Солнце

Склоняется, как в реверансе,

Череда могильных роз.

Иду, как Цезарь,

По германским черепам

И косо пялюсь

На кладбищенского ворона в упор.

У нас украдено грядущее —

Не сыщется, кто вор.

А нам пришествия второго-таки

Не видать по праву,

Пока не повесят на кресты

Пилата и Варавву.

pyrokinesis «Трупный синод».

      Молчат. Сначала пять минут, потом — пятнадцать. Пальцы неловко извлекают сигарету из портсигара. Соскакивают с колёсика зажигалки, чуть подпаляя кожу. Феликс кривится, хотя боли никакой не чувствует.       Соня отворачивается, когда до неё долетает сигаретный дым. Утыкается носом в колени, а потом вдруг протягивает руку.       — Можно?       Он даже не может удивиться. Смотрит на дрожащую ладонь и мозоли, которых за месяцы службы у Софии стало ещё больше, и не испытывает обычного желания расцеловать её до самых плеч. Он вообще почти ничего сейчас не испытывает, находясь в состоянии, близком к коматозу.       — Нельзя, — фильтр едва ли не разламывается под напором зубов, — Не желаю потом целоваться с пепельницей.       — Это моя фраза. К тому же, меня раздражает не столько запах и вкус, сколько головная боль, которая от него усиливается. Но так как ты уже куришь, я любом случае ничего не потеряю. Ну же, Феликс, не вредничай. Мне это сейчас очень нужно.       — Может, тебе дорожку сделать? Уверен, что от неё тебе моментально станет лучше.       Его едкий юмор Соня не оценивает. Её взгляд за счёт косметики кажется выразительнее обычного. Удлинённые тушью ресницы, золочённые веки, аккуратные линии стрелок. Вчера, конечно, смотрелось красивее, но и сейчас макияж держится достаточно стойко. Только лишь винного цвета помада подстёрлась, оставшись размытыми отпечатками на княжеском животе. Вспомнив об этом, Феликс застёгивает рубашку и ремень. Соня безмолвно прослеживает за этим движением.       Закатив глаза, Юсупов протягивает ей свою сигарету. Она цепляет её зубами из его рук, а после перехватывает кончик пальцами, выдыхая дым через нос. В представлении Феликса, такая картина попахивает совсем уж безобразным сюрреализмом.       — Повтори, что сказал Руневский, — просит он, — Слово в слово.       — Поздним вечером он обнаружил тело Василия Старцева во дворе. Труп не первой свежести, но кровь на стенах к тому моменту ещё не успела остыть. Мария Васильевна её узнала. Это Наталья Павловна.       Чтобы отвлечься, Соня поправляет рукав тауповой атласной блузы. Ещё несколько часов Феликс всё никак не мог на неё насмотреться, любуясь глубоким декольте и брюками, что так славно обтягивают женские ягодицы, а теперь же Соня видится ему неразбавленным туманным сном. Она, кажется, терзается схожими с ним чувствами. Глаза у неё мутные, запылённые тревогой и, возможно, отчасти не протрезвевшие после их ночного кутежа.       — Её нашли?       — Пока что нет. Но Дружина с полуночи на ногах, так что, думаю, много времени это не займёт. Если бы я только ответила им раньше...       Даже забавно. Пока петербургские вампиры обрывали друг другу провода и вопили от ужаса, Юсупов и Соня развлекались в компании общих знакомых: танцевали до ничего не чувствующих ног, смеялись до почти лопнувших лёгких и дегустировали бутылку за бутылкой. Пока Руневский и Соколов пытались связаться с ней, она взахлёб целовалась с Феликсом на Тверской. И никому из них даже в голову не пришло, что все эти десятки звонков стоят ответа. Они вернулись домой чуть ли не под утро и на несколько часов увлеклись объятиями друг друга. Наверное, они бы до последнего так и оставались в счастливом неведении, если бы прислуга не уведомила их о том, что происходит что-то неладное.       Соня тут же взялась обзванивать тех, кого игнорировала всю ночь. Соколов ей не ответил, зато с Руневским она разговаривала так долго, что Феликс не на шутку перепугался. Сразу стало ясно, что стряслось что-то ужасное. Интуиция не ошиблась, и его до сих пор колотит от лёгкого мандража. Уже рассвело, но тьма так и осталась кружить за окнами, отдавая день на поругание зиме.       Чёрт, как же это всё не вовремя!       — Ты убила не того, — наконец произносит он.       Соня шумно сглатывает. Юсупов знает, что обязан немедленно собраться. Может, не поддержать, но хотя бы разбавить давление внутри её черепной коробки какой-нибудь бесполезной, но непременно забавной шуткой. Сказать, что всё порядке. Мол, он не боится, да и вообще, ему наплевать на то, что она приговорила к расстрелу первого, кто попался ей под руку.       Со всеми бывает, не так ли?       — Произошла какая-то ошибка, — Соня мотает головой, и чёрные волосы растекаются нефтью по её плечам. Она стремительно тушит сигарету и подбирается ближе к Юсупову, — Это последователь... Случайность... У Василия Старцева много врагов, так что... Солнце моё, я не могла так облажаться. Не могла, Христом Богом тебе клянусь. Всё сходилось совершенно точно. Поэтому оно быстро разрешится. Виктор, он же Стенька, мёртв. Просто мы не добили его людей. Наверное, кто-то из них решил поквитаться. А этого народного мстителя мы отыщем в два счёта.       — Ты убила не того, — повторяет Феликс, пытаясь распробовать звучание этой фразы на вкус, — Давай объективно смотреть на вещи. Сколькие допускались до камеры Василия Старцева? Человек десять, не больше. Охрана и ещё несколько официальных лиц. Сколькие из них могли беспрепятственно вывезти Василия из тюрьмы? Вряд ли больше двух, если не рассматривать тех, кто способен дать по-настоящему крупную взятку. И что из этого выходит?       Соня не отвечает. Брови жалко сведены у переносицы, от лица отхлынули все живые краски, оставив после себя лишь смертельную бледность. Отчего-то её состояние кажется Феликсу до омерзения отталкивающим. Он ещё никогда не чувствовал подобного по отношению к ней. Софа вся дрожит, как осенний лист на ветру, вся исходится нервным страхом и категоричным неверием.       Мараться об её слабости... противно.       — Старцева убил кто-то из наших. И не просто убил, а притащил к Руневским в дом, чтобы показать истинное положение дел. Стенька не хотел их пугать. Он лишь ткнул вас мордами в ваш просчёт.       — Этого не может быть, — почти шёпотом произносит она, обхватывая колени руками, — Я бы не стала настаивать на смерти Виктора, если бы не была уверена в его причастности на все сто. Он назвался Стенькой. У нас были доказательства и свидетели. Не говорит ли это о том, что новое убийство было совершено его последователем? А доступ к тюрьме... Что ж, мы с этим разберёмся.       — Кто «мы»?       — Я и Руневский.       — Вы двое и без того достаточно натворили. Вашей бездарной самодеятельностью я сыт по горло.       — Но мы должны.       Прежде Феликс не замечал, что её голос может звучать так беспомощно. Ну же. Как взять себя в руки? Как осознать, что за несколько сотен километров от них найдено новое тело, которое обязательно перетечёт в следующее и следующее? Как, чёрт возьми, поверить Софии?       Юсупов чувствует себя преданным. Он не может сказать наверняка, откуда в нём это взялось, но ему точно известно, что его милый ангел своими действиями подвёл их всех под монастырь. Феликс вбирает побольше воздуха в лёгкие, надеясь, что сейчас ему станет легче. Нужно, чтобы спала эта пелена перед глазами, а мозг начал работать чуточку дальше, чем «Нам всем конец» или «Стенька всё ещё среди нас».       — С тебя хватит, — он так старается придать своему голосу ровных тонов, что получается даже неестественно. Как у механической куклы, — С меня — тем более.       — Я сама со всем разберусь.       — Ты оглохла? — вот тут уже выходит громче и злее. И уж точно искреннее, — Я сказал «Нет».       — Ещё я твоего разрешения не спрашивала.       Сомнения постепенно сменяются гневом, которое отдаёт на вкус сплошным разочарованием.       Всё это не больше и не меньше, чем прах. А Соня в этот раз без крыльев, без нимба, даже без светлого ореола безгрешности вокруг. Феликс словно бы впервые её видит. Она кажется ему незнакомкой. Сидит перед ним обыденно им любимой, а Юсупов бы с большим удовольствием согласился на петлю вокруг шеи, чем на её руки. Размышления об этом обращают его в ребёнка, ведь он так привык бежать к ней каждый раз, когда ему страшно. А тут его как будто бы вышвырнули из машины на полной скорости. Долбанули со всей силы по рёбрам и...       Тимофей Алабин гуляет на свободе, а Стенька снова стоит над ним королём.       А это означает лишь то, что они все обречены.       — Спрашивай, не спрашивай — ответ будет один.       — Перестань командовать, — Соня хмурится. Видя, что никакие её слова сейчас не способны воззвать Феликса к разуму, она касается его локтя, — Послушай…       Он стремительно перехватывает женское запястье и прежде, чем Соня успевает что-то сделать, дёргает её на себя. Пары секунд хватает, чтобы она, возмущённая, но по-прежнему до странности дезодорированная от тревоги, оказалась под ним. Феликс вжимает её в диван всем своим весом, потому что знает, что только такое явное преимущество будет способно пресечь её сопротивление. Соня до неприличия сильная даже по вампирским меркам. Тем более, сейчас, когда она живёт исключительно его кровью.       — Ты истеричка, — она шипит от боли, когда Юсупов фиксирует руки над её головой, — Научись адекватно реагировать.       — Тебе ли говорить об адекватности? — он наклоняется к её лицу. София напрягается, но слишком слабо, чтобы посчитать это за испуг. Она без проблем может его оттолкнуть. Может изобразить из себя униженную гордость, дать отпор, поставить его на место одной пощёчиной. Но она остаётся неподвижной, привыкшая к тому, что знается с дьяволом на ты. Феликса оскорбляет её бесстрашие, — Ты вообще понимаешь, что натворила?       — Я ничего не собираюсь понимать, пока ты так себя ведёшь.       — Я единственный, кто с самого начала вёл себя как человек с мозгами! А ты... Господи, какая же ты пустоголовая идиотка. Ты всё испортила! Ты убила...       — Я не убивала.       — Всё равно, кто спустил курок. И даже не особо важно, кому принадлежал последний приказ, ведь это была твоя инициатива от начала и до конца. Не я визжал об отмене моратория направо и налево. Не Соколов пытал Виктора. Не Романов сопровождал его на казнь. Даже Руневский в итоге дал заднюю, страшась своей жёнушки. Но вот ты была везде. Нет никаких сомнений в том, что кровь Виктора на твоей совести. И я ведь поверил!       Феликс крепче сдавливает её запястья, но Соня не замечает боли. Она смотрит на него во все глаза, впитывая каждое слово и, наверное, стараясь отыскать достойный контраргумент. Не получается.       — Но он сам признался.       — Ты себя вообще слышишь? Его подставили! А ты купилась, желая выслужиться перед Романовым. Мало того, что ты довела Россию до беспринципной тирании, так ты ещё и меня в это втянула. Я потратил уйму денег, чтобы вся Дружина от мала до велика приняла твою сторону. Я рисковал, унижался, соблазнял, терпел... Продавался ради тебя, как шлюха, умудряясь при этом оставаться верным! А что в итоге? Все мои старания коту под хвост, все средства в никуда! Зачем я, спрашивается, вообще что-то делал? Чтобы Дружина потопила меня вместе с тобой? Превосходно, Соф, ты стала самым бесполезным моим вложением. Моя башка вслед за твоей теперь полетит!       У неё дрогают губы. И съёживается она, как от удара, жмуря полные горечи глаза. Феликс осекается. Ну конечно, она же не в курсе, что он вытворял за её спиной. Для неё он сидел дома и плевал в потолок. И уж тем более она не знала, что он платил людям, чтобы те её любили.       Так ей и надо.       Юсупову глотку стискивает от мстительного желчного удовольствия на грани ненависти. Он ждёт, что его отдёрнуть. Где её сучье упрямство, м? Пусть отвечает! Пусть посмотрит на него и скажет, что была не права. Почему только он один всегда получается у неё виноватым?       «Никакой она не ангел. Даже не близко».       Ярость, как ни крути, здорово питает его нутро. Юсупов видит отчётливо, что утренние тени гуще положенного, но ощущается это к месту. И Соня, будучи растоптанной своим провалом, — тоже. Феликс не чувствует ни малейшего укола жалости к ней.       — Это не правда, — вырывается у неё, — Ты-то мог, но вот они... Они не могли. Люди мне верят.       — Неужели ты на полном серьёзе решила, что Дружина в восторге от твоих идей? Чёрта с два ты кому-то там сдалась! Они тебя ненавидят. Ты для них просто удобная собачонка. Зато им по вкусу мои сделки. Никто бы и не подумал вставать на твою сторону, если бы я не сделал этого первым.       Соня дёргается, и он легко позволяет её рукам выскользнуть из его хватки. Размытым взглядом Юсупов видит гаснущие лепестки синяков на её запястьях, и это ничуть его не трогает.       — Заткнись, — руками в самое сердце. Отродясь её кожа не была столь горячей по ощущениям! Полное осознание происходящего наконец настигает Соню смертоносной волной, и она пойманным зверем выгибается в спине, цепляясь за края мужской рубашки. Будет очень кстати, если придушит насовсем, — Я совершила ошибку. Я же её и решу.       — Надеюсь, твоё раскаяние достанет бедненького Виктора из могилы.       Ничего беспощаднее этого уж точно нельзя было сказать, и даже для Софии это становится запредельной чертой. Она отпихивает Юсупова от себя с такой силой, что ему аж дыхание спирает. Как-то случайно, ненароком вспоминается, что несколько столетий назад она точно так же тряслась под ним, но ничего не могла сделать, парализованная ужасом. Зато теперь Феликс знает, что есть слова, которые она не проглотит с покорностью.       Она оказывается на ногах. Отходит от дивана, как будто бы заранее готовясь к тому, что её остановят. И Юсупов ничуть её не разочаровывает, поднимаясь следом.       — Сядь немедленно.       Она замирает, но выполнять его приказ не спешит.       — Да пошёл ты, — выплёвывает чистый яд, возможно, хоть немного облегчая этим душу, — Как ты смеешь говорить о Викторе так, словно тебе было до него хоть какое-то дело? Ты даже за друга его не считал! А я десятки лет работала с ним плечом к плечу! Я до последнего надеялась, что он... Да, это моя вина! Моя! И за смерть Виктора я понесу наказание перед Дружиной и Романовым. Перед Богом ответ нести буду! Но не перед тобой.       Соня, славящаяся своей сдержанностью, едва не падает под тяжестью... вины? греха? страха? Кто его знает. Она кажется близкой к истерике, как никогда. Феликс подступает к ней ближе, но цапает рукой лишь по воздуху, потому что она откидывает от себя его ладонь, как змею. Это ещё больше выводит его из себя.       — Только мне одному ты теперь обязана, — он одаривает её циничным взглядом сверху вниз. Соня вскидывает подбородок, униженная этим донельзя, — И ты, моя дорогая, будешь вот за это выходку с Виктором расплачиваться до конца своих дней. Каждую копейку отработаешь. И весь тот позор, который ты на нас навлекла, ты испытываешь на собственной шкуре.       Он знает, куда надо целиться, чтобы ей стало хуже. Софа панически боялась именно этого, и Юсупов с удовольствием раздирает её страх, обнажая кишащий опарышами гнойник. Дело не в деньгах, на которые ему наплевать и которые он без оглядки может выкинуть прямо на землю. Ему просто хочется задеть Соню. Он с предвкушением ожидает ярого протеста и, может быть, всё-таки надеется, что она ударит его, как любят поступать прекрасные героини романов. Феликсу, на самом деле, это необходимо, чтобы прийти в себя и отрезвиться от страха за их обречённые судьбы, давно прогнившие насквозь.       Софии нужно научиться бить, а не касаться.       Быть чудовищем.       Но не казаться.       