел, сука, так изящно, будто позировал для журнала «Искусство в нас». Что с этим миром не так, блять? Даже его волосы по каким-то магическим законам всегда падали художественно на лицо. Матвиеныч тяжело вздохнул и саркастично протянул: — Хуй на. Ты в одиночку нажраться решил? Давай, не буксуй, приехали. — Опа, ну наконец-то, ёпта, шашлычок, бля! Они выпрыгнули из машины словно водомерки. Димка, прищурившись, облокотился о дверь машины, рассматривая полусогнутые фигуры у костра и взбалмошные макушки в речной воде. Серж метнулся к багажнику, где гордо располагались два сабика, занимавшие всё пространство — под их зарычавшие басы, раздавшиеся громом, с берега загудело пацанское одобрение. Арс же, на ходу стягивая спортивки и олимпийку, прыгнул в боксерах в воду, подняв кучу брызг, и восторженно заулюлюкал. Они в своей среде. — Здарова, псы позорные, — Димка обернулся на вышагнувшего из-за спины Нурика Сабурова, — чё вы так долго? Через сраку на горе свистели? Пожав ладони, они стукнулись плечами в привычном приветственном жесте. Хотя у Нурика повсеместно и была растянута эта жёсткая усмешка, глаза у него всегда были тёплые. Позов легко улыбнулся, приподнимая брови: — Ага, но без твоей мы жалкие дилетанты. — Жене моей об этом скажи, она старается, — Нурик в ответ усмехнулся, откинув голову, и перевел взгляд вправо, ловя приближающийся образ Серёжки и внутренне подбираясь. Тот хоть и коренастый, легко подтянулся и взял в захват Сабурова за шею, прижимая его голову к груди и заставляя пригнуться. На лице Матвиеныча расплылась злорадствующая усмешка. — Йо, Нурлан! — Он умудрялся с нажимом ерошить загеленную укладку и уворачиваться от длинных клешней друга. — Ай, брат от Аллаха, как твои дела? — Блять, я тебя!.. — Нурик, честно говоря, хотел и придушить его, и ссался одновременно, потому что знал, что этот терминатор может ёбнуть до комы. — …Да сука, Матвиенко, я тебя захуярю! Он, пыхтя как самовар, выскользнул из разжавшихся широких рук с видом вздыбленной кошки и тут же встал в оборонительную стойку, поднимая запястья на уровне глаз. Серёжка в притворном удивлении вытянул лицо и выставил ладони: — Э, брат, драться будешь? — Щас по ебалу тебе съезжу, и будет достаточно с армянской рожи!.. Позов с каменным лицом отвернулся от этой детсадовской возни и полез за пакетом с бутылками, оставленным Арсом, чтобы дотащить его до костра и горящих лиц. — О, Димка! — Привет!.. — Ну, наконец-то докочевряжились! Он приветливо кивнул знакомым и незнакомым лицам, разгружая алкоголь на «поляну». Чего тут только не было: два наполовину опустошенных таза с мясом, причем во втором были явные мясные угли, соленья морковки, огурцов, буханка черного хлеба с воткнутым в неё ножом, растерзанная колбаса, погрызенный явно не зайцем пучок лука, кетчунез, рассыпанные повсеместно семечки и вскрытая пачка презервативов. Димка задумчиво на неё уставился, поджигая сигарету. — А это чьё? — Он обронил вопрос, растворившийся в трескучем кузнечиками вечере и плеске воды. — Дима, дорогой!.. К нему легко скользнула аккуратная брюнетка, запахивая намокшее цветастое полотенце. Ляйсан Утяшева, жена Павла Алексеевича, местного участкового. «Снежок», как говорит отец. — Ляйсан, привет. Ты чего тут? — Дима ступил вперёд, будто заслоняя девушку от компании позади себя. — Купаюсь, жара же, — она улыбнулась, надевая поскрипываюшие от воды шлёпки. — Признавайся: опять хулиганить будете? Позов неловко покачал головой, переступая с ноги на ногу: — Да не, мы просто мяса поесть, то-сё. Лейсан звонко хмыкнула, упирая кулаки в бока, и, повысив голос, оповестила ребят за спиной Димки: — Позову не наливать, он буянить начнёт! Ей в ответ раздались задорные смешки. — Принято, товарищ жена участкового! Она рассмеялась и, погрозив пальцем, подобрала летнюю тряпичную сумку, закидывая её себе на плечо и приветливо интересуясь: — Как с Катей дела? Дима выдохнул сигаретный дым и склонил голову к плечу, высматривая за спиной Ляйсан шебутную макушку Попова: — Всё хорошо, спасибо. Греет сердце даже на расстоянии. — Любовь!.. — Она вздохнула, тоже оборачиваясь к воде. — За Арсом приглядывай, Дим, ладно? Он хмыкнул, переводя взгляд на неё и ворча: — Да куда уж больше… Ляйсан одобрительно похлопала его по плечу и развернулась, уходя, поскрипывая резиновой подошвой сланц: — Ну и ладненько. Хорошего вечера! Много не пей. Поз стряхнул горящие остатки сигареты и засунул бычок в пачку. Потом выкинет. — И тебе, ага.

