Sun Moon And Stars

В очередной раз Карл прожил беспокойную жизнь с момента их последней встречи, вернее, последней смены Карла, думая только о том, чтобы вскоре снова провести с ними время. Он считал следующий рабочий день до каждой секунды. Теперь, всего через час его смены, он и статуи направлялись на крышу музея. Карл начал свою смену раньше, чтобы иметь возможность сделать некоторые приготовления. Так что у него было достаточно времени, чтобы спланировать и настроить все идеально, прежде чем две статуи и другие произведения искусства в музее оживут. После этого, вместо того, чтобы пойти в свой кабинет, он зашел в их выставочный зал. До сих пор он каждый раз промахивался посмотреть, как просыпаются статуи, но сегодня он успел вовремя. В некоторых залах до сих пор слышались звуки уборщиц, и повсюду светил тусклый свет. Когда он вошел в зал, было приятно тихо. Слышны были только его шаги по каменному полу. С ухмылкой он сел на скамейку перед статуей и поиграл с фонариком в руке, в то время как фигуры медленно вытягивали затекшие конечности. Статуя Солнца и Луны была особенной не только из-за печальной истории любви, которую она рассказывала, но и из-за своего фона. В древних писаниях он считался проклятым, потому что съел своего создателя, и люди пали жертвами его красоты, пока в конце концов и они не были поглощены статуей. Художник был неизвестен и оставил только это произведение искусства. Быть может, он вложил в свое произведение искусства столько души и жертв, что оно в конце концов состояло только из него самого, а его тело было бесполезной и печальной оболочкой. Информационное табло рядом со статуей докажет его правоту в том смысле, что они действительно околдовали Карла. Сожрут ли они его однажды? Наблюдать за тем, как они просыпаются, было непостижимо волшебно и намного прекраснее, чем наблюдать, как утром их живые тела снова исчезают в камне. Первое, что они сделали, когда ожили, — бросились друг другу в объятия. Карл догадался, что это было похоже на негласную традицию, возможно, даже на долг. Ибо смысл их статуи состоял в том, чтобы быть врозь. Итак, они стояли на одном пьедестале, были частью одной статуи, но никогда не соприкасались. Квакити, его голова была отвернута от неба, его глаза сузились от боли, когда он откинулся назад, раскинув руки и крылья, как будто он падал. Обе руки тянулись к опоре, тянулись к солнцу, но он не находил поддержки. Ибо солнце было так же далеко, они чуть наклонились вперед, протянули руку к луне, но кончики их пальцев были всего в нескольких дюймах друг от друга. Они были обречены на вечность быть всегда вне досягаемости друг друга. Падать в двух разных направлениях, пока касание было близко, но недостаточно близко. Несмотря на их любовь друг к другу, им не разрешалось быть вместе. Лишь изредка существовала вероятность того, что их видели вместе в небе. Это были те ночи, когда они могли быть вместе, спрятавшись от мира. Даже если это были лишь короткие моменты совместной жизни, которые вскоре привели к разлуке, они дорожили ими. Они смаковали их до последней секунды и до последнего вздоха делились своей неугасимой любовью с миром. — Почему вы так боитесь выйти на улицу? - спросил Карл, когда через некоторое время они вместе взбежали по лестнице. Они не сказали ему, но статуи, как и все другие произведения искусства, стремились вернуться в свой первоначальный вид ровно в 6 часов утра. Пока они поднимались по лестнице, он то и дело замечал, как Квакити и Сапнап что-то шепчут друг другу или переглядываются. Он видел нервозность в их глазах, продолжая подниматься по лестнице. — Если произведение искусства не вернется на свое место к восходу солнца, оно рассыплется в кучу пепла, — объяснил Квакити, его голос был таким же грустным, как и сама фраза. Было странно и почти наивно думать, что нечто столь прекрасное просто рассыплется на кучку черных частиц. Но, судя по серьезности, с которой Квакити сказал эти слова, он поверил ему. По общему признанию, Карлу теперь немного не терпелось выйти, но он установил таймер на своем мобильном телефоне, чтобы они не забыли время и у них было достаточно времени, чтобы спокойно вернуться в выставочный