Два обола

— Угадай: чем пахнет вечность? Лопасть распашного весла, преданного хозяину, послушно рассекала стонущий под верейкой штиль. Вопрос, отзвучавший в моём собственном сознании, выбрался наружу четырьмя голосами — по одному на каждое слово предложения. — М? Кажется, я отвлеклась, вглядываясь в базальтно-серую спину перевозчика. Некогда привычное телу витание в облаках сменило одежды на гипнотическое притяжение, равное власти лунного света над человеческим любопытством и волчьим инстинктом. — Вечность. — Множество тембров слилось в единое холодное озеро букв. - Чем она пахнет? Лодка замедлила ход, и на удочку слуха, обогнав жалостливые моления, клюнула тихая мелодия. Ноты доносились издалека прибоем наоборот, словно колыбельная, догоняющая спящего ребёнка. Желание развернуться к источнику с отрывом в один момент побороло внезапно кольнувшее мыслью чувство долга. — Не знаю, старик... Старик? Я едва ли ощущала существо напротив, одарённое замашками Сфинкса, кавалером преклонного возраста, хоть и не видела его лица. Похоже, книжная правда надёжно высекла на стволе памяти очередной стереотип, вроде подростковых формул любви. Пауза уже было начала затягивать бекетовую петлю на шее диалога, как её создательница заговорила, не раскрывая рта. — ...Затлевающим тимьяном, вероятно. Сомнение, укутавшее мою гипотезу в мягкое одеяльце философского тона, выглядело издевательски неправдоподобным, будто руины посреди мегаполиса. Сквозь пыль и сажу оно подмигивавало искателю осколками недавно погасшего древнего света. — Будь по-твоему. Если сравнивать речь с оружием, ему бы подошёл двусторонний палаш. Обоюдоострое безразличие граничило с мастерством гостеприимства так же неувязчиво, как воин династии Цин, рискнувший делить одно помещение с гейшей. Обноски, напоминающие средневековую пародию на гиматий, выронили гребь, повернулись боком и склонились капюшоном над туманящимся варевом душ. Рукав опустился за борт и тут же ловко вернулся в исходную позицию, поблескивая к низу маячным сигналом. Главный мизантроп загробного мира на минуту остановился, а после развернулся к пассажиру. Ониксная пустота, занимающая внутри накидки место головы, смотрела на меня двумя остывающими звёздами, глаза в глаза, и ни один прижизненный взгляд в мою сторону не мог соперничать с проницанием Харона. Он поднял выше аллюзию руки и поднёс к отсутствию губ только что разоблачённую тайну — маленький флакон, способный вместить не больше трёх миллилитров парфюма. Я услышала выдох, а страх, затем нашедший приют в моих пятках, выстрелил из ружья чёрной комедии парой холостых. — Щедрый подарок, конечно, но мама с детства настоятельно рекомендовала от взрослых дяденек принимать исключительно комплименты. Там, где росла, из ушей в уши перетекает мудрость: «Умение игнорировать возражения — искусство купцов.» Однако прямо сейчас ставшая родной истина претерпевала насильственное дополнение. Бесформенный оппонент смело продвигался вперёд, всё ещё не обладая антропоморфными чертами, но стараясь создать вокруг презента сходство с пальцами. — Ты ответила. Он твой. Мы оказались на расстоянии в половину шага. Не дышать... Только не дышать. Не дышать? Кислород не интересовал меня со вчерашнего утра. Как это вообще делается? Приблизившись, разодетый вакуум дотронулся свободной, временно обретшей материю ладонью до моих волос. — Живая! Впервые за безвременье пребывания здесь мне пригрезилось, что он удивился. И я. Особенно я. — А вот и нет, шутник. Атомы мыслей дрожали оледеневшими от испуга зайцами, замеченными добрым фотоохотником, вынуждая механизм самозащиты работать наизнос и во благо имиджа официантки придорожного кафе, которая ежедневно кладёт винт на размер чаевых. — Никто с тобой не шутит! Что за фокусы? Кажется, он разозлился, и гнев шустрее обезьяннего труда справляется с превращением шаолиньского монаха в обычное несовершенство под названием «человек». Черты, рисующиеся на полотне космического однообразия, проступают андрогинной явью, сохраняя для будущей полноценности лика атмосферу загадочности. Божественные фары — бывшие заместители глаз — окончательно гаснут. — Лучше ты мне расскажи, ученик Гудини! Я не заметила, как поднялась во весь свой духовный рост, чтобы сравняться с шофёром подземного царства и, ухватившись за ёмкость с чудаковатым наполнением, самоуверенно фыркнуть. — Ну? Его рука разжала бутыль. Голубая сталь радужек вонзилась прямиком в тыл моего возмущения. — Не имеет смысла. — Поубавив громкость до полушёпота, гений лаконичности отступил подальше. — Назад пути нет.