***

Попов, радостно отфырчав после кувырков в воду, откинулся на спину, выталкиваемый водой, и отдался на волю речной глади. Мысли заволокло приятной поволокой, от которой вновь хотелось распасться на молекулы. Он любил это чувство. Блаженное опустошение. Сквозь темноту опущенных век, высветляясь, на доли секунды мелькнуло искривленное лицо. «Ну ты и говно, Арс!». Он зажмурился, сведя брови к переносице, стирая прилипший образ будто ластиком, и нырнул под воду. «Мать мне не говорит, но я как бы вижу то же в её глазах…». Опустившись на дно, его тело сжалось, желая превратиться в маленькую черную дыру. Там же время почти не движется, верно? Бесконечное падение за горизонт… «Даже когда она молчит. Этот упрек». Он бессильно зарычал, сжимая челюсть. Заткнись, заткнись! Его грудь методично сжималась, выпуская остатки воздуха. Он однажды читал, что асфиксия от утопления — самая болезненная для человека. «Сто раз или, блин, тысячу — слово «должен»…». Неожиданно его что-то коснулось и резко дёрнуло на поверхность. Горло и нос тут же разодрало кашлем, изрыгая попавшую в дыхательные пути воду. «Иногда "больной"». Удивлённый Иркин голос пробился сквозь пульсирующую набатом кровь в ушах: — Ой, Арсюша! Я уж подумала, что это Вадик опять трусы стянуть хочет, урод. «Иногда "жаль"». Он поднял мгновенно заслезившиеся глаза и вымученно растянул губы, сдерживая желание выплюнуть лёгкие к чертям собачьим. Ирка, уже заметно охмелевшая и оттого совершенно далёкая от выяснения причин, потянула его к берегу, хватая за руку: — Давай, Арсюш, пойдём погреемся… «Иногда "сколько можно"». Мягкова, как на буксире вытащившая тонущий крейсер, довольно щурилась, покрываясь румянцем от близости костра. Арс, не чувствуя ног, упал в траву на свою олимпийку и зацепился взглядом за открытую пачку резинок возле опустевшей бутылки виски. Он ухватился ослабевшей рукой за стекло, вылив остатки янтарной жидкости в свою, будто ободранную наждачкой, ноющую глотку. «Редко «радость», часто «сын». — Он хмыкнул. Его лицо такое красивое. — А у тебя как, пробовал читать по глазам?». Он нормальный, он не такой как отец, он не такой, он не такой. Его занесённые пальцы, на мгновенье замерев, удивительно проворно достали два пакетика из открытой коробчонки. Кажется, никто и не заметил. Отбросив бутылку в траву, Арс наклонился к Ирке и отяжелевшим жаром опалил её ухо, отводя к загривку мокрые волосы: — А пойдём я тебя погрею. Ирка подняла на него осоловевшие глаза и медленно кивнула, будто не веря услышанному, потом ещё раз и ещё.

***

Темнота опустилась стремительно, никто даже и не заметил, звеня капельками росы и кустистым, поднимающимся вдалеке по зелёным склонам сизым туманом. Матвиенычу в уже весёлой и скучающей компании успели вручить гитару и подбодрить на аккорды, сгустившись вокруг остатков еды и теплого костра. Негромкие, но оттого более проникновенные звуки струн проникали в каждого, тихомиря взгоряченную алкоголем кровь. Серёжа вдруг хрипло завёл еле слышно, на грани слуха: — В сигаретном дыму таял твой силуэт, а я молча курил и смотрел тебе вслед… Позов цепким взглядом из-под опускающихся с каждым мгновеньем бровей проводил держащуюся за руки парочку, что устремилась к дальней заводи, скрытой в листве сникших к воде деревьев. Он страдальчески потёр лоб уже в сотый раз за вечер: — Ну ёбаный ты в рот… А мягкие струны гитары разливались обволакивающим звуком над речной гладью, качая усыпающую природу, и голос ей вторил: — Время — зыбкий песок, мысли плавят виски: я судьбу променял на любовь без любви… В кармане промокшей олимпийки моргнул синим экраном забытый телефон. Сообщения От: Антон-гандон Козел, спишь? 00:23