зал. Лестница на крышу музея была тяжелым испытанием и спортивным испытанием даже для красивых статуй с телом физически здорового мужчины. Просто казалось, что они обучены, но это не так. Карл уже стоял у двери, ведущей на крышу. Все время, весь вечер он проигрывал в уме этот момент, молясь, чтобы его меры предосторожности были совершенны, как и реакция на них. Теперь он ждал, пока двое мужчин поднимутся на последние ступеньки. Действительно, с большим протестом Квакити, Сапнапу и ему удалось встать рядом с Карлом, их руки переплелись и задыхались, вырываясь из горла. Карлу пришлось оторваться от их вида. Они были идеальными вместе. Они были созданы друг для друга, и каждый раз, когда Карл смотрел на них, все, что им нужно было делать, это стоять рядом друг с другом и дышать, и каждый раз он чувствовал одышку. От одного их вида у него перехватывало дыхание, заставляло сердце биться чаще, а голова кружилась от мыслей. Он завидовал им за то, что они могут быть теми, кто они есть, скрытыми и даже ночью, взявшись за руки. Они могли свободно жить своей любовью и быть теми, кем они были, и никто их не беспокоил. Только сейчас. Потому что теперь Карл был здесь, и даже если он иногда чувствовал себя незваным гостем между ними, они давали ему понять, как скучают по нему почти каждый раз, когда он начинал свою смену. Теперь он распахнул за собой дверь и жестом велел им двоим выйти. Первое, что сразу хлынуло на лестничную клетку, был холодный ночной воздух. Снаружи все еще пахло сыростью после вчерашнего дождя, бушевавшего в городе. Осторожно, Сапнап вышел наружу, его рука все еще была связана с рукой Квакити, потянув другую за собой. Карл поспешно последовал за ними. Он не хотел пропустить их реакцию. Сапнап застыл всего в нескольких шагах под открытым небом, головой к нему. Квакити тем временем оторвался от солнца и побежал дальше. Когда Сапнап и Карл смотрели ему в спину, он остановился всего в нескольких шагах от края крыши. Под ними бурлила ночная жизнь города, и все же здесь, наверху, она казалась в сто раз спокойнее. Квакити расправил крылья, позволив хлещущему ночному ветру задеть его перья, и повернул голову к небу. Его голос был хриплым, когда он выдавил: — Это прекрасно. Карл, стоявший рядом с Сапнапом, не заметил, как тот тоже обратил свой взор обратно на Квакити, оторвав глаза от истинной луны. Карл и Сапнап стояли рядом, оба глядя на золотые крылья, которые время от времени слегка трепетали от радости. Лицо было отвернуто, но можно было представить и лицо черноволосого мужчины. Птица заискрилась от энтузиазма, а затем повернулась к ним двоим, и они синхронно вздрогнули при виде. Это было прекрасное яркое сияние, которое грозило заморозить вас в шоке от его ледяной красоты. Красота, от которой кровь застыла в жилах, а сердце остановилось. Квакити улыбнулся, как будто его душа сияла только на мгновение, как будто ей нужно было сделать паузу целую вечность, прежде чем она сможет сделать это в следующий раз. Луна сиял по-своему, ничуть не менее и не более достойно, чем солнце. - Прекрасно, - повторили Сапнап и Карл, поскольку Квакити ожидал согласия остальных в своем заявлении. Можно было догадаться, было ли это направлено на настоящую луну высоко в ночном небе или на мальчика перед ними. Не говоря уже о том, что Карл только взглянул на луну, гораздо больше сосредоточившись на чтении их реакции. В то время как луна сиял восторженно, солнце сияло исключительно по той причине, что луна казался таким счастливым. Грусть и повседневное одиночество были забыты, потому что под безоблачным небом, где мерцали звезды и казалась необыкновенно большой луна, на мгновение чувствовалась свобода. На короткое мгновение Карл оплакивал все моменты, которые они оба должны были пережить. Движимые страхом рассыпаться в прах, они никогда не отходили слишком далеко от пьедестала своей статуи, держались рядом с ним. Только теперь они шли, ощущая ветер на теле и свежий воздух в лёгких, а над головой блестело только бескрайнее небо. Интересно, как им покажется дождь или снег? Карл надеялся, что сможет и дальше оставаться там в эти первые разы. И все же Сапнап был в восторге. Несмотря на то, что он старался не