А вместо этого всего она выдёргивает серёжки из ушей, раздирая в мясо аккуратные мочки. Швыряет их Юсупову под ноги, окропляя кровью пол. Боль глубокой бороздой залегает в уголках увлажнённых глаз, а она прячет её, стискивая зубы. Делает шаг вперёд и побеждёно поднимает руки.       — Раздевай. Снимай всё, вплоть до белья, которое купил. Мало? Так бери меня саму. Тоже недостаточно? Так знай, что я в любом случае сейчас пойду и сделаю всё, чтобы спасти такую сволочь, как ты. И любую цену за это заплачу, как платила уже не раз! Я ведь не ради Лёвы или Миши... Они умеют себя защищать, а ты — нет. И твоя безопасность для меня была важнее всего! Я бы и пальцем не тронула Виктора, если бы знала, что он никак не причастен к пыткам над тобой. Я бы не стала убивать дружков Алабина...       — Что? Каких дружков?       — Тех, что ему помогали. Ты видел мои рапорты, да только правды в них нет. Никто в тот день не погиб при задержание. Я просто-напросто взбесилась, когда увидела, что с тобой сделали, и пустила две пули в два сердца. И именно из-за меня Алабин попал в больницу.       — Какого чёрта? — спеси малость поубавляется, — Ты не говорила мне про это!       — Потому что так поступают нормальные, любящие люди, Юсупов. Они делают, не ожидая лавровых венков и не трезвоня о своих поступках направо и налево. Не требуют ничего взамен. Не просят прощения подарками, не укладывают таким образом в свою постель, не манипулируют этим! Но раз ты именно такая меркантильная дрянь, то пожалуйста, — Соня хватается за пуговицу на блузке, обнажая край тёмно-красного белья из шёлка, — За всё расплачусь. И за помощь с Виктором в первую очередь. Ты был прав. А я дура, которая тебя не послушалась. Доволен? Этих слов ты ждал?       Ткань расходится в стороны. Сначала — упругая грудь, затем — раскосые мышцы живота. Сравнимы ли статуи с Софой по красоте? Очень навряд ли, ведь не бывает, чтобы неживой холодный мрамор дышал такой закалённой силой. И вся она будто бы целиком и полностью из этого состоит, а то немногое женское, что в ней есть, было дано ей природой. И дано, стоит сказать, с редкой щедростью и со знанием того, что Юсупов не любит костлявых девиц, у которых не за что подержаться. Соня в этом плане никогда его не разочаровала.       Только сейчас ему не хочется смотреть. Он рывком натягивает блузку на её плечи, не понимая, почему всё на свете она воспринимает так буквально.       — Перестань, — приказывает он.       — Что не так? Разве ты не этого хотел?       — Ты выжила из ума? — вопросом на вопрос отвечает Феликс. Пуговицы не поддаются. Плывут, двоятся, выскальзывают из пальцев, — Не переиначивай каждый раз всё, что я говорю!       — Ты никогда не говоришь ничего хорошего, — Соня сжимает его запястье, когда он с трудом, но разбирается с блузкой. Сжимает с намёком, но вот каким... Чтобы не трогал? Или чтобы не уходил? — Хуже, больнее, ужаснее твоих слов ничего не бывает. И всё-таки я так тебя...       Не заканчивает, но оно и ни к чему. Юсупов стремительно отводит от неё руку.       — Мне наплевать. Ты всё испортила.       Судя по её лицу, пощёчину предпочла бы она. Поделом, если честно.       — Я всё исправлю.       — Ты останешься дома.       — Нет.       — Да! — он снова срывается на крик, — Никто, сука, тебя не спрашивает. Я даже не хочу, чтобы ты рот сейчас открывала! Всё, милая, моё терпение иссякло, ты доигралась. Ступишь за порог — я тебя за шкирку приволоку обратно и высеку до крови.       — Ты не сделаешь этого, — с мнимой уверенностью произносит Соня, но от Феликса не укрывается напряжение, охватившее её тело.       — Проверим?       — Думаешь, я боюсь?       — Кто знает, — оскаливается он, — Но если нет, тогда ты ещё большая идиотка, чем я предполагал.       Юсупов надеется, что она поверит. Даже кипящим от гнева, он сомневается в том, что действительно сумеет зайти дальше слов. Впрочем, если возникнет необходимость...       Соня сужает глаза. За счёт чего она вообще сейчас держится? Внутреннего стержня? Злости, которую Феликс в ней распалил? Обиды и разочарования? Каков бы не был ответ, воля к сопротивлению всегда берёт вверх над всеми её слабостями.       Она пытается его обойти, но Феликс преграждает ей путь, сверкая взглядом из-под низко нависающих бровей. Он насильно притягивает Софию к себе, игнорируя утробный рык, рвущийся из её грудину.       — Убери руки, если не хочешь, чтобы я съездила тебе по роже.       Смешно. В жизни она тронуть его не посмеет. Ей душевной мерзости не хватит, чтобы сделать больно тому, кого она любит. И это тоже изъян, которым Юсупов намерен воспользоваться.       Вот кто они такие, на самом деле: две части одной сучьей сущности, в которую они никогда бы не слились, подари им судьба ещё меньше времени. Она — девчонка с волчьим взглядом, которая, вопреки всем его сладким упованиям, никогда больше не станет кроткой Эхо, и он — чудо и ужас своего времени, мечущийся всю жизнь между пылкими страстями. Между собой и той нимфой, что когда-то имела неосторожность его полюбить. Между собственным отражением и её тихим голосом, взывающим сначала к нему, а уже после — к крылатой Немезиде. Да существуй хоть кто-то из богов, то неужели бы они допустили подобное? Ни на одном из небес не был бы принят этот бесстыжий и циничный союз!       Всё должно быть без ада в глазах. Без надрыва и переломанных языками костей. Без удушающего запаха крови, полынного вина, её пороха, его вишнёвых сигарет. Без страха, что нить однажды оборвётся, оставив их ни с чем. Без этой вязкой неприязни к действиям друг друга и без болот, в которых тонешь и тонешь, как трижды проклятый грешник.       Всё, что подарил им мир, — это способность любить. Но понимать... Нет. Феликс больше не верит иконному лику перед собой. Он видит осыпавшуюся охру на нежных девичьих щеках, линию прямого носа, дрожащие губы. Видит, но не молится в исступлении монаха, не спешит хвататься за кресты и чётки, не возводит к небу очарованных глаз.       Юсупов... не хочет.       Ничего не хочет, кроме продолжения этой позорной трагикомедии, которая ещё успеет размотать их по жизни, как ленту серпантина.       Это не сделка, а мирное соглашение с самим собой, разом отрубающее все чувства. Ситуация — дрянь. Соня, вероятно, тоже. Но помимо этого, она была, есть и будет княжеской самоцелью. Вынужденным, но приоритетом, потому что как бы он не сатанел и не ярился, его по-прежнему волнует всё, что с ней связано. Даже тогда, когда эта дура с лёгкой руки перечеркнула половину его наполеоновских планов.       Стук в дверь застаёт их обоих врасплох. Соня без промедления извлекает пользу из заминки Феликса, птицей вылетая из его ладоней. Она рывком тянет дверь на себя и тут же нос к носу сталкивается с ошалевшим от удивления Мишей. Взъерошенный и раскрасневшийся с мороза, он оглядывает её с подозрением.       — Что у вас происходит? Крики ещё в коридоре слышно.       У него талант появляться тогда, когда не надо. За это Юсупов бы с превеликим удовольствием его прикончил. Миша отодвигает Соню в сторону и переступает порог, а она — предательница! — даже не думает от него отступиться. Её наполненное ужасом лицо, лихорадочно блестящие глаза, растрёпанные волосы, — всё свидетельствует о том, что в этой комнате никто не вёл спокойных бесед. Да и по Феликсу заметно, что его состояние сейчас плавает где-то между «Я убью» и «Я убьюсь».       — Перестаньте ходить сюда, как к себе домой, — машинально вырывается у Юсупова, — Я запрещу прислуге вас впускать.       — Я не к вам хожу.       Миша обеспокоенно касается Сониной руки. От его внимания не укрывается кровь, блестящая на её мочках.       — Вы в порядке?       — Ты уже слышал..? — вопрос неоконченным повисает в воздухе.       — Потому и приехал, София Володаровна, — он мягко сжимает её плечи, да только Феликса по причине ему неизвестной это не задевает, — Вас к себе срочно вызывает Романов.       Она открывает рот, но Миша продолжает с оттенком настойчивой ласки:       — Но вам лучше ослушаться.       — Почему?       — Его советники рвут и мечут. Призывают Николашу к тому, чтобы отправить под трибунал всех военных, причастных к смерти Виктора Алексеевича. Вас, Руневского, Нечаевых... Конечно, это лишь слухи, — спешно добавляет он, — Но давайте не будем гневить толпу ещё больше. Лучше подождать, когда Романов всё уладит.       У Софии вытягивается лицо.       — Мы не можем ждать. Господи, я сейчас же...       — Не надо. Пожалуйста.       Задетая за живое тем, что второй человек подряд смеет ей что-то там указывать, она резко выпрямляет спину, не желая показывать Мише всё то, что несколькими минутами раннее видел Феликс. Да только и друг её не обманывается этой маской.       — Я ни в чём вас не виню. Я знаю, что вы не со зла. Но не нужно сейчас рисковать. У Николая целая толпа собралась.       — С каких пор это ты у нас отдаёшь приказы?       — Я беспокоюсь, — просто отвечает он.       — Я не нуждаюсь в...       — Замолчи, Сонь, тебя невыносимо слушать, — Юсупов придаёт тону скучающих ноток, хотя горло от криков у него всё ещё немного саднит. Но не продолжать же при чужих... — Облажалась? Вот и держи язык за зубами, пока мужчины решают проблему, которую ты создала.       Миша посылает Феликсу скептический взгляд, но того и не волнует, кто и что думает на этот счёт. Он в два шага преодолевает расстояние до двери и силой выпихивают Мишу в коридор. От изумления последний даже забывает возмутиться. Соня пробует пойти следом, но Юсупов преграждает ей путь рукой.       — Я тебя предупредил, — в стократ холоднее обычного произносит он. Понижает голос, чтобы Мишиного слуха не коснулись его слова, — Пеняй на себя, если попробуешь вмешаться. Я придушу тебя к чёртовой матери. Сделаю всё то, чего ты, бедненькая, так боишься и что с тобой делал отец. А знаешь, что будет потом? Я уйду, любимая. Уйду насовсем, а не так, как два века назад. Никакие твои горючие слёзы меня не разжалобят. Потому что я — это не твои добрые и всепрощающие друзья. Для меня ты заслуживаешь нечто похуже трибунала.       Он с грохотом захлопывает дверь, заставляя Мишу подпрыгнуть. Стараясь поскорее выкинуть из головы все лживые угрозы и бредни, которые Софа, дай Бог, восприняла всерьёз, Феликс тащит Мишу за собой, приказывая сурово:       — Не выпускать её. Ни при каких условиях, понятно?       — Мне что же это, силой её удерживать? — Миша брезгливо вырывается из княжеской хватки, но не отстаёт, подстраиваясь под шаг.       — Да хоть в комнате заприте.       — Она меня убьёт.       — Значит, умрите! Но чтобы глаза мои её дальше этих стен не видели.       Феликс взбирается по лестнице на второй этаж, Миша — за ним. Девчонка из прислуги отпрыгивают в сторону, чтобы не мешаться.       Юсупов врывается в спальню, на ходу избавляясь от рубашки. Возмущение гостя не заставляет себя ждать:       — Какого...       — Ради всего святого, заткнитесь.       Отражение в зеркале удручает. Проклятие. Все сразу смекнут, что Феликс примчался к ним с корабля на бал. Следы недосыпа, алкоголя, отчаяния... С таким видом только милостыню просить, а не свои условия диктовать! Сметая разложенные на туалетном столике банки и склянки, он находит пудру.       — Не понимаю, как Соня вас терпит, — раздражённо комментирует Миша, — Вы мужчина или...       — В шкафу на крайней вешалке белая рубашка и жёлтый костюм. Дайте мне их. И бабочку найдите.       — Вы часом не...       — Быстро, Михаил Владимирович.       — Я Владиславович, сколько можно повторять?       Сопя от недовольства, Миша открывает дверцы шкафа. Вряд ли он чувствует себя комфортно, находясь в Сониной спальне, но легче согласиться с Юсуповым, чем выяснять сейчас отношения. Отодвигая в сторону гору платьев, он находит то, что было сказано.       — Это?       Юсупов коротко кивает, притязательно вглядываясь в зеркальную гладь. Так определённо лучше. Слой пудры не слишком бросается в глаза, зато кожа разгладилась и приобрела необходимый здоровый румянец. Никто и не подумает, что он напуган или зол.       Миша отворачивается, играя желваками на скулах, когда Феликс принимается переодеваться.       — Стесняетесь?       — В отличии от вас, я осведомлён хоть о каких-то приличиях.       — Поразительно. Вот дворняжки меня этикету ещё точно не учили.       Так проще. Не думать. Не чувствовать. Перебрасываться шпильками с мужчиной, которому Юсупов раньше бы не доверил и котёнка, а теперь вынужден доверить Софу. Ненависть льётся между ним и Мишей рекой, и всё-таки каждый из них знает, что другой за неё умрёт, кем бы она не являлась в действительности.       Неважно, Господи. Всё потом. Обиды, ссоры, отвращение. Потом Феликс заново посмотрит ей в глаза и научится понимать. Он почти уверен, что она не посмеет никуда рыпаться. Слишком глубокие раны он задел. Проехался катком по всем её детским страхам, упомянул отца, оскорбил раз эдак десять и не забыл выставить ей длинный счёт. Большего унижения для её гордости не сыскать. Соня ведь на самом деле такая размазня, когда дело касается близких. Юсупов уйму времени потратил, чтобы найти эту брешь в её броне, хотя можно было сразу понять, что в этом плане она ничуть не изменилась. По-прежнему лишь самые любимые могут гнуть и гнуть ей спину. Феликс пойдёт дальше. Если понадобится, хребет всем её жизненным установкам переломит. Но только чтобы спасти, конечно.       В их прошлом это называли рыцарством. Теперь — беспределом. Но только после них всех люди назовут это глупостью, — и определённо будут правы. Юсупов изначально считал, что женщина — Грааль. Чтобы её отыскать и завоевать, чтобы понять, нужно из кожи вон вылезти и сотворить нечто совершенно невообразимое. Грааль всегда ускользает от тех, кто алчет слишком жадно и не ведает меры, а когда находишь его, понимаешь, что вся эта борьба того не стоило. Да только идти на попятную уже поздно.       Как жаль, что Феликс теперь убеждён в этом наверняка.       — Юсупов, — окликает его Миша.       — Что ещё? — Феликс замирает на пороге.       — Вы правда сможете...       — Да.       — Как?       — Это важно?       — Нет. Просто хочу, чтобы вы были осторожнее.       — Беспокоитесь за меня?       — Ещё чего, — Миша сводит губы в тонкую линию, — Я вас ненавижу. Но я желаю ей счастья, так что...       — Вы её любите, — Юсупов поворачивается вполоборота. Миша не спешит ни подтверждать, ни опровергать это заявление. Возможно, он и сам понимает, что его чувства известны всем, — Настолько, что готовы жить в её вечной тени. Мне даже грустно, — гримаса искажает княжеское лицо, — Вы молодой, красивый, сильный мужчина. Что, мало в мире тех, кто ляжет к вам постель? Зачем вы уцепились за женщину, которая старше вас в два с половиной раза? Что она вам даст? Соня не принадлежит вашему поколению и сословию. Просто так случилось, что только она была рядом, когда вы стали одним из миллионов юных солдат без семьи и дома. Она сформировала вам взгляды на то, какой должна быть женская любовь, привила вам нужный характер, помогла. Но на этом далеко не уедешь. Вы всегда будете для неё тем мальчиком. Единственным сыном, на которого она может рассчитывать. Не марайте своими чувствами то хрупкое, что между вами есть, Михаил Владиславович. Ей от этого сильно больнее, чем вам.       Феликс уходит, не особо интересуюсь Мишиной реакцией, но всё же надеясь, что он прислушается к нему и поймёт, что теперь у него точно не осталось ни лазейки, ни шанса. Тем более, Юсупов намерен сделать нечто большее, чем просто перекроить Сонин миропорядок.       Он сжимает руки в карманах, костяшкой задевая бархат, — и почему-то именно это вселяет в него самые страшные на свете сомнения.

