Два обола

Иногда детское баловство оборачивается катастрофой. По статистике, каждый второй цветок жизни на поверку — кактус анданте, подгоняемый ветром перемен. Родителям, чьи мечты сосредоточились на выращивании яблонь, знакомиться со столь дикой реалией необязательно, и они, к счастью неведения, первоклассно следуют дхарме Ватсона. Моё имя — Мари. И я — каждый пятый: пустыня, влюблённая в хамсин, перекатывающий тех самых болванчиков. Девочка или мальчик? Нет. Эта риторика до сих пор не укладывается ни в портфель, ни в походный рюкзак сути, миражничающей за плечами. Какая разница, в чём бежать из дома во двор, обещающий приключения, или задерживаться допоздна у подруги, когда и платье, и брюки неминуемо перепачкаются в чём-то, заклято враждующем с умывальником Чуковского? Звездой компании я не сияла. Щуплое плечо мактуба благородства ради пожертвовало мне миссию сказителя. К завершению дня обедневший на довольные визги квартал кучковался нарушителями домашнего режима за молочной кухней, чтобы послушать свежие истории, чаще продиктованные законом импровизации. Сочинённые на ходу, они не тянули на высший академический балл, но пропитка выдержкой из мифов и легенд позволяла сотворять универсальное и желанное лакомство. — Мари... Мари! Затерянный в шуме ливня, крик летел до приоткрытой форточки раненым вороном. Белая кисея то и дело поддакивала сквозняку, впуская отголоски улицы туда, где радостному, до седьмого вечернего часа, обитателю планировалось наслаждаться «Одиссеей» и одиночеством. — МАААААРИИИИИ! Зов принадлежал дворовому приятелю по прозвищу Эврисфей или просто — Фей, в качестве дразнящего успокоительного. Роскошная кличка бродила с ним за пристрастие к раздаче невыполнимых заданий, вроде просьбы сходить в разгар игрового фарта за водой и бутербродами. Среди нас ни разу не сыскалось Геракла, и мы, буднично цокая, оставляли бедолагу наедине с его царскими фантазиями. Чтение пришлось отложить. Знала же: парень стойкий — пока его ауканье не охрипнет до глубоко пенсионного, он не уйдёт. Достигнув окна ленивой походкой, я отворила хлипкие деревянные рамы и выглянула наружу. — ГО-ВО-РИ! — СПУСТИШЬСЯ - СКАЖУ. ДАВАЙ! ВСЕ СОБРАЛИСЬ! — ГДЕ? — ВЫ-ХО-ДИ! Длительные раздумья сыграли бы тогда, видят боги, в мою пользу, но изыскательность ставит на красное, независимо от исхода партий. Для неё будущего не существует. Завернув себя в тёплое и немаркое, данью уважения к осени, я вынырнула за дверь и в несчитанные минуты очутилась в объятиях Фея. — О! Поймал! Чуть не сбила. — Ффффууух... Извини. Жертва атлетического моего таланта расхорохорилась новичком пикапа. Однозначно: пока Гринч крал рождество, Эврисфей Давидович стащил его улыбку. — Да лаааадно. Цыпочки меня любят! Пошлые метафоры тринадцатилетних сравнимы, как по мне теперь, с безалкогольным вином. В голову не стукнет, а единственное, что жаждется дать взамен принёсшему такое — это подзатыльник. Сжалившись над ничего не подозревающим героем, я взъерошила щётку его макушки и подмигнула. — Веди меня, царь Арголиды! — Ой-ой. Обхохочешься. Казанова местного учёта рос отходчивым, потому спустя несколько вздохов, призванных заливать в сердца друзей сострадание военных медсестёр, сдал позиции. Ботинки шлёпали по непрерывающимся лужам, лондонское серебро туч чернело от порчи, насланной уральскими заводскими колдунами. Мы шли и молчали, ускорившись только к развязке путешествия. — Здесь! Для закрепления достоверности, Фей тыкнул указующим перстом в пещеровидное убежище. Заброшенные развалины тридцателетней давности, покоящиеся рядом, не внушали доверия. Когда-то на этом месте расстались с жизнью сотни людей, некоторых так и не нашли. — Ты привёл её? Из непроглядного отверстия прорезался девичий клич. — Ку-ку! Идём к нам, трусишка! Эхо насмехательства заманило внутрь перспективой весело ущипнуть приятельницу за пухлую щёку. Я пригнулась, дружеским жестом посоветовав вождю следовать примеру, и растворилась во тьме первой. Неровная конусообразная ловушка для австралопитеков сужалась так, что чирканье зажигалкой отдалось спасением исчезающего. — Видишь, какая жуть? Круто, да? Компактный олимпийский огонь красовался в кулаке мальца с псевдонимом Ясон. Его достижения не имели ничего общего с подвигами капитана аргонавтов, но стоило ему приступить к пересказу любых событий — слушатели проваливались в состояние транса. — Вижу. Кончики пальцев точно примагнитились к изображениям на стене. Я провела по контурам и в задумчивости нахмурилась. — Почему столько лодок... — Скажи, псих какой-то рисовал? Короткой теорией правила Бастет или Баст. Ребята дали ей имя богини после того, как та на спор выпила молоко из кошачьей миски. — Мур! — реверансировало из меня почтением к знатоку. А после — удар, оглушающая боль в затылке, и ничего. Эврисфей, улизнувший от нас к началу полилога, сознался позже, что приметил музыку, будто снаружи, и пятился, заворожённый её молитвенностью. Он выбрался из гробни не в силах поверить очевидному: перед ним валялся обугленный кирпич. Ни намёка на пещеру и друзей. Остолбенев от воплотившегося кошмара, Фей заплакал. Ноги, чуть слушаясь и спотыкаясь, понесли его к пункту А. Надо было звать на помощь. Я пострадала, но выжила. Служебная собака учуяла в чудом сохранившемся коридоре несчастного здания кусочек современности. Двум другим повезло куда меньше — их тела попросту не обнаружили. — Мари... Мари... Просыпайтесь! — А? Тепло широкой ладони проникло в дремоту, коснувшись запястья. — Вы снова погрузились в эпизод про лодки. — Да? Что я говорила? Специалист по делам душевным откинулся к спинке кресла и обмяк, набравшись дымом электронки. — Говорили с Хароном. Хохот неожиданно для меня самой сорвался с цепей нутра. — Кто, простите? Мгновенно отрезвев от сладостной неги, я села на кушетку. — Сын Эрэба и Нюкты, проводник через реку Стикс... — доктор перечислял особенности древнегреческого водилы, по-драконьи медленно выгружая пар из носа. — Мне известно, о ком Вы. Непонятно, откуда ему взяться в моих воспоминаниях. Веки по-новой закрылись — голова кружилась до тошноты. Лучшей идеей мнилось возвращение бедовой на гладкость подушки. — Раааз. — Монотонность отсчёта смяла простор кабинета в комок сюрреализма. — Два... В груди потяжелело. Морозный рельеф металла ядом восковой печати обжёг участок кожи, испещрённый линиями. — Аааа... Хорошооо. — Потянулся ухмыляющийся шёпот месмериста. — Не забудьте оплатить.