показывать этого, Карл заметил, что его взгляд слишком долго задерживался на ночном небе над ними. Как маленькие слезы выступили в его глазах, и его хватка на руке его квакити крепче. С условной улыбкой на губах, излучавшей в его душе лишь мгновение покоя и умиротворения, Сапнап уже не в первый раз за этот вечер благодарил Карла. После того, как первоначальный момент очарования между двумя статуями стал медленно спадать, Карл осторожно перевел внимание на себя. Неторопливо он положил ладони на плечо солнца, которое лишь едва заметно вздрогнуло от внезапного холода его рук на его плече, а затем обратил на него свой взор. Сознательно он не сделал этого с луной, потому что даже если бы они подошли ближе, он все равно чувствовал дистанцию ​​между ними. Достаточно было подтолкнуть Сапнапа локтем, потому что Квакити всегда помнил, на что обращено внимание солнца, и вскоре после того, как он повернулся к Карлу, Квакити тоже отвел взгляд от ночного неба, чтобы посмотреть на него. С неуверенной улыбкой на губах Карл указал на место совсем рядом с дверью, ведущей на лестничную клетку. Там, на крыше, он устроил небольшой уголок со старым фонарем, пледом для пикника и едой. В тот момент, когда Квакити и Сапнап увидели это место, оба ахнули от удивления. Ему даже не пришлось идти вперёд, потому что, как только он это сделал, они оба подошли к месту и сели. Несмотря на то, что пальцы и крылья Квакити жаждали съесть еду, они подождали, пока Карл сядет. Его поразило, что статуи могут есть. Но, возможно, это было одной из вещей, которые должны были удивить его меньше всего, учитывая, что перед ним сидели две статуи, живые и разговаривающие. Чье сознание было таким же острым, как у цельного человека, и не ограничивалось простыми предложениями или отдельными действиями. Оба могли смеяться, они могли и грустить. Они были способны выражать желания и разыгрывать трюки. Возможно, это были статуи перед ним, но они были не менее достойны своей человечностью, чем сам Карл. Взгляд Карла задержался на его корзине для пикника. Несколько пятен краски прилипли к старому дереву, вероятно старше его самого. Он забрал корзину из дома после того, как съехал. Для других было непонятно, зачем брать старую деревянную корзину с пятнами краски вместо вазы или чего-то еще, что можно взять из дома. В то же время с этой корзинкой были связаны тысячи воспоминаний в сочетании с запахом акриловой краски, который смешивался с разными запахами цветущих цветочных лугов в середине лета. В то же время он не мог избавиться от затяжного вкуса домашних бутербродов на языке. Он вычистил весь свой холодильник для пикника, что звучало более значительно, чем было на самом деле. Потому что в его холодильнике были остатки вчерашнего хлеба, немного салата, а также помидоры и немного соков. Сделав бутерброды, что он не мог не сделать, и упаковав все, он купил еще немного пиццы на случай, если этого маловероятно. К его удивлению, содержимое корзины таяло быстрее, чем он ожидал. - Меня удивляет, как ты можешь так много есть. Ты всегда такой голодный? Ты можешь голодать? - пробормотал Карл после некоторого времени молчания. Два произведения искусства сразу же замерли в своих движениях от внезапных вопросов. Сапнап только что проглотил пиццу, которую Карл только что достал и, вероятно, уже остыла, хотя им обоим было бы наплевать, и откашлялся. Квакити продолжал глотать еду, явно довольный тем, что Сапнап решил ответить на вопрос. - Хотя мы не можем голодать, мы наслаждаемся едой. Она приближает нас к человечеству, - объяснил Сапнап, и Карл понимающим кивком дал понять, что у него больше нет вопросов на этот счет. Ночь вокруг них была тиха. Ибо хотя по улицам проезжали отдельные машины и люди, их объем прибывал сюда заглушенным. Вдалеке послышались гудки автомобилей и завывание отдельных сирен машин скорой помощи и полицейских машин. Карл был рад установленной им тревоге. Он не хотел рисковать тем, что здесь, наверху, они потеряют счет времени и рискуют, что, как только взойдет солнце, они рассыплются в прах. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить себя за это. После того, как вся еда исчезла в желудках троих, даже если Карл съел ее гораздо меньше, все они снова оказались лежащими на одеяле для пикника. Квакити лежал посреди них, и Карл изо всех сил старался не смотреть на другого все время. Он положил руки на живот, который иногда нервно покалывал от отчетливого присутствия Квакити рядом с ним. Сердце, которое бунтовало в груди, грозя своей громкостью заглушить звуки окружающего города. Он успокоился, когда Сапнап начал вовлекать Квакити в разговор. Эти двое стояли лицом друг к другу, повернув головы, и лежали спиной на одеяле, философствуя о небе. В какой-то момент Карл повернулся на бок лицом к ним, чтобы послушать их и лучше рассмотреть их лица, когда над ними сверкало небо. Через некоторое время он не заметил, погрузившись в свои мысли, что Квакити и Сапнап замолчали. Прошло совсем немного времени после этого, но достаточно времени, чтобы Сапнап поймал мечтательный взгляд Карла и теперь встретился с ним лицом к лицу. - Заботишься о танце? - спросил он у Карла, тем самым вырвав студента-художника из его мыслей. Нерешительно Карл моргнул, не веря заданному вопросу, пока Сапнап не повторил его со смехом, а Квакити тихонько засмеялся рядом с ним. С раскрасневшимися щеками Карл согласился, но перед этим заметил, что не умеет танцевать. Солнцу было все равно, он просто провел студента-искусствоведа на один шаг дальше в середину крыши, чтобы у них было достаточно места. Тем временем Квакити сел и наблюдал за ними из-под одеяла для пикника. На его лице была довольная улыбка, и хотя в его позе все еще сохранялась осторожность, в его глазах блестели веселье и любопытство. Дрожащими пальцами он вложил свои руки в руки Сапнапа и попытался отвлечься от всех мыслей. Трудно было не заметить, что Квакити молча наблюдает за ними, хотя даже музыка не играет, чтобы следить за их движениями. По первому движению, а также по положению солнца можно было сказать, что эти статуи танцевали десятилетиями. Времена королевских балов и празднеств отметили их, они запомнили движения тех, кто не был заперт в камне, как они, и наполнили единение танцами и песнями давно минувших времен. Вначале было трудно оторваться от тяжести гудящих мыслей, но лишь через несколько мгновений он потерялся в шагах. Звуки машин и завывания сирен были музыкой, которая пульсировала вокруг них. Близость к солнцу угрожала сжечь его разум, делая близость к нему невыносимой, но столь же привлекательной. С закрытыми глазами он шел по ступенькам, и как только спотыкался или зацеплялся, чувствовал руку Сапнапа на своей талии, обещающую поддержку. - Спасибо за это, дорогой, - прошептало солнце, и Карл тут же сдержался, чтобы не растаять. Теплое дыхание солнца коснулось его лица, которое было всего в нескольких шагах от него, и разлилось по коже мягкими невидимыми поцелуями. Карл сдерживался, стараясь не поддаваться умоляющему разуму. Только когда он открыл глаза во время танца и посмотрел в темные глаза другого, стоявшего лицом к ученику, у него возникло ощущение, что он вспыхивает на месте. Его глаза всегда выглядели по-разному в зависимости от условий освещения, и когда лунный свет иногда прямо падал ему в глаза, Карл мог поклясться, что в глазах Сапнапа плясал огонь. ~~~ Надо признать, вначале все тело Квакити сопротивлялось присутствию Карла. В последние дни он все чаще пытался держаться подальше, что заканчивалось дракой с самим собой. Он понял, что его разум воюет сам с собой, только когда увидел, как его возлюбленный танцует с Карлом. Война, которую он вел, была полна уколов тоски, сражений любопытства и выстрелов предательства и чрезмерного усердия. Его мысли отравляли его разум чаще, чем он хотел признать. Их танец завораживал. Увидев, как Карл, совершенно очарованный Сапнапом, тянущимся по крыше, убил его сомнения и задушил их смесью обожания и тоски. Он закрыл глаза, полностью доверяя партнёру по танцу и опираясь на его хватку. Над ними луна и звезды мерцали ярче прежнего. Звезды блуждали по их силуэтам, и казалось, что они сами были частью ночного неба. Квакити хотелось разорвать его мысли на части, его сердце сжалось от боли. Ему хотелось следовать за ними в танце, его ноги чесались, а перья трепетали от волнения. И все же его мускулы не позволяли