***

      Кудри ниспадают на бледное заплаканное лицо ржавой проволокой. Глаза, кажущиеся из-за скопившейся в них влаги совсем зелёными, безучастно смотрят в одну точку на стене. Вопреки низкому росту и хрупкому телосложению, Маша никогда не походила на ребёнка, но сейчас ей едва ли можно дать больше шестнадцати. Иллюзию эту портит лишь сигара, крепко зажатая в зубах. Старцева выдыхает дым пересохшим ртом, сильнее вжимаясь в мягкую обивку кресла и давясь очередным всхлипом, на который реагирует лишь один Свечников, спешащий протянуть ей новый платок.       — Не рвите себе душу, Мария Васильевна, — участливо произносит он, кидая в сторону Алины, стоящей у окна, взволнованный взгляд. Одна рыдает, другая молчит. И непонятно, кто из них больше нуждается в утешение, — Вы ведь не могли знать, что всё так получится.       — Я могла догадаться, — хрипло возражает она, промокнув щёки, — Отец так странно себя вёл в нашу последнюю встречу... А я, дура, просто решила, что он не хочет меня видеть!       — Все мы ошибаемся.       — Моя ошибка обошлась слишком дорого моей семье. Да и не только ей, к слову. Если бы я не согласилась свидетельствовать против Виктора, то, возможно, Дружина бы не казнила его так быстро. И он был бы сейчас жив!       — Виктор Алексеевич сам виноват в своей смерти, — Владимир ловит сквозь очки-половинки, которые он обычно надевает для чтения, шокированный девичий взгляд, — Никто не просил его тащить на себе всю телегу.       — Его могли заставить.       — Скорее всего, так и было. Не удивлюсь, если и Агата Дмитриевна не просто так оказалась в Петербурге в сентября. Вероятно, Стенька заманил её в Россию, чтобы шантажировать Виктора Алексеевича. Только вот вам откровение: он не обязан был соглашаться на его условия.       — А если ему угрожали смертью жены и сына?       — Значит, он должен был позволить им умереть, — Свечников хмурится, потирая переносицу пальцами, на которые нанизаны золотые перстни, — Поверьте, мне такое заключение доставляет не больше радости, чем вам. Но давайте обойдёмся без лишней сентиментальности. Виктор никого не спас, а его геройство только окончательно помутило нам всю воду. С момента его казни прошло больше трёх месяцев. Вы хоть представляете, что мог сделать Стенька за такой срок? Было расстреляно тринадцать вампиров, исключая Виктора Алексеевича, и ещё несколько десятков были убиты караморовцами. Вы не найдёте ни одной конторки, в которой бы не произошло «смены кадров». Новый министр культуры, новый замминистра Соколова, новые вампиры в Думе. И я более чем уверен, что как минимум треть из них подосланы Стенькой. Мы поверили в победу, а он за это время успел перебросить своё войско в самую глубь наших земель. И всё это ему удалось благодаря Виктору Алексеевичу, который решил поиграть в святого мученика.       — Вы слишком строги к покойнику, — несмело высказывается Маша.       — И правда, — Алина, не сказавшая за последние несколько часов ни одного слова, вдруг поддаёт голос. Сама удивляется, заслышав, сколько в нём холода, — Лучше же очернять его доброе имя, когда он жив. В этом всяко больше благородства, не так ли, Машенька? По крайней мере, ты, Саша и Соня убеждены в этом на все сто.       Старцева съёживается под прицелом равнодушного взгляда. Боль неожиданной потери выворачивает ей кости так же просто, как ветер гнёт виноградные лозы, и больше всего на свете ей хочется выплакаться у Алины на плече. Приятно было видеть, как Руневский, срочно отбывший с утра на работу, пёкся об её самочувствии, приятно знать, что против неё в этой семье не возражает Свечников, но в десятки, в тысячу раз лучше было бы услышать от Алины хоть что-то ласковое. Маше бы не стало от этого легче, но она бы удостоверилась в том, что её любят по-прежнему. Что есть в этом мире человек, готовый принять её целиком и полностью.       Раньше она могла рассчитывать на Ташеньку, которая заменила ей мать. Но теперь… вряд ли она жива. Может быть, тело её покоится в лесах, что обступили собой Петербург, может, Стенька сжёг его или отдал на растерзание своим псам. Старцева бы и рада поверить в то, что с Натальей Павловной всё хорошо, но у неё не получается. Да и глупо это. Папа умер в страшных муках, а над его трупом была надпись, сделанная Ташиной кровью. Ещё вчёра Мария целовала своей старой няньке щёку за завтраком и задорила её тем, что возьмёт и никогда не выйдет замуж, вместо этого поступив в университет. За окнами снежило, канал Грибоедова сиял чистым льдом, а Таша, отвыкшая от городской жизни за век, проведённый в Ворзогорах, жаловалась на то, что разного рода шумы мешают ей спать по ночам. И всё было так замечательно… Маша была даже почти счастлива, когда собиралась в гости к Руневским и божилась Наталье Павловне, что вернётся не позднее полуночи. Таша просила остаться дома. Сказала: нечего тебе, голубка, мешаться каждый день у Александра Константиновича, посиди лучше со мной. А Старцева замотала головой и упорхнула из квартиры, преисполненная предновогодних вдохновений.       Стоило хотя бы раз в жизни прислушаться к кому-то, кроме себя. Если бы она осталась, то Таша была бы сейчас жива! Или Маша умерла бы вместе с ней. Не самый худший вариант. По крайней мере, она бы не чувствовала себя предательницей, которая бросила свою семью на произвол судьбы.       Всё, за что они боролись, осыпалось вниз сизым пеплом. Только и остаётся что набить им самокрутку и затянуться так, чтобы сжечь себе глотку благодатным огнём. Голова кружится от крепкой сигары, щёки полыхают от пролитых слёз. Прорыдав всю ночь, Маша была уверена, что у неё лопнут лёгкие от натуги, но вместо них у неё до сих пор колет сердце. Горе туманит разум, хотя осознать его до конца Старцева не может. Кажется, что это сон. И он начался в тот день, когда Дружина приехала в её дом и забрала отца. Кошмар продолжается и сейчас, отравляя реальность бензиновыми пятнами и размывая её границы. Разве всё происходящее может быть правдой? Должно быть, она опять задремала за шторой в отцовском кабинете, за которой она всегда пряталась, когда хотела подслушать разговоры взрослых. Её неоднократно находили и выставляли вон. А после папа обязательно заходил к ней в спальню, чтобы прочитать нудную лекцию, а Маша показательно сопела от обиды и под конец его тирады выдавала что-нибудь в духе «Ты меня не любишь».       Он никогда не спешил убеждать её в обратном. Только лишь поправлял ей одеяло и поднимал с пола упавшую игрушку. Спокойной ночи, доченька. Завтра поговорим, если захочешь. Маша ни разу не захотела. Привыкнув с раненого детства к тому, что отец не умеет проявлять своих чувств словами через рот, она и сама не постигла такой сложной науки, выучившись разве что дерзостям и грубостям. Кусай, пока не укусили тебя, — вот золотое правило в их семье.       Которое отец не успел выполнить. Что же произошло? Почему Стенька убил его только сейчас? И как, вашу ж мать, ему это удалось? Неужели власть его настолько велика, что он смог добраться до человека, сидящего в тюрьме, в обход всем препятствием?       Видимо, отец с самого начала знал, что Виктор не виновен. Старый дурак! Если бы он сразу всё рассказал, то ничего бы этого не случилось. Ну почему, почему он промолчал?       Какой бы не была причина, вряд ли Марии доведётся её узнать. Слишком поздно. У неё никого… никого, кроме Алины не осталось. И даже та настолько зла, что не подаст ей руки.       — Прости, — Старцева утирает мокрый нос платком, — Зря мы с Александром Константиновичем тебя не послушали.       — Зря, — категорично соглашается Руневская, — Только Саше это вполне может грозить выговором. И что-то я сильно сомневаюсь, что общественность ограничится журящими словами.       — Сплюньте, — Свечников бледнеет, — Не хватало нам ещё и с этим разбираться.       — Конкретно вам ничего не грозит. Вы завтра же уедете вместе с Варей.       — Опять?       — Опять, Владимир Михайлович. Я не собираюсь подвергать опасности свою дочь.       — Никто никуда не едет.       Все оборачиваются, когда в гостиную заходит Руневский. Одетый в форму, он выглядит донельзя уставшим и мрачным, хотя время едва успело подойти к обеду. Одному только Богу известно, что он переживает в своей голове и насколько сильно корит себя за Виктора. Алина поджимает губы при виде мужа. Они с вечера не перемолвились ни единым словом.       — Вампирам, состоящим в Дружине, запретили выезд за границу. Их семьям — тоже. За это проголосовали восемь из десяти членов Негласного комитета, исключая меня и отсутствующего Юсупова. Как говорится, это всего лишь dira necessitas.       У Свечникова и Алины глаза на лоб лезут синхронно.       — Запретили? — переспрашивает она, — Что за глупости?       — Предложение Усачёва.       — А это кто такой? — интересуется Маша, забывающая все фамилии, сколько бы ей их не повторяли.       — Новый заместитель Льва Андреевича. Весьма… самобытная личность.       — Скорее, бестолковая, — недовольно дополняет Свечников.       — Кривоногий Жандарм, — высказывается Алина за всех, вспоминая старое прозвище Усачёва, которое он приобрёл за кривые ноги и весьма жестокую манеру вести дела, — Тот ещё чудак. Но явно не настолько, чтобы кому-то что-то запрещать. Что происходит, Саш? Ты так шутишь?       Она почти не смотрит на него. Руки у неё слегка потрясываются от волнения, а кожа нервно алеет на щеках. Этажом выше досыпает последние утренние часы её дочь, которая не подозревает ничего плохого, напротив — стоит здоровый и живой муж, а она чувствует себя так, будто её мир снова распадается на обрывки и нитки. Стоит ли говорить о том, что она и глаза не сомкнула этой ночью?       Никто — тем более, Саша, — не знает, что её полчаса выворачивало наизнанку после того, как тело Старцева увезли. Алина и сама не ожидала, что хоть какое-то зрелище сможет настолько сильно её поразить. Гниющая и рыхлая плоть Василия Ильича долго будет сниться ей в кошмарах. Эти безжизненные губы, туго сшитые между собой красными нитями, покрытые мушиным помётом стекловидные глаза… От одних воспоминаний к горлу подкатывает колючий ком, который Руневская спешит сглотнуть.       Её взгляд невольно падает на Машу. Белая от страха и горя, заплаканная девочка не спешит приходить в себя. Кусает и без того разодранные клыками губы, теребя в руках мокрый платок. Алине на мгновение становится стыдно за своё поведение.       — Не шучу, — Саша садится рядом со Свечниковым, — И Негласный комитет тоже больше не будет шутить. В прошлый раз некоторые вампиры уехали из России сразу же, как начались убийства, и теперь оставшиеся тогда принялись их судить. Кто-то обвиняет первых в трусости, кто-то считает, что среди них, возможно, найдутся сторонники Стеньки. Учитывая, что его люди ни в чём не знают нужды, есть теория, что они финансируются из-за границы.       — Какая чушь, — возмущается Владимир Михайлович, — Среди уехавших были даже вельможи Николая Романова. Негласный комитет хочет сказать, что и они тоже могут быть предателями?       — Сейчас будут подозревать всех, — Руневский пожимает плечами, — Так что зря вы вернулись… Теперь бежать будет поздно.       — Я бы и не посмел бежать. Я лишь хочу защитить Варю.       — А что если увезти её из города? — предлагает Алина.       — Можно, конечно, попробовать. Но что-то я сомневаюсь, что Стенька её не найдёт, — Саша складывает руки на груди, — Мы даже не знаем, кому можно, а кому нельзя доверять. Я теперь сомневаюсь во всех.       — Как вы думаете, — Маша поддаёт голос, — Виктор действительно был его сыном..?       — Вряд ли, — Алина впервые за всё утро обращается к ней без раздражения, — Витя утверждал другое. И я ему верю.       — Тогда почему вы не нашли ни одного доказательства?       — Похоже, Стенька подчистил его биографию.       — Такое возможно?       — Вполне.       — Ну, а те вампиры, которых Виктор обвинил вместе с собой? Они были сообщниками Стеньки или нет?       — Не были, — уныло сообщает Руневский, — Но они и без того натворили достаточно дел. Содомиты, растлители, убийцы…       — То есть, Стенька даже молодец, раз избавил нас от таких личностей? — отчасти справедливо замечает Старцева, но Алина всё равно закатывает глаза.       — Его никто не просил.       В конце концов, всё ещё расстроенную Машу приходится отправить отдыхать. И Саша, и Алина строго-настрого запрещают ей ехать домой. Пусть остаётся. Не хватало ещё и её труп потом найти. Свечников, поколебавшись, уходит будить Варю, оставляя Сашу с Алиной. Она, кажется, не испытывает по этому поводу никакого восторга.       Руневский помнит, как она могла кричать и злиться раньше. Взметая в воздух руки и пуская в ход самые громкие и резкие слова, она казалась ему в те минуты настоящей древнеримской фурией, — взбешённые карие глаза на пол лица, трепещущие крылья аккуратного, едва ли не детского носа, а от них идущие в бок разлёты эмоциональных морщинок. В женской ярости, по мнению Александра, есть какая-то особая, природная красота, которая уводит душу в самую глубь чёрных веков, — к культу Богини-Матери и миру, ещё не скованному по рукам и ногам.       Но сейчас Алина не выглядит злой. Раздражённой? Да. Расстроенной? Пожалуй.       Разочарованной?       А вот это ему ещё предстоит выяснить.       Она обнимает себя за плечи и отворачивается к окну. Широкие, кофейного цвета штаны, — одни из её любимых, — невесомо спускаются вниз по ногам, — Александр проводит по их очертаниям бездумную линию, не в силах сосредоточиться ни на чём, кроме острой, сосущей боли где-то под ложечкой.       Тишина не спешит заканчиваться. Даже Алина, всегда старающаяся заговорить первой, блюдёт строгое молчание. До чуткого слуха долетает девчачий смех, — Варя, судя по звукам, во всю донимает дедушку. Почему-то перед ней Руневскому стыдно ещё сильнее, чем перед Алиной.       Пытался защитить семью, а в итоге... Господи, если существуешь, то спаси хотя бы её.       В сердце не осталось места для надежды. Вымотанный в раз обесцененной борьбой, Саша уже разучился дышать. Вспоминается Виктор, его всегда тихий, но честный смех, сменяющийся мольбой о пощаде. Руневского эти крики трогали так, будто между ним и Виктором стояла толстая прозрачная стена. Вроде бы и жалел, а вроде бы и наслаждался... А иногда будто бы и вовсе ничего не чувствовал, но бежал напролом, как сорвавшийся с цепи пёс. Кто ж знал, что жизнь заведёт его именно на кладбище. Идёшь по нему, смотришь по сторонам... Нога на что-то натыкается. Поднимаешь находку выше, — и хохочешь, хохочешь, хохочешь, сжимая чужую голову, как Гамлет черепушку Йорика. Бедный шут! Как несправедливо, как жестоко, как, чёрт возьми, грязно обошлась с ним жизнь! Чья вина, господа? Кому этот крест нести до скончания дней своих?       Руневский бы и рад от него избавиться. В конце концов, он смог во время остановиться. Бросил пытать Виктора, да и на казни отказался присутствовать, хотя несчастную жертву сопровождал целый военный конвой. С какой стороны не посмотри, Саша очистил душу перед Алиной как мог.       Только легче ему от этого не становится.       Именно он начал подозревать Виктора самым первым. Он обманом проник в его дом, убедил в своём мнении Михаила Владиславовича, втянул в это пакостное дело Софию и скрыл множество вещей от доверяющей ему Алины... Руневский не находит себе оправдания. Он привык не чествовать и не порицать смерть, а относиться к ней как к суровой данности. И именно такая политика обернулась для него бедой.       — Ты была права, — наконец произносит он и, сам того не ведая, повторяет именно те слова, от которых Алину уже тошнит.       — Я знаю, — устало огрызается она.       — Мне не следовало пренебрегать твоим чутьём.       — Дело не в чутье, Саш, а в банальном понимании людей вокруг. Я не тыкала пальцем в небо, защищая Виктора. Я с самого начала была убеждена в том, что такой человек не может быть террористом. Виктор не лгал в те моменты, когда шарахался от трупов и бледнел при виде расчленённых тел. Он на самом деле не переносил никакой крови, кроме самой стерильной. Он презирал смерть, как явление.       — Я решил, что это не стоит нашего внимания, — признаётся Руневский, — Мало ли причуд бывает у психопатов... Или кем там ещё является этот Стенька?       — Он не психопат. Будь он таковым, мы бы давно были мертвы. А он жалеет тех вампиров, которые переходят на его сторону, и уважает простой народ... Им движет нечто иное. То, чего не смогли понять ни я, ни ты, ни Виктор. Какое-то одержимое стремление... Что-то очень личное. Настолько, что ради этого он пустил в расход десятки вампиров.       — Жажда власти? — предполагает Саша, чуточку обрадованный тем, что Алина не спешит накидываться на него с обвинениями       — Он любит власть, но она точно не является его приоритетом. Мне кажется, что он скорее пытается что-то кому-то доказать. Понять бы только, из-за кого весь сыр-бор. Дело в Ольге Старцевой? В Пете? Или он мстит нам за своё прошлое?       — Что такого могло произойти в его прошлом, что теперь мы все расплачиваемся?       — Понятия не имею. Но я уверена, что одна суть заключается в целой совокупности факторов, — Алина наконец удостаивает его взгляда, — Мы знаем, что он нуждается в Соне. Знаем, что Юсупов и ты — первые в очереди на убой. С тобой всё понятно, ты ненавидел Петю. С Юсуповым сложнее. Можно предположить, что он мешает Стеньке заполучить Соню, но я почему-то думаю, что корень их вражды лежит глубже. Впрочем, это пока что только теория... Больше всего меня интересует, почему Стенька считает, что я могу ему пригодиться.       — Ты была анархисткой.       — Была, да перестала. Причина не в этом.       — Откуда столько уверенности, милая?       — Боюсь, что он знает меня лично, — Алина порывисто вздыхает. Лицо её выдаёт неприкрытый брезгливый ужас, — Мы были уверены, что он хочет сделать Соню символом их сопротивления, но... Саш, он хочет её только для себя одного. И для этого ему необходимо, чтобы её возненавидели все, начиная от Дружины и заканчивая последователями Караморы. После такого позора она ни своим, ни чужим не будет нужна. Вскоре от её репутации ничего не останется, и Стенька заберёт её себе. Но так как он всё-таки фанатик, ему в любом случае понадобится некто, способный объединить людей и вампиров. Только я одна умудрилась усидеть на всех стульях разом. Я боролась за людей, и многие теперь знают меня в лицо. Кроме того, лишь мне хватило смелости встать на защиту Виктора. Не сегодня, так завтра вся Дружина переметнётся на мою сторону. Они начнут говорить, что с самого начала мне верили. Вот и получается, что я угодила всем вокруг. Сыграла такую же роль в этом чудовищном плане... И кто знает, что каждому из нас уготовано в следующем акте.       Ко рту подбирается липкий ком отвращения и неприязни, — будто сразу звериная кость встаёт поперёк глотки. Руневский сужает глаза. Хрипло произносит спустя несколько секунд.       — Кем нужно быть, чтобы рассчитать наперёд такое огромное количество ходов? Это настолько гениально и неестественно, что мне даже мерзко. Мы целой толпой не можем поймать одного преступника уже целый год.       — Мы никогда его не поймаем, — у Алины падает голос. Саша вдруг замечает, что плечи её колотит мелкой невротической дрожью. Такого с ней никогда не случалось, — Он сам к нам придёт. Со щитом или на щите. Победителем или мёртвым.       — И что нам делать?       Он надеется, что она знает ответ. Но Алина мотает головой влево и вправо, как бы говоря: я тоже запуталась, мне тоже страшно, я не хочу умирать. Всё это куда хуже, чем «Я же говорила» или «Не послушали меня, так разбирайтесь теперь сами». Она бесшумно подбирается ближе, Саша мажет пальцами по контурам её красивых бёдер и, в конец не выдержав, прячет лицо в ткани своей же собственной рубашки, надетой на её тело.       — Я так виноват перед всеми вами... Так виноват перед тобой.       — Ты хотя бы умеешь признавать свои ошибки, — великодушно замечает она, — В отличие от...       — Ты обязана простить Софию.       — Никогда. Она вытерла ноги о нашу дружбу и бросила меня именно тогда, когда я больше всего в ней нуждалась. Чёрт с ними, с больными особями, с революционерами этими, с отменой моратория... Я бы простила её даже за Виктора, как простила тебя. Но она поступила гораздо хуже! Пока меня высмеивала вся Дружина, она трахалась с Юсуповым в своём кабинете так, что его вопли было слышно на два этажа вверх и вниз. Я годами защищала её имя и честь, но она не попыталась сделать то же самое, когда пришло время. Она позволила Дружине измываться над моими принципами, она заставила тонуть десятки и сотни ни в чём неповинных людей. Могу ли я закрыть глаза на такое? Едва ли. Тем более, так и не услышав от неё ни одного извинения.       Средь бранных слов и скверны отыскивается нечто большее. Саша не может этого не замечать, прожив с Алиной бок о бок такое огромное количество лет. Чем свободнее она в выражениях и чем больше гадостей говорит, тем ей хуже. Руневский не рискует сообщать Алине, что София в разговорах с ним только и делает, что интересуется ей одной. Как там Алина? У неё всё хорошо? Точно? Вы говорите, если нет, я помогу...       Алина не поверит. Даже слушать не станет, потому что София задела её за живое и ранила её гордость. Переубеждать Алину бессмысленно, потому что за такое она никого не прощает. Но Александр всё равно предпринимает попытку:       — Она любит тебя, несмотря ни на что.       — А вот это уже явно не моя проблема, — жёстко отрезает Алина, зарываясь пальцами в короткие тёмные волосы. Саша глубоко вздыхает, чувствуя её боль, — Мне жаль, что так получилось... И я знаю, что вы все хотели как лучше. Но я не могу, Сашенька... Ничего больше не могу. Я устала верить в каждого, а потом разочаровываться.       — Я так же тебя разочаровал?       Она отвечает далеко не сразу. Руневский знает, что она хочет сказать «Да». И всё равно привязанность, как всегда, побеждает в ней всё остальное. Женские руки приглаживают вихорь на его затылке, от них пахнет сигаретами и кофе.       — Если я ещё и в тебе разочаруюсь, то это будет означать, что Стенька победил.       Вернее и не скажешь. Наверное, он этого и добивается. Стравливает их между собой, как псов в бойцовской яме. Когда он всё-таки решит выйти из теней, не останется никого, кто бы смог ему противостоять.       Но Саша попытается. Если бы дело касалось его одного, он бы уже сложил оружие и сдался. Но пока жива его семья, он не имеет права на передышку.       Пока Алина смотрит на него, а глаза её горят верой, он не должен ошибаться. Именно это и делает его человеком, несмотря на не самый хороший послужной список.       Способность убивать не существует без возможности любить и созидать. Возможно, одно уравновешивает другое. Ведь в Эдеме они были всего лишь бездарными животными. Не поддался бы им тяжёлый плуг, не взрастили бы они пшеницу, не взяли бы в руки кистей и струнных. Не пошёл бы Каин на Авеля, а Иуда бы не предал Христа. Пропащие грешники рождаются не реже святых великомучеников. И даже упыри относительно мирно уживается в этом балансе, не перевешивая чашу зла.       Мать даёт тебе жизнь, а случайный нож в первой попавшейся подворотне её забирает. Поэт плетёт кружево из слов, а после обменивает свой талант на бутылку беленькой. Девственность продаётся задаром первой любви или теряется в пьяном угаре под потным телом. Клятвы сменяются изменами, поцелуи — плетьми. Брат убивает брата, а после учить сыновей ценить друг друга. За чувством следует такое же чувство; оно наполняет светом картины, элегии и пируэты, но взамен требует невозможного. И каждый, человек он или нет, рано или поздно платит по долгам.       Руневский согласен. Ему недостаточно прощения от Алины, пока он сам не может себя оправдать. От её слов ему легче дышать, но не настолько, чтобы воспарить под небесами и забыть мужчину, за чью смерть он ответственен. Он не умеет бездумно ломать чужие жизни и закрывать глаза на собственные ошибки. Если такое с ним и случалось, то лишь в молодости. И то, Свечников весьма доходчивым языком объяснил ему, что так делать нельзя. В этом всегда прослеживалась доля его эгоизма. Владимир Михайлович слишком ценит человеческие таланты, чтобы умертвят их насильно.       Виктор был так молод... Конечно, людям он бы показался стариком, но Саша с высоты прожитых лет видит его сущим мальчиком. Сколько достижений у него могло бы быть впереди! Некоторые даже пророчили ему должность министра или главы Дружины в будущем! Но Руневский вычеркнул его из списка претендентов, не моргнув и глазом. Мало того, он ещё и за разлад между Алиной и Соней себя виноватым чувствует! Объективно он понимает, что сделал всё, что мог, но где-то в груди всё равно воют звери, которых с годами Алина дрессирует всё лучше. Саше сильнее кажется, что из целой толпы только у неё одной осталось ещё немного сил. Вряд ли ими можно наполнить хотя бы чащу, но у остальных не наберётся и на напёрсток, так что…       — Спасибо.       — За что?       — За то, что ты просто есть. Я позволил им убить твоего друга, а ты…       — Я надеюсь, что он сейчас в лучшем месте, — Алина с годами всё реже прибегает к таким фразам, да и в Бога она не верит уже целую вечность, но иногда даже ей хочется надеяться на справедливость Всевышнего, — Саш… Как думаешь, у нас есть шанс победить?       — Все наши шансы давно истрачены, — говорит он честно и без прикрас, — Но пока мы живы, мы будем их выгрызать. Нам другого и не остаётся.       — И что от нас останется в результате?       На этот вопрос Саша не знает ответа. И его тяжёлое, обречённое молчание сообщает Алине больше тысячи слов.