ему, а мысли продолжали бороться сами с собой. Но он ничего не мог с собой поделать, сказала небольшая часть его разума, которая пыталась заглушить изводящую неуверенность в себе. Сапнап и он не были новичками в этом мире. Они оба видели и пережили то, что во многом сформировало их тела и души. Особенно Квакити был хорошим отражением плохих времен. Его тело было полно шрамов, переломов и трещин, что означало темные ночи. Безмолвное страдание, замкнувшееся вдали, и вой неба, сопровождавший давнюю скорбь людей. Сапнап был рядом с ним, был его солнцем в былые времена, сиял полным надежды под огненными дождями и яростным ревом богов. Его душа была полна веры и надежды на людей, а также на себя и их любовь. Квакити на протяжении всех этих десятилетий снова и снова находил свою надежду в этом мире. Когда его разум был пронизан слишком многими мыслями, затмевающими все вокруг и все больше и больше теряющимися в ядовитых насмешках, его солнце освещало его путь назад. Но беспрепятственная воля Сапнапа к добру представляла, таким образом, и опасность. Он вовсе не был глуп и наивен, наблюдал за людьми, как Квакити, видел, как боги поднимались среди них и падали с неба, империи сгорали в огне за ночи, и даже крики богов не сдерживали людей и их действия. Тем не менее большую часть времени ему приходилось сдерживать Сапнапа, внимательно наблюдая краем глаза за действиями тех немногих людей, с которыми он контактировал. За всю свою жизнь две статуи открыли много мест, обладающих такой же магией, как и этот музей. У них были свои особые правила и процедуры, но это всегда было одно и то же пробуждение. В котором тело, веками запертое в оцепенении и боли, освободило свое напряжение. В котором теплое чувство пронеслось по его конечностям и тяжесть снялась с его век. Мысли, ранее высеченные в камне, смогли распространиться по телу, смешиваясь с последующими и отходя на второй план. Как будто туманная полоса страдания исчезла. За все годы своей жизни они познакомились со многими людьми. Будь то охранники, воры или сторожа, у них были разные имена, манеры поведения или языки на протяжении веков, но все они были с одним и тем же намерением. Воры тысячи лет назад воровали, как и сегодняшние, а охранники или сторожа охраняли произведения искусства от исчезновения, будь то доспехами или простым фонариком. Их души были бы другими, если бы вы уделяли им больше внимания. Они были беспокойными, молодыми и необузданными. Хотя он и не мог отрицать, что с течением времени подружился со многими из них, что-то глубоко внутри всегда предупреждало его. Чувство, которое не закрепилось с момента его существования. Рядом с Сапнапом он всегда пытался сомневаться, что с ним что-нибудь случится. Но это был вопрос трудных десятилетий или столетий, прежде чем Квакити понял. Ночь, в которой музей их нынешнего пребывания погрузился в тишину. Там, где должны были визжать животные и люди должны были танцевать в огромных залах в своих красивых нарядах, наступила тишина. Кто бы мог подумать, что человек, опьяненный горем и яростью, чье доверие он так долго зарабатывал искусством этого места, вдруг стал причиной? Для них долгое время не то же самое, что для человека. Возможно, именно в этом и была ошибка. Они были слишком наивны и не верили, что за такой короткий промежуток времени могут произойти неожиданные вещи. За ту ночь столько произведений искусства было разбито, раздроблено на щепки дерева или щебня из-за неведомой невысказанной боли в смятенной душе. Квакити до сих пор живо помнит причину множества оскверненных пятен на его резном каменном теле. Болезненные удары молотком, оторвавшим от него большие куски. Крики в его горле, которые он сам не осознавал, были его собственными. Наполненные яростью глаза некогда надежного охранника, который обещал им любовь и доверие. Только когда появился Сапнап, боль в его сердце, полная предательства, и в теле забылась. Уровень предательства, который был очевиден на лице Сапнапа, гнев, смешанный с беспокойством, и боль в его идеальном сердце, которую он заставил стража чувствовать по отношению к себе, разбили сердце Квакити. С тех пор он никогда не хотел, чтобы Сапнап снова чувствовал в