***

      Заткнитесь. Просто захлопните свои многочисленные поганые рты и катитесь к чёрту!       Хочется ли ему так сказать? Ещё как! Дозволено ли ему? Нет. Поэтому приходится держать язык за зубами и ждать волшебного избавления. Девица редкой, греческой красоты ластится мартовской кошкой к его руке. Молодая грудь соблазнительно покачивается в зелёной корсетной рубашке, каблучок игриво отбивает ритм под обманчиво длинной юбкой. Томный бирюзовый взгляд скользит по лицам вокруг, как бы говоря: сегодня она успела первой. Сегодня ей дозволили быть к Николаю ближе всех.       Их семеро. И только один Руслан молчит, стоя у стены, как жертва расстрельного списка. Ему и не положено сидеть на равных с такими господами и дамами. Это за пределами Сенатского дворца он является генерал-майором. Здесь же он просто безмолвный Николашин эскорт.       Вопреки бурным обсуждениям, что ведутся в небольшом, но с комфортом обустроенном зале, никто ещё не пришёл к общему выводу. По большей части это пустая болтовня, потому что Романову так или иначе придётся советоваться с Соколовым и прочими министрами. Но вампирам, что собрались сегодня в московском филиале Дружины, приятно чувствовать себя значимыми. Да и они, будучи его ближайшими советниками, формально на это уполномочены.       Григорий Мельников. Средневозрастной лысеющей дипломат, ранее известный под совсем другим именем. Андрей Молчанов, который, увы, никогда не закрывает рта. Елизавета Исаева, приходящаяся Николаю роднёй по матери, и её древний супруг, переживший столько русско-турецких войн, что это и по сей день остаётся его любимой темой для обсуждения.       И Светлана Цешковская, которую Романову настойчиво сватают уже лет пять. Его мать души в этой светлокудрой барышне не чает. Впрочем, схожие чувства она питает к каждой женщине, которая дышит рядом с ним больше пяти минут. Всё надеется, что однажды он придёт к ней и радостно скажет: «Мама, я женюсь».       Руслан их ненавидит, хотя ни разу не говорил об этом Николаю. Тот лишь догадывается. И, на самом деле, хорошо понимает, потому что ему тоже дурно копошиться в недрах этого змеиного клубка.       — Господа, — мелодичный голос Цешковской призывает собравшихся к тишине. Она выпрямляется, оставляя мужскую руку, и Романов мысленно возводит глаза к потолку, благодаря всех богов за временное избавление от этой прилипчивой девушки, — Мы казнили невиновного. Что же станется с нами теперь?       — Мы? — тяжело рассмеявшись, Молчанов изгибает бровь, — Лично я никого не казнил. Это сделала Дружина. Вернее, их ручная сучка.       — Справедливости ради, она не член Дружины, — равнодушно замечает Мельников, пригубляя кровь.       — Верно. Она вообще никто. До недавнего времени она даже нигде не светилась.       — Я бы поспорил. Видите ли, мы сталкивались с ней несколько десятилетий назад, когда Дружина и Министерство иностранных дел совместно работали в Румынии. Могу сказать, что София Володаровна проявила себя с лучшей стороны в тех нелёгких варварских условиях.       — Под трибунал её надо гнать, — возмущённо возникает Светлана, — И Руневского туда же. Бедный Витя, Боже мой! Такой славный был мужчина...       — Кому не наплевать? — встревает Исаев, — Меня больше тревожит, что вместе с ним были расстреляны ещё два десятка наших.       — Тринадцать, — поправляет его жена.       — Я округлил.       Занимательнейшая арифметика. В иной ситуации Романов бы даже посмеялся, не преминув поддеть Исаева. Но теперь ему не до смеха.       — Руслан Вадимович, — Светлана нежданно-негаданно обращается к Нечаеву, — А ведь вы с супругой тоже в этом замешаны.       На лицу Руслана не дрогает ни один мускул. Ровным голосом он произносит:       — Виноват, госпожа Цешковская.       — Ай-да, пёс, — Молчанов хлопает себе по колену, — Виноваты, говорите-с? А нам что прикажете делать? К завтрашнему утру вся страна об этом будет знать! Не могли обвинить кого-то другого? Обязательно надо было аж самого замминистра?       — Мы выбирали не методом тыка, — Нечаев не старается оправдываться. Говорит, как сам думает, — Были определённые факты, указывающие на Виктора Алексеевича. Мы ведь не могли их проигнорировать, верно? Александр Константинович и София Володаровна смогли добиться от него чистосердечного признания. У нас не было повода сомневаться в его словах.       — Дураки, — Молчанов смеряет Руслана презрительным взглядом, — Мне вот с самого начало было ясно, что Виктора Алексеевича подставили. Как жаль, что я не смог...       — Верно, Андрей Юрьевич, вы не смогли. Потому что сбежали в Европу, поджав хвост, ещё в феврале, и вернулись уже на всё готовенькое. Легко критиковать наши методы, когда сами палец о палец не ударили, — с добросердечной вежливой улыбкой проговаривает Руслан, склоняя в бок короткостриженную голову.       Молчанов чуть не задыхается от возмущения. Светлана тихо фыркает, переглядываясь с Лизой.       — Как вы смеете? — Андрей вскакивает на ноги. Клокоча от гнева, он оборачивается к Романову, — Николя, ты совершенно распустил своих людей! В моё время таких наглецов пороли розгами!       «Тогда милости прошу к позорному столбу, идиот».       Романов, конечно, оставляет при себе эту мысль. Несмотря на то, что голова его вечно полна от раздражения, усталости и скуки, никто не считает его сумасбродом, который не следит за языком. Напротив, на людях Николай представляет собой исключительную сдержанность и воспитанность. Ни к чему позориться, светя направо и налево своими истинными эмоциями. И уж тем более ему нежелательно защищать Руслана при чужих. Цешковская и так уже что-то подозревает.       — А ты не задирай моих людей почём зря, да будет вам мир, — Романов усмехается, дипломатично переводя всё в шутку. Молчанова, который всегда взрывается с полуслова, это не слишком успокаивает, — Сядь. Ни к чему заострять внимание на такой ерунде. Ведь мы, кажется, не ради этого здесь собрались?       — Твоя правда, — буркает он и падает обратно в кресле, смыкая руки на груди.       Нечаев косит на Николая взгляд, на который тот отвечает украдкой. Глаза Руслана говорят гораздо больше, чем им позволено, — осуждают за таких приятелей и благодарят одновременно, надеясь на что-то подобное в ответ.       Романов отворачивается. Он бы и рад сказать Руслану, что всё хорошо и что он ни в чём его не винит, но сейчас не до этого. Потом, как будет время, он озаботится и сочувствием, и теплотой, а в данный момент ему экстренно необходимо разобраться с возникшей неурядицей, которая вот-вот обратиться в реальную проблему.       Святые угодники, как же так? Николай был уверен, что они поступили правильно. Ему, в отличие от многих, даже переобуваться не пришлось, ведь Виктор изначально не пробуждал в нём ничего, кроме подозрений. Он, Юсупов, Алина Сергеевна... Романов подозревал всех, кого мог. Постепенно из его списка пропала Руневская и ещё несколько людей, косвенно связанных с её семьёй. После пыток, которым подвергли князя, Николай научился и на эту паскуду закрывать глаза. Так, преодолевая фигурку за фигуркой, он двигал Софи по шахматному полю, пытаясь через неё выйти на настоящего виновника торжества. Отправляя её в Ворзогоры, он уже твёрдо знал, на кого ставить. Виктор или...       Сука. Стоит ли вернуться к своим прежним подозрением? Есть ещё один мужчина. У Романова нет доказательств и улик. Ничего, кроме интуиции и двух сомнительных тезисов. Стоит приберечь эту мысль. Одного убили, не хватало ещё и второго понапрасну оскорбить. Там личность гордая и мстительная, с такой лучше дружить, пока дружиться. А обвинения всегда успеются.       В дверном проёме показывается светлая голова. Николай кивает, позволяя Даше войти.       — Что такое? Софи приехала?       — Нет, — рапортует она, игнорируя всех вампиров, включая Руслана. Обычно их отчуждённость к друг другу все списывают на строгость военных нравов, и только один лишь Романов знает, что двое влюблённых на деле давно таковыми не являются. К Даше даже ревновать невозможно, настолько она славная и понимающая, — Вас требует Юсупов.       У Цешковской глаза на лоб лезут из-за такой формулировки. Да и остальные находят это свинством.       — Юсупов не вправе меня требовать, — Николай сжимает челюсть, падая на спинку дивана. Удивления нет, потому что он предполагал, что события до этого дойдут, — Сегодня я принимаю только своих собственных людей. К ним относится Софи. Именно её я звал. Так ему и передайте.       — Он сказал, что у него есть информация, которая может вас заинтересовать. Боюсь, вам всё-таки придётся его выслушать, — Даша настаивает, хотя такое с ней случается редко. Руслану или Феде в таких вопросах веры нет, эти двое в наивности своей могут потягаться с детьми, а вот она хорошо разбирается в людях. И раз она считает, что лучше поговорить...       — Ладно уж, — Николай махает рукой, — Пригласите, коль пришёл.       Как только за Дашей захлопывается дверь, Цешковская снова прижимается к мужскому плечу, горячо шепча:       — Николя, ты меня пугаешь. Зачем нам здесь этот подлый интриган? Он меняет принципы, как бельё!       — Не волнуйся, уж с ним я точно совладаю.       Как же мерзко чувствовать на себе её липкие жадные прикосновения. Видеть, как стекленеют глаза Руслана и как остальные переглядываются с якобы понимающими улыбочками. Гаже всего от осознания, что нельзя её отталкивать и обижать. Матушку хватит удар. А она так слаба нервами, так ранима и подчас грустна... Лучше уж перетерпеть. Да и Танечка расстроится, если Светлана перестанет её навещать.       Юсупов заявляется уже без Даши. Ну сейчас точно начнётся концерт... Этот ублюдок несёт на себя дьявольскую печать, как клеймо прокажённого, и его присутствие однозначно предвещает беду.       Ни капли скромности или раболепия, к которым Романов привык. Феликс входит так, как императоры входят в освобождённые их войсками города. Как многоликие боги ступают своими ногами на залитую кровью и потом землю.       Так, будто это Николай должен умолять его об аудиенции!       — Господа, — приторная улыбка расцветает на соблазнительно блестящих губах, — И дамы, конечно же.       Безобразность его души ничуть не умаляет внешнего лоска. Юсупов строен и прям, как исконно русская берёзка, и даже недурен лицом. Романов видел мужчин сильно краше, но поставь их в один ряд с князем, — и они все померкнут на его фоне, как стайка мышей. Руслан много про это говорил. Знаешь, Коленька, есть в этом мужчине что-то... особенное.       Тьфу ты.       Глаза всё выдают. Вероятно, Феликс и не пытается скрываться, сразу обозначая свои истинные намерения. Дьявол милосерднее смотреть умеет.       Николай отвечает на этот жестокий взгляд. Улыбается мягко, по-отечески, как будто бы их с князем не разделяют века. Юсупов прищуривается, обмениваясь ничего не значащими любезностями с остальными. С Исаевыми он знаком. Кажется, только они здесь и питают к нему хоть какое-то подобие симпатии. Елизавета первой предлагает ему присесть, чем он спешит тут же воспользоваться. Как назло, свободное место осталось одно.       — Мы ждали вашу барышню, — недовольно подмечает Молчанов.       — Моя барышня ужас как занята, — Феликс вольготно обустраивается на диване, зажимая Светлану между собой и Романовым. Она едва заметно вздрагивает, стеснённая таким вызывающим соседством. Николай морщится, почувствовав, как её острые ногти впиваются в его предплечье, — Но она шлёт вам пламенные приветы и извиняется за своё отсутствие.       Что-то не так. Софи не могла просто взять и проигнорировать приказ, отправив вместо себя кого-то другого. Это не в её стиле.       — Что же помешало ей к нам приехать? — спрашивает Мельников.       — Скажем так, она постеснялась вашего общества, — Феликс издаёт смешок, от которого у любого нормального человека кровь в жилах застынет. Зрачки у него огромные, а нос подозрительно красный. Точно. Кажется, Руслан что-то говорил про кокаин, — Но это ведь только к лучшему, не так ли? Уверен, что я не хуже её смогу вам всё объяснить про Виктора.       — Уж постарайтесь, любезный, — просит Исаев.       — С чего бы начать? — Юсупов изображает задумчивость. Его рука как будто бы сама собой оказывается закинута за спину дивана. Цешковская оскорбляется, но двинуться дальше не пытается, — Для начала, наверное, стоит извиниться. Пусть я и не имею отношения к этому делу, я не буду скрывать, что поддерживал Софию Володаровну целиком и полностью. Не углядел, признаюсь. Позволил ей так крупно ошибиться и обвинить бедного Виктора... — он делает горькую паузу, — Мне тяжело это признавать, ведь он был моим другом. Да-да, вы не ослышались, мы были с ним очень близки. Даже родные братья позавидовали бы нашему союзу.       «Господи, что он несёт? Впервые слышу. Такой бред и под дозой выдумать будет сложно, а у него вон, отлично получается. Где ж такие таланты раздают?».       Руслан тоже удивляется. Но на это уже никто не обращает внимания.       — Услышав обвинения впервые, я не поверил своим ушам. Так больно было верить фактам... Но что мне ещё оставалось делать? С одной стороны — товарищ, с другой — женщина. Возможно, правильнее было бы выбрать друга, но я так малодушен, когда речь заходит о желаниях любимой... Она очень настаивала, понимаете? Но прежде, чем вы спустите на неё всех собак, вам следует знать, что она хотела как лучше. А уж как оно получилось в итоге... Да, ужасно, но она ведь сделала ещё много хорошего для вампиров. Думаю, на первый раз вам следует её простить. В конце концов, это дикость, — отправлять даму под трибунал, как какую-то военную преступницу.       Ловко стелит, нечего сказать! Исаевы молчат, дружно развесив уши, а Мельников думает. Молчанов косит взгляд на Светлану, потому что уверен, что тут только она одна способна высказываться за Николая. А Цешковская как воды в рот набрала, хотя ей действительно можно иногда говорить от его лица. По-видимому, к такому же выводу приходит Юсупов. Краем глаза Романов замечает, как Феликс прижимается к её бедру, якобы усаживаясь поудобнее. То ли ему нравится её пугать, то ли он привык, что женщины от его присутствия млеют по определению.       Интересно, Софи знает, каким образом он защищает её имя? Да он же в каждую постель запрыгнуть готов, если это гарантирует ему её безопасность! Николай не дурак, он собственными глазами видел, что Юсупов шарахается от людей и не терпит тактильности с чужими. У него лицо пустым становится даже от простых рукопожатий. И глаза его всегда умоляют уйти. Не трогать. Не дышать рядом с этой брезгливой неженкой, которая липнет к Софии, как собака к хозяйской ноге.       Он настолько её любит, что готов ради неё пожертвовать мужской гордостью? Заискивать перед этим сбродом и продаваться каждому встречному? Интересный человек этот Юсупов. Николай таких не встречал.       И лучше бы и дальше продолжал не встречать, потому что влюблённый мужчина хуже самого злобного врага с мечом наперевес.       — Но она и есть военная преступница, — возражает Светлана и тут же захлопывает рот, ощутив точечное невесомое прикосновение к волосам сзади, — Она и Руневский.       — Что вы такое говорите? — Юсупов изумляется словно бы искренне, — Я лично готов поручиться за этих двоих. Спору нет, что дураки, но кто же из нас без греха?       — По крайней мере, никто из присутствующих не обрекал невинного на смерть.       — Каждому свои кресты нести, — он склоняется к её лицу сбоку, — Я уверен, что и вы, дорогуша, далеко не Дева Мария, раз готов линчевать всех подряд за маленькую оплошность.       — Оплошность? — вмешивается поражённый Молчанов, — Оплошность?! Да ваша бесстыжая шлюшка, у которой гонора выше крыши, отмены моратория добилась! На её руках кровь четырнадцати вампиров, включая Виктора Алексеевича! Она...       — Ещё раз.       — Что?       — Назовите её так ещё раз, Андрей Юрьевич, — и не досчитаетесь зубов.       Лицо Юсупова не выражает почти ничего, — и это гораздо страшнее, чем если бы он злился. В его по-ангельски светлых глазах вспыхивает недобрая искра, предвещающая нечто более неприятное и непредсказуемое, чем выбитые зубы. Молчанов, наделённый недюжинной отвагой, решительно открывает рот.       И тут же оказывается прерван тихим, но от этого не менее властным требованием:       — Я не потерплю ни ругани, ни оскорблений в этой комнате. Тем более, в адрес женщины, которая находится в моём подчинении, — Романов стреляет в Молчанова резким взглядом, — Оставь нас.       — Извините, я... — Андрей съёживается, зная не понаслышке, насколько страшен Николай в гневе. Одно дело — задирать Юсупова, и совсем другое — перечить особе царской крови.       — У тебя перерыв. Вот и подумай во время него о том, что, где и в каких количествах можно говорить. Остальных это тоже касается. Я хочу поговорить с князем наедине.       С недовольным ворчанием все начинают собираться. Больше всех возмущается Цешковская, но и от неё, благодаря Исаевой, которая хватает подругу за руку, удаётся довольно-таки скоро избавиться. Молчанов же и вовсе ретируется первым, боясь, что его накажут за нецензурное словоблудие.       Один только Руслан никуда не спешит.       — Это к вам тоже относится, Нечаев.       Он сжимает челюсти, таким образом сообщая Николаю всё, что он думает об его приказах. Вечером жди препирательств. Опять начнётся старая песня про то, что Романову нежелательно оставаться без охраны, что он слишком беспечен и что когда-нибудь вся эта самоуверенность сыграет с ним злую шутку.       — Не положено, — чеканит Руслан, — Я, как начальник вашей охраны...       — Благодарю за бдительность, но сейчас это лишнее.       Неожиданно вмешивается Юсупов:       — Будьте душкой, Руслан. Ради нашей дружбы и ради Софы, позвольте мне переговорить с государём без лишних ушей.       Его фамильярность не приходится Романову по вкусу. Есть в ней что-то интимное. Этот ласковый мурлыкающий голос, обращение по имени, какая-то там дружба... И, что самое кошмарное, такой аргумент кажется Руслану куда более убедительным, чем прямой приказ! Он сжимает челюсть, с сомнением поглядывая в сторону Юсупова. Как будто бы решает, можно ли ему доверять. Николаю даже хочется на секунду, чтобы Нечаев остался, посчитав князя недостойным таких привилегий. Но спустя несколько секунд он вымученно кивает и уходит, погружая комнату в напряжённую тишину.       Маска слетает с лица Юсупова, как по щелчку. И сразу же температура воздуха подскакивает на несколько градусов, оголяя искрящиеся провода княжеских нервов. Глазные радужки темнеют в тон расширенным зрачкам.       — Где она? — Николай отбрасывает прочь всю словесную шелуху.       — Под домашним арестом, — Феликс поигрывает пальцами, — Не желаю отдавать её на поругание вашей своре. И уж тем более мне не хочется, чтобы она попала под трибунал.       — Думаете, я позволю?       — Если вы амбициозны и хитры настолько, насколько о вас говорят, то вы не будете позволять. Вы сами её туда отправите, ибо её ошибка скажется на вашей репутации.       — Интересное умозаключение, — протягивает Николай, — Значит, вы считаете, что я поставлю свою репутацию выше человеческого фактора и предам друга?       — Никакой она вам не друг, — Юсупов сужает глаза, — Софа — ваш солдат. Одна из множества шестерёнок, которую нельзя не заменить, если она мешает работе всего механизма. Речь не о жестокости и властолюбие. Речь о вашей чести. Вы одобрили отмену моратория и развязали ей руки. И если сейчас вы не остановите её, то станете соучастником произошедшей расправы.       — Кто сказал, что я не готов нести ответ с ней на пару?       — А вы готовы?       Нет.       Чисто по-человечески — да, безусловно, Николай готов разделить вину на части, уважив болью всех причастных. Но ему не позволят. Руслан поднимет жуткий вой и выйдет из повиновение, желая его защитить. А ему ни в коем случае нельзя, его жизнь и так на волоске висит. Мама рассердится и скажет, что он дурак, коль не пользуется своими привилегиями. Остальные же будут вынуждены переметнуться на сторону общественного мнения, чтобы не позориться вместе с Николаем.       Но его приоритеты заключаются не столько в этом, сколько в России. Что станется с Дружиной и вампирами в целом, если их лидер выставит на всеобщее обозрение свой просчёт? Да все структуры по швам треснут, если Романов так явно предпочтёт Софию всем остальным. Это не вопрос чести, как говорит Юсупов. Это его обязанность — всегда и везде выбирать страну, отрывая от одинокого сердца тех, кем он дорожит.       Он не знает, как так вышло, что Соня стала обыденной частью его мира. Он не знает, почему среди всех этих «шестерёнок» она нравится ему больше всех. У него ведь никогда не было никаких друзей, кроме Даши и Феди! Даже детство его было изолировано от такого вида социальных взаимодействий. Николай рос одарённым, но невероятно замкнутым ребёнком, в окружении которого были только родители и учителя. Если он когда-то и нуждался в эмоциональной близости, то вскоре в его жизни возникла Даша, которая привела за собой Федю. А семь лет назад и Руслана, который с радостью закрыл своей любовью все его душевные пробелы.       Софи не вписывается в эту схему. Она портит её, как чёрная кошка портит дорогу неудачливому прохожему. Романов привык смотреть на людей, исходя из их практической значимости. Жестоко? Возможно. Но это необходимость, ради которой он в своё время перешил всё сознание до последней нитки. Беря Соню под свой фавор, Николай оценивал её, как солдата. И как неудобно, что на деле она оказалось живой.       Они похожи. Оба только и делают, что жертвуют собой и людьми, чтобы уберечь Родину. Наверное, именно из-за этого Романов так к ней привязался. Отродясь никто не пытался понять, как ему тяжело, больно и страшно тащить на себе этот груз. А Софи знает. Софи не закричит, узрев костяной фундамент, на котором держится Россия. Она сама туда ляжет. И не скажет ни слова против, если её возведут на Голгофу.       Потому что видела, как однажды Николая распяли. Была одной из первых, с кем он познакомился в родной по крови, но по существу чужой для себя стране. Она знала его молодым! Двадцатилетним мальчиком, которого насильно заставили править! Он ведь не хотел... Он умолял отца принять на себя все обязательства, завести второго сына, уговорить кого-нибудь из родни или вовсе сознаться вампирам в том, что некогда великий род больше не желает иметь с ними ничего общего. Кому это нужно? Монархия пала, а им досталась роль теневого правительства, у них забрали официальный статус, но навесили на них тонны обязательств. Николай не получил даже толики той славы, что было у его предков.       Только проклятую фамилию, которая стала его пожизненным ярмом.       И теперь приходится его терпеть, не позволяя себе метаться между сердцем и долгом. Одна слабость будет стоит ему всего.       — Не готовы, — вкрадчиво подытоживает Юсупов, будто бы прочитав его мысли, — Что ж, я предполагал, что вы не захотите рисковать. Тогда зайдём с другой стороны, ладно?       Он буквально вышвыривает из кармана какой-то листок. Нет, не листок. Фотографию. Николай успевает её поймать.       И лишиться дара речи при взгляде на себя самого в компании Руслана Нечаева.       «Amor vincit omnia» написано его аккуратной рукой на задней стороне снимка. Назло Руслану, который не терпит подобных фраз. Назло системе и себе. Как попытка доказать, что оно того стоит.       Словно бы Николай не ненавидел себя полжизни за то, что женщины его сердцу и телу не милы!       Нет, нет, нет... Откуда, сука... Не может быть! Романов округляет глаза, впервые являя чужаку весь спектр своих эмоций. И он физически чувствует азарт хищника, которым горит Юсупов. Его готовность взять и растрезвонить на всю округу страшную тайну, в которую он какого-то хрена посвящён!       — Где вы это взяли? — голос не дрожит. Спасибо, как говорится, и на том.       — Угадайте с трёх раз.       Руслан не мог ничего рассказать и уж тем более добровольно расстаться с этой фотографией. Так значит ли это, что Юсупов...       — Не переживайте, — щебечет Феликс, невинно взмахивая ресницами. Вкупе со словами, что из себя исторгает его сучий рот, выглядит это донельзя извращённо, — Руслан не хотел вас подставлять. Я сам выудил из него всю информацию посредством лишь одного своего обаяния. Кстати, спешу обратить ваше внимание на тот факт, что он до невозможности меня желает. Но это так, к слову... За гнусной изменой он мной замечен не был. Скорее, за тоской по мужчине, от которого он, похоже, ещё не услышал ни одного толкового признания, кроме трёх слов на латыни.       — Что вы себе позво...       — Фотографию мне показал он. А потом нажрался, как свинья, позволив мне её забрать. Руслан бы посчитал это за воровство, но это условность, которая не слишком меня интересует. Он сам виноват, что расслабился, — Феликс фыркает, ленивым движением откидывая кудри со лба. Пауза. А затем тихое, — Я требую полной Сониной неприкосновенности. Либо так, либо эту фотографию увидят все.       Романов ожидал получить удар от кого угодно, но не от Нечаева. Получается, он выболтал всё добровольно! Стоило сразу понять, что Юсупов не просто так вился вокруг него в течение нескольких месяцев. Это же было так очевидно... Но нет, Николай доверился Руслану, решив, что нет ничего страшного в том, что он периодически проводит время с князем. Он ни на секунду не усомнился в том, что Нечаев понимает, что делает. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Верно я говорю, Коленька? Такой союз пойдёт нам на пользу.       Глупец, который сам не понимал, с кем связывается. Так крупно облажаться... Да ещё и перед кем? Перед Юсуповым! Перед этой низкой презренной тварью, которая имеет наглость заявляться к Николаю и шантажировать его, как какого-то неразумного юнца! И ведь страшно. Так тревожно, как не бывало ещё ни разу. Романов никогда не боялся людей! Никогда не злился на них так, что мечтал убить. Но теперь одно присутствие князя распаляет в нём нереалистичную по своим масштабах злость. Юсупов что, совсем забылся в безнаказанности под крылом своей Фемиды? Как смеет этот самовлюблённый дурак угрожать ему, высшему представителю их вида и едва ли ни Богу?       — Вы никто, чтобы требовать у меня, — в сердцах бросает Романов, искажая губы, — Всего лишь один из членов Дружины. Вашим титулам с моими не тягаться.       — Не льстите себе и не тешьтесь пустыми иллюзиями. Вы в России, мой государь, а не в Европе, которая вас воспитала. Здесь никто не позволит вам любить мужчин на виду у всех.       — У нас десятки и сотни таких же, как и я, заседают в больших залах. Ни для кого не секрет, что...       — Вообще-то, секрет. Об этом не принято говорить. К тому же, с вас спросу больше. Конечно, никто и ничего вам не сделает, но отныне вы, как человек авторитетный, погибнете навсегда. Так что лучше вам согласиться на мои условия.       — Условия? То есть, у вас их ещё и несколько?       Юсупов важно кивает. Не дождавшись видимой реакции, спокойно принимается перечислять:       — Я не просто против трибунала. Я хочу, чтобы Софа сохранила за собой все привилегии, звания и должности. То есть, я всё ещё рассчитываю на то, что она станет статс-секретарём и войдёт в Негласный комитет. Понимаю, что будет сложно такое организовать, учитывая степень её проступка, но не волнуйтесь, я уже нашёл решение. Вы переложите вину за смерть Виктора на Льва Соколова, убедив всех в том, что изначально это была его идея. Но не нужно об этом трепаться, мы же не хотим, чтобы позже след привёл ко мне, верно?       — Вы рехнулись? — ошарашенно восклицает Николай, — Я бы и так не допустил трибунала. Но всё остальное... Вы требуете невозможного! Позволить ей войти в Министерство обороны? Допустить до Негласного комитета? Обвинить её друга, который ещё на начальных этапах отрёкся от дела с Виктором? Да вы, видать, не дружите с головой!       — Возможно, — расхлябанно соглашается Юсупов, — Но это не всё. Я так же желаю, чтобы в будущем вы приняли участие в выборе нового главы, когда это место освободится по тем или иным причинам. Проголосуете за меня и заставите остальных последовать вашему примеру. Ещё... Ах да, Руневский виноват не меньше Сони и, вероятно, тоже будет наказан. Но вы это предотвратите. А имя его болтливой супруги будет обелено вами прилюдно. Признаться честно, я питаю такую слабость к этим двоим... Ничего не могу с собой поделать!       — Руневский на пару с Софи угробили нашего замминистра. Я не могу сохранить им должности, меня за это не простят! Я с удовольствием их помилую, избавив от необходимости оправдываться, но...       — Они выполняли ваш приказ.       — Я приказал им найти убийцу, а не вляпаться в расставленный настоящим Стенькой капкан. Безусловно, я готов нести ответственность, как руководитель, но это не значит, что я стану покрывать их во всём. Они допустили грубейшую ошибку, которая будет стоит нам множества жизней.       — Я готов заплатить такую цену.       — А я нет! — взрывается Николай, чего с ним точно никогда не случалось при чужих, — Вы печётесь о горстке народа, в то время как я отвечаю за целую страну! Я клялся защищать детей, женщин, стариков. И все они могут умереть из-за вашего эгоизма.       — Пусть умирают, — беспечно отзывается Юсупов, — Мне-то что? Я буду даже рад проредить нашу популяцию. К слову об этом, — он щёлкает пальцами, — Избавьтесь от Андрея Молчанова. Наймите кого-нибудь или казните официально, — мне без разницы. Главное, чтобы эта падаль поняла, что случается с теми, кто слишком часто открывает свой рот.       — За что? — поражённо уточняет Романов, — За одно жалкое оскорбление?       — За клевету.       — Молчанов даже не думает так на самом деле. Он нарочно пытался вас спровоцировать.       — У него это отлично получилось, — Феликс сужает глаза, придавая им сходстве со змеиными, — Не позволю, чтобы мою женщину равняли с трактирной девкой. За такое можно и убить.       — Я могу убить вас, — предложение обрывается в воздухе тихим звоном. Николай не любитель таких угроз, но раз ситуация требует... Зверя нужно бить его же методами, не так ли? И если потребуется, то насмерть.       Всем известно, что Юсупов трус. Так почему же ничего в его лице не дрогает, когда ему угрожают смертью? Кажется, ему даже нравится испытывать судьбу! В его взгляде плещутся моря и океаны законченного безумия. И вся эта храбрость воняет мёртвым отчаянием. Вряд ли Сонина ошибка вписывается в его планы. Вряд ли он готов обрекать её и себя на унижение. Лучше рискнуть и быть убитым, чем не рискнуть и позволить другим втоптать в грязь их хрупкое величие.       В иной ситуации Романов бы пожал ему руку. Это же надо, так защищать любимую! Но дело ведь не только в ней. Феликс пришёл просить о власти. Он требует вручить ему ключ от Дружины! Подставить Соколова! Убить Молчанова! Да существуют ли вообще границы у его запросов? Куда одному человеку столько? Не унесёт ведь!       — Убивайте, — он вскидывает подбородок без доли красовства. Скорее, это вызов, — Но знайте, что в таком случае вы спустите с цепи ещё более страшные силы. Софочка с ума сойдёт, если меня тронут, и обязательно решит поквитаться. А против такого врага вам не выстоят. За ней — Соколов, Михаил Владиславович, Руневские... Моя смерть грозит вам потерей солидной части фигур. Она станет началом конца, который Софа сотворит своими руками, если вы зайдёте на её территорию. Но если вы готовы, то милости прошу. Сегодня я достаточно красив, чтобы умереть.       Николаю хватит десяти секунд, чтобы позвать охрану и приказать им спустить шкуру с этой лисы. Юсупов и удивиться не успеет, как уже будет мёртв. Но он прав: проблемы это не решит.       Должно быть, князь рассчитал всё наперёд. Иначе откуда взяться этой уверенности? София пригрела на своей груди подколодную змеюку, которая вот-вот вонзит свои ядовитые клыки Романову в глотку. А он даже защититься не может, потому что Юсупов манипулирует неизвестностью. Знает ли кто-то об его местонахождение? Посвящал ли он кого-то в свои планы? А вдруг у этой фотографии теперь существуют копии, которая распространяться, если он не вернётся в тыл и не отзовёт приказ?       Галстук душит шею на манер удавки. Мысли стремительно летают по черепной коробке в поисках выхода, но везде грёбаный тупик. Живым или мёртвым князь обещает им всем ад на земле. Куда не пойди, сплошь и рядом вырастают стены из тёрна и шипастых роз. Уколоть бы палец, да забыться вечным сном. Обратиться бы к другу, матери или любви, дабы они приголубили и сказали, как правильнее будет поступить.       Продаться дьяволу, чтобы спастись, или выбрать беспристрастность? Пожертвовать самым сокровенным и добровольно сдаться в руки критикующей толпы или защитить себя и Руслана? Россия или чувства, милый государь?       Сомнения желчью копятся внутри, забивая лёгкие. Феликс играючи поводит бровью, очевидно различая запах душевного разложения. Точно гончая, вылезшая из земных недр, он втягивает носом воздух, готовясь сомкнуть челюсти на трепещущем горле врага.       — Не думайте, что я не понимаю, — он понижает голос до странного шёпота, — Мне не чужда такая любовь, и я знаю, как страшно бывает тем, кто хоть в чём-то отличается от других. Вы не можете признаться ни родителям, ни друзьям, боитесь осуждения, думаете, что с вами что-то не так, и пытаетесь насильно влюбить себя в правильного человека, пренебрегая собственными желаниями. Да, я понимаю... — повторяет Феликс задумчиво и тут же в противовес себе выплёвывает, — Но будь я проклят, если мне хоть сколько-то вас жаль.       — Я и не прошу жалости!       — Вы надеетесь, что я отступлю, преисполнившись состраданием к вам или Руслану. Но знайте: этого никогда не случится, ибо моих чувств здесь никто не пожалел. Вы все готовы растерзать Соню на куски из-за одной ошибки. А ведь она отдала стране лучшие годы своей жизни. Она гнула спину на тайную полицию, воевала, работала, как проклятая... И ради чего? Чтобы её называли «шлюхой» за глаза? Чтобы твари, подобные Молчанову, молили о расправе над ней? Чёрта с два я позволю вам вытирать об неё ноги! Она, возможно, и сглупила, но список её достижений искупает любой грех. И либо вы вознаграждаете её, либо завтра вся страна узнает, что наш царственный мальчик предпочитает развлекаться с генерал-майором, а не исполнять свой долг в постели у супруги, которую он даже не удосужился найти. А после делайте с моей жизнью, что хотите. Всё равно будет слишком поздно.       — Я вас понял, Юсупов.       Николай оставляет диван. Ноги некстати отзываются болью, но он, не обращая на это никакого внимание, в несколько широких шагов доходит до письменного стола. Хлопает ящиком, доставая лист. Берёт ручку.       Феликс не издаёт ни звука, наблюдая за тем, как Романов быстро выводит букву за буквой. Его юрист точно бы пришёл в ужас, узнав, что он что-то пишет в обход всем правилам, но сейчас это неважно. Его подпись и печать уже являют собой строгое заключение. С этой бумажкой никуда не пойдёшь, зато если её обнародовать... Лучше не думать о последствиях.       — И что это? — Юсупов задаёт риторический вопрос, когда Николай возвращается обратно и пихает ему в руки листок.       — Гарантии. Я обязуюсь выполнить ваши условия в обмен на молчание.       Наконец и на лице Феликса появляется нечто, отдалённо похожее на шок. Он с сомнением вглядывается в красивый витиеватый почерк.       — Что значит, вы не можете обещать ей Министерство обороны?       — То и значит. Софи засветилась на всех первых полосах, когда мы казнили Виктора. Это вопрос, сильно выходящий за пределы Дружины. Тут уже люди взбунтуются, что мы даём такие высокие должности кому попало. Поэтому пока что она может рассчитывать только на Негласный комитет. Сгодится вам такое или нет, если я поклянусь, что устрою ей карьеру при первой возможности?       Немного помолчав, Юсупов с неохотой кивает. Николай подавляет вздох облегчения в груди.       — Вы казните Молчанова? — уточняет Феликс, соскакивая взглядом на последнюю строчку.       — Да.       — По какой статье из двух возможных?       — Госизмена. Андрей Юрьевич ведёт дела с иностранными компаниями и в спонсирует химическое производство в ряде европейских государств.       — Сами придумали?       — Нет, это правда, — признаётся Романов, — Но прежде, чем вы это прокомментируете, хочу сказать, что я давно собирался принять меры. Просто руки не доходили.       — Ну конечно, — усмехается Юсупов, аккуратно складывая листок и убирая его в нагрудный карман, — Простите, но почему вы вдруг так резко передумали? Струсили?       Отчасти. Но не за себя, а скорее за Руслана и Соню. Список её достижений искупает любой грех... Романов не уверен в своём решении от слова совсем, но пусть все лучше думают, что он имеет Софию в качестве фаворитки и любовницы, чем знают истину. Ему любую глупость простят, если он оправдает её страстью к женщине. Всё, как у всех. Правильно и по-мужски.       — Неважно. Если у вас всё, Юсупов, то идите вон. И чтобы глаза мои вас больше не видели.       Феликс заливается смехом, неподходящим никаким обстоятельствам. И сразу же прошлое коварство его черт сменяется лёгкостью.       — Вот так бы сразу, — он резво вскакивает на ноги, — Но нет, надо было ломаться, что-то из себя строить... Можете же быть милым, когда захотите!       — Вон, — повторяет Николай грубо. Такое бесприютным дворнягам на улицах говорят. Только вот почему в данную минуту он сам скорее чувствует себя побитый псом?       — Даже расцеловать напоследок не позволите? — новая порция идиотского смеха. Чёрт, да у него эмоции сменяются быстрее минут! И ни в одной из них нет ничего, кроме издёвки. Теперь-то Феликс знает, куда давить.       — Брезгую.       — Зря, обычно всем нравится. Но моё дело простое — предложить. А там уж как барин пожелает...       — Не заставляйте меня повторять в третий раз.       — Трепещу от ужаса, мой государь, — Феликс якобы боязливо мотает головой, подбираясь к выходу, — Хорошего вам дня. И передавайте привет Руслану.       Ублюдок.       Дверь за Юсуповым захлопывается. И Николай наконец остаётся один на один со всеми внутренними дилеммами, связанными с его сомнительным выбором.       Кажется, он только что заключил сделку с дьяволом и обрёк Дружину на смерть.