своем сердце тот уровень боли или предательства. Просто потому, что луна совершила ошибку, доверившись кому-то, кроме Сапнапа. Солнце, которому он был приписан с начала своих дней. Иногда он чувствовал, что предал Сапнапа, потому что, хотя они оба одинаково искали друзей вне искусства, он всегда чувствовал, что в первую очередь привел к этому другого. Им двоим потребовалось лишь глубокое разочарование, потому что, как бы они ни хотели, они не принадлежали человеческому миру. Он уговорил Сапнапа на невозможную затею и был виноват в боли в его сердце. Которые иначе сияли так чисто, полны радости и любви. Было только оправдано, что он теперь безмерно заботился о нем. То, что им двигало беспокойство, чтобы убедиться, что они никогда больше не испытают разочарования такого рода, и тот факт, что теперь Карл был здесь и танцевал на этой крыше с любимым солнцем луны, сделал все гораздо труднее. Наблюдая за этими двумя, ему удавалось хорошо держаться на расстоянии, несмотря на периодические спазмы в сердце и зуд в теле, который распространился на каждую маленькую часть его тела. Теперь он даже чувствовал, как щекочет его волосы. Оставалось только, чтобы Сапнап и Карл в какой-то момент остановились, их взгляды друг на друга переплелись в невысказанных чувствах привязанности. Потом Сапнап повернул голову туда, где еще сидел Квакити. Он не сдвинулся ни на дюйм в благоговении перед их танцем. По теплой улыбке и протянутой руке Квакити сразу понял, чего от него хочет солнце. После всех этих лет он мог читать взгляды друг друга, читать его мысли по тону голоса и среди тысяч различных прикосновений он мог выбрать одно из своих солнышек. Вздохнув, Квакити поднялся со своего места и, направляясь к ним, попытался избавиться от дрожи в коленях. Этот танец между тремя был основан на мимолетных прикосновениях. Они кружили друг вокруг друга, слоняясь вокруг друг друга. Прикосновения были короткими и нежными; это не был жаркий танец. Это был пробный подход, проверка, работают ли трое так же хорошо, как двое. Конечно, в то же время Солнце не могло удержаться от попыток заманить Луну быстрыми поцелуями. После этого Квакити оказался в состоянии замешательства. Каждый раз, когда он осмелился открыть глаза, его взгляд оставался прикованным к взгляду студента-искусствоведа. Он следил глазами за каждым движением Карла, очарованный видом смертной красоты. Каждая часть его тела была собрана наугад и не имела никакого скрытого мотива или значения. Он был произведением природы, прекрасным, несмотря на всю случайность. Тем не менее Квакити продолжал танцевать, сопротивляясь желанию поцеловать Карла, пока звезды не заплясали перед его глазами. Некоторое время они оставались на крыше, наблюдая за звездами. На самом деле в его глазах мелькнула усталость, чувство, которого он не чувствовал уже несколько десятилетий, когда все трое вернулись на одеяло для пикника. На этот раз посередине лежал Карл, слева от него Квакити. Ведомый своей усталостью, он смотрел на звезды и слушал шепот двух рядом с ним. Все они растянулись на одеяле, лунный свет отбрасывал серебряное сияние на их лица, а кончики черных волос двух статуй блестели серебром. Квакити почувствовал, как Карл играет с тканью его мантии. Мысль о том, что он может жить этим моментом вечно, заставила Квакити вздохнуть. Ему не нужно было ничего, кроме ровного дыхания Сапнапа и Карла рядом с ним и прохладного воздуха этой теплой летней ночи. Он не замечал, как сокращались часы, стихали и шепотки, и он все ближе и ближе подходил к удобной близости рядом с собой. В какой-то момент он полностью прислонил голову к плечу Карла и слегка выдохнул его голую руку. На его спящем лице бессознательно появилась улыбка, когда студент-художник начал проводить пальцами по черным волосам статуи, пока они оба, наконец, не заснули. Сапнап последовал за ними, чтобы уснуть вскоре после этого, его рука обхватила их обоих тел, притягивая их ближе, с придыхательными поцелуями, прижатыми к спящему лицу Карла. Все они крепко спали бок о бок, сложив руки и ноги, пока не зазвенел будильник Карла. Квакити повезло, что Сапнап поднял его на спину во всей его сонливости. Устроившись на плече солнца, его руки свободно свисали с шеи, а Квакити смотрел, как он и Карл исчезают с крыши обратно в музей. Только когда они оказались в залах, окруженных тысячами цветов, сонливость Луны медленно прошла, и он выпрямился на спине Солнца. Он слушал их разговоры, смеялся над шутками и пытался подразнить студента-художника, который шел рядом с ними. Прямо перед их платформой Сапнап опустил луну. Сначала Сапнап попрощался с Карлом, и они слились в крепких объятиях, а руки статуи гладили каштановые волосы ученика. Позади них уже медленно исчезала луна. Квакити почувствовал, как его сердце забилось быстрее, когда они оторвались друг от друга, и Сапнап отступил назад, чтобы Карл мог повернуться к Квакити. Осторожно они подошли, и Карл осторожно взял луну за щеки руками. Сострадание и печаль блестели в его глазах, когда он провел большими пальцами по неровным местам на лице. В маленьких дырочках виднелись изрезанные шрамами впадины, реликвии ушедшей эпохи, представшие в его потревоженной душе. С улыбкой луна приготовилась ответить на взгляд другого. — Я слышал вой богов в облаках, в то время как целые империи сгорали всего за несколько часов. Маленькие трещины в моем камне не сломят мой дух., - заявление не было укоризненным, оно было забавным и в голосе резонировал форма честности и обожания его противоположности. Он был очарован Карлом и тем, как он проявлял очарование такого незначительного мира в такой юной наивности. Квакити и Сапнап давно не были окружены людьми и их миром, они никогда не стояли на открытом воздухе и не переживали события истории между людьми. Им посчастливилось наблюдать издалека, держать друг друга в объятиях, пока мир вокруг них рушился. По счастливой случайности, их каменные тела уцелели все это время, хотя и с причудами и трещинами. Карл за это был очарован их миром, их, казалось бы, безграничными знаниями и их древними душами. ~~~ Вскоре после того, как он попрощался с двумя статуями, он отправился домой. Он сидел в метро, ​​когда прокручивал в утомленной голове события прошлой ночи. Его память помнила, как статуи с болью на лицах возвращались на свои пьедесталы и текли обратно в позы, в которых они были созданы. Больно было смотреть, как камень окрашивал их тела, высасывал свет из их тел и, наконец, как мерцание в их глазах исчезало. Со слезами на глазах он закончил свою смену. В момент тишины, когда в метро сидели лишь немногие, а инерция сна все еще сидела у всех в костях, он думал о том, каково это - быть произведением искусства. Каково было жить вечно, созданное другим человеком, и лишь изредка удавалось вырваться из данной формы, развить разум. Карл позволил музыке звучать в ушах, а сам думал о том, чтобы быть собственной прекрасной статуей из мрамора рядом с возлюбленной. Он остановился, представив себе, каково это стоять между ними на пьедестале, целовать их каменные губы и соединяться с ними навеки. Он покачал головой, отгоняя воображение. Взгляд его остановился на рекламе в купе поезда, он попытался отвлечься, но лишь через мгновение его мысли вернулись к музею. Он подумал о художнике, который исчез вскоре после создания луны. Намеренно ли он хотел, чтобы статуя выглядела так, были ли у него другие планы или то же самое с самого начала? Что если оно было незаконченным. Зияющее пространство между солнцем и луной указывало не на недостижимую любовь, а на недостающее пространство между ними. Возможно, пропавшая любовь между ними тоже рассыпалась в прах столетия назад, и в страхе Квакити и Сапнап жили осознанно о пунктуальности, чтобы тоже не рассыпаться. Вздохнув, Карл прислонился головой к прохладному оконному стеклу, когда вагон тряхнуло. Ему было страшно подумать, что они двое могут рухнуть, если хоть на мгновение опоздают на свои пьедесталы. Всего через несколько часов его ждал насыщенный день в университете. Часы, полные неинтересных статей, в то время как настоящее искусство было так далеко от него. Долгое время университет давал ему хлопоты, с трудом находя мотивацию вставать днём. Только работа в музее вдохнула в него новую жизнь, второй раз научила любить искусство. Однако разница была в том, что он ценил искусство так, как его учили, а не так, как его учили бы в университете. Искусство, которое он научился любить, было наполнено эмоциями и случайностью. Он был полон творчества и желания. Ей не хватало аналитики и дотошности, а просто хотелось существовать в свое время, влиять на других. Этому искусству его научила мать. Она дала ему кисть, когда он был маленьким мальчиком, едва готовым написать грамматически правильное предложение. После ее смерти он попытался пойти по ее пути. Следить за искусством в надежде снова найти ее в нем. Долгое время он думал, что ошибся в этом месте, что никогда не встретит искусство, которое научился любить. В университете его разочаровали, встретили с цинизмом. Только в первую ночь своей смены, много лет спустя, он снова нашел ее на этом месте, в этом музее. Искусство здесь было оживлённо, оно было случайным и движимым чувствами. Там он почувствовал, что вернулся домой. ~~~ Однажды вечером Квакити и Сапнап сидели вдвоем в одном из залов. Недалеко от своей платформы они наблюдали за танцующими статуями и слушали рассказы о бюстах. Это была одна из ночей, когда Карла не было рядом, когда они ждали его возвращения. Хотя они были друг у друга, через некоторое время стало казаться, что часть их пропала. Лишь за короткий промежуток времени он стал их частью, и как бы Квакити ни хотелось приписать панику и страх этому чувству, он не мог не чувствовать волнения и радости. Что-то подсказывало ему, что отношения с Карлом так не закончатся. Что на этот раз им обоим повезло и что боги дали им то, чего они так жаждали. Но сразу же появились и сомнения, надвигающееся знание того, что однажды их отношения разорвутся. Они оба знали кое-что, чего Карл не подозревал. Вздохнув, Квакити отвел взгляд от статуи, на которую он смотрел во время своих мыслей ранее. Сапнап прислонился к столбу рядом с ним, и при его движении солнце обратило свой взор на Квакити. На его лице появилось вопросительное выражение, когда он заметил беспокойство, блестевшее в глазах другого. - В конце концов, нам придется сказать ему, - пробормотал Квакити, вытирая лицо. - Если это правда, потому что я все еще надеюсь, что боги будут поддерживать наше счастье, - когда Квакити не ответил, но продолжал смотреть в землю прищуренными глазами, он сменил тему: - Мне очень нравится Карл, и я думаю, мы ему тоже нравимся, тебе не кажется? Луна вернул ему зрительный контакт, на его взгляд сомневался, а затем, зарывшись руками в ткань мантии, он начал говорить. - Я просто надеюсь, что он действительно имеет в виду эту любовь. Ты знаешь, что произошло в первый раз. Люди непредсказуемы, - он запутался в диалоге своих сомнений и замолчал только тогда, когда Сапнап приблизился к нему, чтобы положить руки на Квакити. Он наклонился вперед, чтобы лучше понять другого. - Почему ты говоришь это слово таким тоном? - спросил Сапнап Авиана. Его голос был полон замешательства, но в его глазах блестели сочувствие и понимание. - Что ? - Люди. Ты так говоришь, как будто думаете, что мы не люди, - спросил Сапнап, на мгновение сжав руки Квакити. Этот жест они часто повторяли в моменты молчания. Безмолвный жест любви и поддержки. - Мы вообще люди? Можем ли мы называть себя людьми, когда сами являемся не более чем неодушевленными камнями? Скажи мне, мы камень или плоть? - Пока я чувствую кровь, текущую в моих венах, и чувствую твое тепло рядом со мной, я скорее умру, чем назову себя камнем, - ответил Сапнап, честность в его голосе была такой сильной, что он грозил сбить с ног другого. вниз. - Может быть, мы не человек и не камень? - Квакити выдохнул. Руки Сапнапа мягко скользнули по рукам Квакити, вверх к его шее, пока не остановились на его лице, и осторожно провел руками по его щекам к ушам и спине. Луна сглотнул и закрыл глаза, когда он наклонился от прикосновения к Сапнапу. Его мысли были отравлены ложью, и, прежде чем им удалось запаниковать всем его телом, Сапнап был там, чтобы вывести другого из его отчаяния. - Мы гораздо больше, любовь моя, - сказал он, осторожно целуя другого в щеку, всего в нескольких шагах от пары темных глаз, в которых блестели маленькие слезы. - Мы чистая магия. Созданные Богом существа, которым дарована бессмертная любовь. И Квакити поверил ему.