***

      — Поговорите со мной. Не надо делать вид, будто ничего не произошло.       Один из метательных ножей влетает в стену над камином, обезображивая многострадальную древесину очередным крупным рубцом. Отсутствие гарды позволят лезвию войти между досками почти наполовину, впритык к предыдущему.       — А что я могу тебе сказать? — у Софии не получается прикоснуться к Мише даже взглядом. Стыдно, чёрт возьми. Он видел многие её печали и радости, видел слёзы, страхи, сомнения. Но никогда, чёрт возьми, он не становился свидетелем её ошибок. И именно поэтому она предпочла бы давиться виной в гордом одиночестве. И вином тоже. Его неприятная сладость напоминает ей о главном правиле: избыток вкуса убивает вкус, — Я всех подвела. И на этом, в целом, можно закончить.       — Вы никого не подвели, — настойчиво произносит Миша, обеспокоенно вглядываясь в её застывший профиль, — Вы хотели как лучше.       — Благими намерениями выстилается дорога в ад, — замечает она с долей неприязни, что предназначается скорее ей самой, чем другу. Он вздыхает и, отодвинув в сторону бутылку, присаживается на край стола. Его лицо, так милое женскому сердцу, поражает своим спокойствием. Невольно вспоминается другое: злое и безучастное к её раскаянию, — Сделанного не воротишь. Я приговорила к смерти...       — Вот именно, что к смерти. Значит, он мёртв и претензий никаких иметь не может. Так и зачем себя корить?       — Потому что я всё испортила, — Соня размахивается, запуская в стену следующий нож.       — Это вам Юсупов так сказал?       — Ты подслушивал, — равнодушно констатирует она.       — Только под конец. Но и этого мне хватило с головой, — Миша поддаётся вперёд, — Простите, конечно, что лезу не в своё дело, но его поведение давно уже вышло за все рамки. Я переживаю, что он может вам навредить или...       — Я знаю, с кем связалась, не нужно мне лишний об этом напоминать, — София прикусывает внутреннюю сторону щёки с такой силой, что рот наполняется металлом. Кажется, что стоит его кусок в самом горле и грозится остаться там навсегда, — Но это всё ещё Феликс. Он меня... оберегает. Пусть и весьма своеобразным способом.       — Он печётся не о вас, а о своём праве вами владеть. И никак иначе это не выглядит.       — Ты его не знаешь, Миш.       — Я знаю людей его типа. И я точно могу сказать, что после того, как он защитит вас от всего мира, не останется никого, кто бы смог защитить вас от него.       Соня наконец обращает на Мишу взгляд, полный тех чувств, которые она никогда не сможет выразить словами. Его наблюдение глубоко ранит её. Она чувствует себя девочкой, которой объясняют очевидные вещи: с такими-то мальчиками не дружи, дорогая, потом и за век себя обратно не соберёшь.       — Меня не нужно от него защищать. Я сама могу за себя постоять.       — Могли бы, не будь Юсупов тем, кто он есть. Называйте его как угодно, но это самая что ни на есть настоящая змея.       Будь проклята ты и вся твоя свора! Будь проклята, слышишь меня? Змея! И жить тебе всю жизнь, как змее, и со змеями знаться!       Софию передёргивает от голоса, что застрял в ушах. Все эти мольбы, крики, душераздирающие визги... Пожалуйста. Кажется, это слово Виктор повторял так часто, что оно высеклось на её коже вечными шрамами. А ещё все его проклятия, предназначающиеся исключительно ей.       Со змеями знаться... Откусить бы голову одной из них, выплюнуть литры яда, да двинуться дальше, превозмогая боль. Только Соня больше не чувствует себя способной на такие подвиги. В конце концов, она не Персей, что сумел убить Горгону, и даже не Победоносец. Она просто женщина, покусившаяся на яблоко, но не сумевшая его проглотить.       Ей редко доводилось ощущать в себе такой упадок сил. Феликс в ней разочарован? Что ж, Соня его за это не винит, потому что она даже собственных ожиданий оправдать не сумела. Но это не исключает того факта, что прежде он никогда её так не расстраивал. Она не ждала поддержки. Просто хотела услышать, что всё нормально. И пусть это было бы ложью, она бы поверила ему без оглядки, выскобленная изнутри тревогой. Но Феликс мало того, что ничего доброго не сказал, так ещё и орал до тех пор, пока Соня сама не оказалась в таком же состоянии. Она чувствует себя... брошенной.       Потому что он обещал крепкое плечо рядом. Потому что он клялся, что всегда будет на её стороне. Потому что она простила ему предательство, сотни шлюх и реки пролитой им крови, а он даже не попытался её подхватить, когда она сорвалась один единственный раз. Софию гнетут эти мысли. Юсупов сейчас замаливает её грехи перед Николашей, а она находит наглости на что-то жаловаться.       Но это так по-человечески — уповать на помощь ближнего. И Соня была уверена, что Феликс сумеет подобрать слово для той, которая столько раз его успокаивала. Он ошибался тысячи раз, и она тысячи раз заклеивала пластырем его царапины, в то время как у неё самой из раны виднелась кость. Соня жертвовала, жертвовала, жертвовала... Вставать на работу через два часа? Наплевать, она посидит в темноте, охраняя его беспокойные сны. Романов обещает смерть, если Феликс их предаст? Соня разберётся, очернив собственную репутацию. Она сорвётся посреди совещания, потому что он скулит в трубку, заклиная приехать, она разругается в пух и прах с Лёвой, она выставит себя чудовищем, — она станет им, убив не того, кого должна. И взамен получит сказанное сквозь зубы «Идиотка». Обвинения в меркантильности, недальновидности, жестокости. Как будто бы Феликс сам не умолял её принимать его подарки! Словно бы она просила его ей очаровываться!       Ещё год назад Соня окрестила бы себя невозможной дурой, которая готова сигать со всех обрывов ради мужчины и его спорной по всем фронтам любви. Год назад Соня смотрела на князя и думала: какой же тупицей нужно быть, чтобы впустить его в свою постель. А по итогу она впустила его в сердце, что гораздо хуже.       Она не старалась открываться ему. Юсупов понял всё сам. Прочитал между строк, когда она мотала головой на его подарки или отодвигалась на противоположный конец кровати, прося быть мягче. София сильно сомневается в его эмпатии, но Феликс в любом случае тонко чувствует чужие эмоции. Он просто не переносит их на себя, как делает она. Для него это мало чем отличается от арифметической задачки. Как будто люди — это фигуры на нарисованной в его голове доске. Шаг влево, шаг вправо... Наискосок и прямо. Пешка важна пока заменяет собой королеву. А если её убивают на подходе к краю, она забывается моментально. И не важно, насколько больно ей будет в результате.       Сильная, да? Переживёт?       — Ладно, — неловко проговаривает Миша, поняв, что не дождётся ответа, — Давайте хоть чаю выпьем. Всяко лучше вина, согласитесь?       Соня неопределённо кивает. Всё на свете лучше вина, но она так привыкла к нему, что и представить страшно. Чего и следовало ожидать, когда живёшь с алкоголиком и сама имеешь склонность ко всякого рода зависимостям.       Миша ненадолго выходит, чтобы приказать подать чай. А как только он возвращается, София сразу же оказывается втянута в новый разговор. Он всем силами старается её отвлечь. Болтает о погоде, службе и приближающихся праздниках, о которых Соня успела напрочь позабыть. И правда, до Нового Года остаётся всего ничего. Дом давно украшен, и её взгляд иногда падает на высокую, сильно пахнущую ель, поставленную без какого-либо её участия. Феликс сам всем занимался. И даже миролюбиво согласился провести новогоднюю ночь в компании Миши и ещё нескольких её друзей. Этот вариант тогда представился ей самым щадящим. Не ехать же, в самом деле, к Николаше.       Но теперь можно ни на какой праздник не рассчитывать. Не до этого. Будет чудо, если кто-то из них вообще переживёт следующий год.       Приносят крепко заваренный чай. Вкус горького чабреца, никакого сахара, но побольше мёда, — Миша мигом разливает напиток, зная, как Софии понравится больше. Он и сам пьёт то же самое, ведь у них почти во всём одинаковые привычки.       — Лёва не звонил? — она сжимает пальцами нагревшийся фарфор.       — Нет. Вряд ли ему до нас. Говорят, в Петербурге чёрти что творится с самой ночи.       — Наверное, нам стоит поехать.       — Поедем, коль прикажете. Но сначала дождёмся, что там Юсупов нарешает.       «По его мнению, я заслуживаю нечто похуже трибунала. Спасает он меня сейчас или топит?».       — Меня убивает это безделье, — признаётся Соня, опаляя нёбо горячей жидкостью, — Чувствую себя бесполезной. Может, хотя бы в часть съездить? Послушать, что люди говорят.       — Они всегда говорят одно, София Володаровна. Ничего нового вы там не узнаете.       В отличие от Феликса, Миша не приказывает, не настаивает, не манипулирует. Он куда удачнее князя подбирает слова, ни в чём её не винит и не гнушается раскрывшихся в её сердце язв. И только благодаря нему она всё ещё держится. Не будь Миши рядом, Соня бы только и делала, что крутила в голове всё, что Юсупов ей наговорил, и пыталась понять, правда ли он так думает.       В действительности ли он хотел её ранить? Если так, то она не знает, как смотреть в глаза тому, кто осведомлён об её слабостях и не брезгует ими пользоваться.       Время течёт сквозь пальцы и растягивается бесконечной резиной. Час сменяет час, а отсутствие новостей удручает. Миша приносит Софии все ножи, и они метают их вместе до тех пор, пока за окном не начинает темнеть.       От Лёвы всё так же нет вестей. Соню успокаивает лишь тот факт, что если бы что-то случилось, ей бы давно пообрывали все провода. Значит, ему просто-напросто некогда. Позвонит, когда освободится.       Миша устраивается подле неё на диване, и вскоре ей удаётся задремать на его жёстком, но безусловно надёжном плече. Тяжело назвать это полноценным сном. Скорее, обрывками иллюзорных тревог и старых воспоминаний. Точно так же они когда-то спали в окопах. Сначала она несла вахту, затем — он. Если на вылазку с ними выбирался Ваня, то они обычно и вовсе не ложились. Говорили и говорили, потому что каждый боялся, что их судорожные кошмарные вопли разбудят остальных. Соня не стеснялась при них грязи, не смущалась голых тел и ран, сама без стыда обнажалась, чтобы прокипятить одежду от вездесущих вшей, но одна лишь мысль о том, что они узнают, как страшно она умеет кричать во сне, приводила её в ужас.       Удивительно, что Миша тогда вообще умудрился заметить, что она женщина. Нельзя сказать, что Ваню это когда-то заботило. Он даже убогую фронтовую постель разделил с ней не от любви, а из-за банального отчаяния. И умер на следующий день, заставив Соню посчитать себя чуть ли не чёрной вдовой. Она знает, что не сошла тогда с ума лишь потому, что у неё не нашлось на это времени. И потому, что Лёва приехал, чтобы полюбоваться на её новую личность. Прошлая погибла вместе с Ваней и остальными членами отрядами.       Соня и Миша начали всё заново, привыкнув со временем к тому, что люди вокруг них мрут, как мухи. Она рассчитывала только на него и Лёву, ведь лишь они, будучи вампирами, имели все шансы дожить до конца войны целыми и невредимыми. Потому что они друзья. Потому что они никогда её не бросали и не бросают до сих пор.       И Миша рядом — лучшее тому доказательство.       Феликс ни капельки на них не похож. Он почти стерилен на фоне её памяти. И Соня больше всего цепляется именно за это. Он не возрождает в ней давно законченную войну, а начинает собственную, он не знает, какого этого, — голодать, терять любимых, носить ветошь вместо пижонских сапог. Не знает той боли, но бьёт всегда наотмашь и никогда не промахивается. Врождённый талант к насилию. Список диагнозов, которые София могла бы перечислить, не заглядывая в книгу.       Практически смертоубийственная жертвенность для неё одной, которую она не в силах переварить. Так бывает, когда заглядываешься на лисиц, а по итогу понимаешь, что тебя устроила бы и простая рыбка в не менее простом аквариуме.       Как жаль, что Соня никогда не умела довольствоваться малым.       До неё долетают звуки из коридора, но она не сразу понимает, что это реальность, а не часть сна. А когда понимает, дверь уже открывается, являя её заспанному взору ожидаемого Юсупова.       Перво-наперво ей хочется отстраниться от Миши. Как собаке Павлова, для которой сигнал становится стимулом. Как женщине, которая привыкла, что её мужчине повсюду видятся измены. Но Феликс едва ли удостаивает её внимания. Молча пройдя вглубь гостиной, он сбрасывает пиджак на кресло.       — Ну что? — Миша сам подрывается с места, вперяя в него полный надежды взгляд.       — Ничего, — коротко отзывается Юсупов, — Я разобрался.       Соню захлёстывает волна облегчения. Но прежде, чем она успевает в полной мере ей насладиться, он продолжает, обращаясь к ней, но в то же время и к воздуху:       — Тебя пожурят пару раз для вида, но звание и будущие должности всё так же остаются за тобой. Правда, с Министерством обороны придётся повременить. Уж извините, на такое я вашего Николашку уломать не смог.       — Уже что-то, — облегчённо заключает Миша, — Как вам удалось?       — А вот это уже моё дело.       С ним что-то не так. Из него словно бы выкачали всю кровь. Отбелили кожу до трупного оттенка, принарядили для свидания со смертью и положили в гроб, неискренне пожелав ему всех благ. Лишь спустя несколько долгих секунд Соня замечает, какие сухие у него губы. Вот оно что! Он отходит от дозы!       — Надеюсь, всё было законно, — Миша хмурит брови.       — Ни в коем случае, — Феликс мрачно усмехается и скрещивает руки на груди, — Но вам должно быть достаточно того, что ваша дорогая начальница не отправится завтрашним утром под трибунал.       Что он, чёрт возьми, сделал? Соню переполняют догадки, и каждая следующая хуже предыдущей раз эдак в сто.       — Мне достаточно, — Миша поднимается на ноги, — Просто хочу быть уверенным в том, что в будущем у нас не возникнет никаких проблем.       — У вас? Нет. Вы вообще свободны на все четыре стороны.       — Хотите, чтобы я ушёл?       — Да, — без лишней скромности заявляет Феликс, даже не стараясь замаскировать приказ под вежливую просьбу, — Благодарю за то, что приглядели за Софой. И в целом спасибо за участие и проявленный интерес. Этого мне хватит.       Миша посылает в сторону Софии неуверенный взгляд. То ли не хочет уходить, то ли спрашивает, хочет ли этого она.       — Всё в порядке, — она выдавливает из себя слабую улыбку, — Я позвоню, если что-то изменится.       — Вам точно не нужная никакая помощь?       — Точно. Иди.       Миша, не утаивая сомнений, медленно кивает. Соня предпочла бы остаться с ним, а не с Юсуповым, но нет смысла оттягивать разговор с князем. Ей нужно знать, как он уговорил Николашу не применять к ней никаких строгих мер. Можно не сомневаться, что они заключили сделку, но что легло в её основу? И смогут ли они расплатиться?       Миша уходит, аккуратно притворяя за собой дверь. Соня скрещивает ноги, ожидая, что Феликс заговорит с ней. Но вместо этого он подхватывает со стола один из ножей и, размахнувшись, метает его в стену. Лезвие глубоко впивается в доски, точно подражая осиному жалу в человеческой коже.       — Неправильно, — София не удерживается от комментария.       — Как всегда, — отвлечённо соглашается Юсупов.       Она встаёт с дивана и осторожно подходит к нему со спины. Если снова накричит или грубо схватит за руку, она поймёт, как реагировать. Но Феликс даже головы не поворачивает, позволяя ей приблизиться максимально близко. От него пахнет наркотическим душком, пудрой, сигаретами, отчасти даже ей, но никак не собственными ароматами.       — Расслабь пальцы, — тихо просит Соня, отводя назад мужское запястье, — Их стоит крепко фиксировать на рукоятке лишь непосредственно в момент броска. Он совершается под углом в сорок пять градусов. Левую ногу выставляешь вперёд, перенеся на неё большую часть веса. Определяешь точку, в которую хочешь попасть, и рассчитываешь количество оборотов, которые должен совершить нож за время полёта. Метал ведь ножи на охоте? Здесь примерно такой же принцип. Разница в том, что мой способ не предполагает живой мишени. Только голый интерес.       Соня прослеживает за его взглядом, что фокусируется на уже проделанном отверстии. Подсказывает:       — Четыре одинаковых оборота, если приложишь чуть меньше усилий, чем в прошлый раз. Могу направить.       — Направь.       — Вот так, — она смещает его руку влево, — У тебя хороший глазомер, так что ты в любом попадёшь в нужную тебе область. Но на конкретную цель я бы не рассчитывала.       — Я всегда рассчитываю на конкретную цель, — в его голосе вспыхивает странная, многозначительная нотка. Почти угроза, отдающаяся импульсами в её теле.       Феликс выносит ногу и пускает нож вперёд. София невольно вздрагивает, заслышав стук, с которым он врезается в стену.       Юсупов ведёт себя странно. Весь этот налёт равнодушия, болезненные полуоттенки кожи, лихорадочный румянец щёк. Он даже на ощупь оказался чужаком. Ледяной, как труп, налитый сталью и заражённый зимой. Соня отсчитывает примерно три сантиметра от намеченной им мишени. Хочет похвалить, но не хвалит, не зная, какие слова подобрать для дня, который растоптал их обоих. Феликс больше не говорит о долгах и не скалится на неё зверем. Это позволяет ей на секунду забыть о крови, которую она отмывала с ушей, и об угрозе быть выпоротой до визга.       — Феликс, — зовёт она. Он демонстрирует внимательность, но взгляда к ней не обращает, — Как ты купил Николашу?       — Сама как думаешь?       — Шантаж?       — Умница. Пять баллов за догадливость и ещё десять за то, что не вмешалась.       — Он всё-таки спит с Русланом? Ты нашёл доказательства?       — Да, Соф, нашёл. Этой информации тебе достаточно?       Нет.       — Если ты не хочешь об этом говорить, то да. Просто... Всё точно в порядке? Тебе ничем не грозит такая выходка?       — Пока что мы в относительной, но безопасности, — сухо отчитывается Юсупов, поводя плечами. Соню смущает это странное телодвижение. Как будто бы он что-то прогонят с себя. Или кого-то. Но это уже какие-то глупости, — А теперь возьми нож.       — Зачем..?       — Хочу посмотреть, кто лучше метает.       Это не игривый вызов, на которые он бывает горазд, а требование, не подлежащее обжалованию. Чего это он? Уже ведь видел, как она обращается с холодным оружием. И он знает, что у неё получится гораздо талантливее.       Решив не зацикливаться на таких мелочах, Соня подходит к столу. Её взгляд останавливается на самом длинном из ножей. Она берёт его в руки и прокручивает между пальцами, мимоходом задумываясь о том, что лезвие этого экземпляра следует заточить поострее. Обычный металл. Никакого серебра. Пораниться им будет не страшно.       Она разворачивается, но Феликс резко делает шаг к ней навстречу. Соня стопорится, не успевая опустить руку. Он тут же хватается за неё, и нож замирает в паре сантиметров от его груди.       — Аккуратнее, — просит она, застывая на месте.       Юсупов не спешит ослабить хватку. Вместо этого он сокращает расстояние между ними до такой степени, что кончик подрагивающего лезвия оказывается направлен прямиком ему в сердце. Софию пробирает холодным потом. Она делает вдох, а он получается таким тяжёлым, что создаётся впечатление, что она надышалась метаном.       — Что ты делаешь? — она недоумённо моргает. Ей думается, что внутри всё сорвётся, но нет, оно повисает на тонкой нити, давая ей последний шанс. Юсупов смотрит на неё, как на незнакомку. Так, словно бы не помнит наизусть всех её черт и не может повторить их пальцем в воздухе.       — Ты бы смогла меня убить? — невпопад спрашивает он.       — Нет, — моментально отчеканивает она, — Что за бред? Зачем мне тебя убивать?       — За тем, что ты всегда так поступаешь с врагами.       — Ты моё проклятье, Юсупов. Но ты точно мне не враг.       — Ты убеждена в этом даже после того, что случилось утром?       — А ты хочешь извиниться? Уже купил мне очередную побрякушку, которую я должна буду отработать?       Он сжимает челюсть. Соня пробует двинуть рукой. Пугается, понимая, что в этот раз его хватка ощущается жёстче. Да нет у него столько сил, она проверяла! Он любит приставать к ней по утрам, когда она опаздывает, щекотать до слёз, зажимать в углах, и ни разу не случалось такого, чтобы он в этих битвах выходил победителем. А тут... Что, чёрт возьми, происходит?       — Тебе прекрасно известно, зачем я это сказал.       — Мне известно лишь то, что у тебя язык без костей, — Соня делает глубокий вдох. Что-то сдавливает грудную клетку, грозясь вырваться на свободу, но она старается законсервировать это внутри, — Ты мог сказать что угодно, но сказал именно это. Сказал про отца и... Знаешь, я не злюсь. Я понимаю, что тобой руководит страх и что ты не умеешь по-человечески. Но ты мог хотя бы попытаться... Неужели я такое ничтожество в твоих глазах, что ничего, кроме оскорблений, не заслуживаю?       — Я больше не знаю, чего ты заслуживаешь, — без издёвки признаётся он. И это задевает её куда сильнее самых скверных на свете слов, — Я ничего не знаю, слышишь? Как я могу тебе доверять после Виктора? Ты убила его, гонимая только чувством долга. А что станется со мной, если я вдруг покажусь тебе недостойным? Ты точно так же от меня избавишься? Будешь пытать, резать и стрелять?       — Ты недостойный с рождения. Ты убивал, лгал, предавал, использовал и клеймил. И ты всё ещё жив. Потому что я не смогу, любимый, никогда не смогу... — верхние зубы соскакивают с нижних, — Я бесконечно тебе верна. И будь ты хоть трижды Антихристом, у меня бы рука не поднялась тебя убить. Я только за Россию не сумею тебя простить, но ты ведь и не станешь всё портить.       — О чём и речь, — замечает Юсупов глухо, — Ты ставишь всё и вся ниже русской идеи. При этом, ты русская едва ли наполовину.       — И что с того? Ты придерживаешься тех же самых мнений, будучи потомком ногайского хана. Дай тебе волю, — и ты с каждой трибуны будешь вещать о богоизбранности русского народа.       — Но если мне придётся выбирать между тобой и чёртовой философией, я не выберу философию! А ты готова всё на кон поставить ради... Чего? Мифической России?       — Она вполне себе реальная. Это мой и твой дом. Единственное, что неизменно для наших предков, нас и следующих поколений. Без этого мы перестанем существовать.       — А с этим ты закончишь так же, как твоя мать.              — Не говори о ней, — ощеривается Соня, — Она была сумасшедшей, а я...       — А ты хуже в сто крат.       Вчера, неделю назад, летом или весной Феликс бы не смог ей такого сказать. У него бы язык не повернулся. А теперь он гнётся во все стороны и бичует лучше всякого хлыста. Такая несправедливость — быть жертвой надежд, которые не оправдались. Такая боль — видеть перед собой картину, достойную пера Гойя или Мунка. Искажённое печалью лицо, пустые мочки, морщинки, волнообразными линиями кучкующиеся у глаз. Соня будто бы постарела на добрый десяток лет за те полдня, что они провели порознь. Юсупов, уверенный в своём безразличие, вдруг ощущает короткий укол в груди. Жалость то или разочарование — неважно, потому что это была, есть и будет женщина, которую он выбрал добровольно и от которой он не сумеет уйти, даже если она вскроет его от горла до брюха тем самым ножом, что он зажал в её руках.       Ему даже хочется на секунду, чтобы Софа попыталась.       — Раз я хуже, то уходи, — она не старается звучать жестоко. Напротив, всё в ней отдаёт тупым, богоугодным смирением, — Сам ведь сказал, что легко это сделаешь, когда возникнет нужда.       — Может, и сделаю, — у него не получается просто взять и перестать. Собственные переживания контрастируют с тем, что испытывает бес, и на мгновение Юсупову кажется, что кто-то взял и расколол его надвое. И в то же время оно становится настоящей гармонией для него.       Он не находит себе оправданий за крики и угрозы. Феликс вышел из себя, как бывает с ним часто. Высмеял, унизил, бросил чуть ли не в слезах. Но ведь защитил по итогу... Наверное, результат окупает процесс. Пусть Юсупов и жалеет, что причинил Софии боль и воспользовался её редкими, но меткими страхами, но отмотайте время назад, — и он сделает ровно то же самое. Он и в эту секунду готов...       Потому что только так у него получилось вытащить её из драконьей пасти. Миша дал ей поддержку, но он бы не спустился ради неё в ад и не стал бы танцевать с чёртом, примеряя на себе роль мерзавца. Возможно, найдутся в мире мужчины, которые смогут совмещать и то и другое, но Феликса в моменте хватает либо на слова, либо на действия. Он пока не научился балансу. И уже вряд ли сможет, потому что Соня своими ошибками отбила у него всякую тягу к подобного рода наукам. Прежние его женщины после такого либо жили с трудом, либо не жили вовсе. Юсупов не привык к испорченным вещам, сломанным людям, неидеальным образцам.       Соня всегда была для него лучшей частью рода человеческого — частью, которая изначально лишена первородного греха, даже несмотря на то, что все от мала до велика, кроме Богородицы, в этом повинны. И какого же оказывается удивление Феликса сейчас, когда выясняется, что Соню от других отличает только его любовь.              «Я предупреждал, что так оно и будет, — в отличие от человеческого злорадства, в дьявольском шёпоте прослеживаются нотки чего-то более спорного. Как будто бы оно насмехается, грустит и недоумевает одновременно, — А ты не поверил. Так с-с-смыс-с-сл теперь с-с-сокрушатьс-с-ся? Раньше надо было думать, княже, раньше».       «Я и сейчас не могу думать. Я её люблю».       «Она не дос-с-стойна».       «А кто достоин?».       «Выбирай меня, не ошибёшьс-с-ся. А ей покажи, чего она на с-с-самом деле для тебя с-с-стоит».       — Я думал, ты воистину ангел. А ты оказалась... никем и ничем. Просто параноидальная алкоголичка, помешанная на работе, контроле и никому не сдавшемся патриотизме.       Соня прищуривается. А Феликс говорит и говорит, облегчая тем самым душу и в то же время оказываясь в оковах куда более крепких:       — Что ты есть без этого? Девочка, лишённая родительской любви и возводящая в культ давно умершую сестру? Женщина, всю жизнь бегущая за Богом, как за своим Спасителем? Так знай теперь, что твой Бог сменил лицо. Он начался с воцерковлённой Анюты и закончился мной, потому что я воплощаю в себе каждый твой грех. Твой Бог был верой без границ и жертвенностью без рамок, а теперь Он просит крови и заставляет тебя раз за разом доказывать окружающим, что ты чего-то стоишь. Твой Бог — это дешёвая подделка, пародия на действительность мира. Это смерть, к которой ты нас всех приведёшь. Ты Кали, а не Шакти. И дело даже не в Викторе. Дело в тебе, Сонь. В том, что ты прячешь за солдатской выправкой. Все твои принципы заканчиваются на этом и Родине, за которую ты цепляешься, как безумная. Я даже... разочарован. Я думал, что встретил наконец-таки того, кто способен противостоять порокам общества, а ты оказалась нервной, чрезмерно уверенной в своих силах, бессмысленно педантичной девчонкой, страдающей от головных болей. Я надеялся на Христа, а получил Пилата. Что ж, мой милый игемон, кто будет следующим, коль Варавва твоими стараниями до сих пор мучает простой народ? Кого после Виктора ты возведёшь на помост? Чьей кровью умоешься? Моей, случаем, не желаешь испить?       Нож выпадает из рук. Смешавшись в чувствах, Феликс встряхивает головой. И только затем он замечает слёзы, что градом катятся по девичьим щекам.       Он сначала даже не понимает, что видит. Возможно, это его слёзы? Возможно, наркотическая хмарь до сих пор сказывается на его зрение?       Но нет, глаза его не обманывают. Соня...       Плачет.       На него это действует как удар. У неё подкашиваются ноги, и он чудом успевает её подхватить, не понимая, в какой момент её состояние дошло до предобморочного. Взвыв от ощущения его рук на талии, Соня взбрыкивается, и Юсупову приходит постараться, чтобы усадить её на место. Он опускается рядом.       — Только не плачь, — поколебавшись, бормочет он, — Ну не надо, пожалуйста.       Его взгляд проясняется мигом. Становится испуганным, как будто бы до этого за него говорил кто-то другой, и вот только теперь он смог это осознать. Дрожь, сотрясающая женское тело, нагоняет на Феликса детский страх. И сразу же речь превращается во что-то несвязное, а бес замолкает, поняв, что здесь ему больше нечего ловить.       — Я ведь не с целью уязвить. Просто всё так сразу навалилось... Но я по-прежнему тебя люблю!       Я не хотел. Правда. Оно само, я тут не при чём.       — Я пошутил про Пилата. И про всё остальное, включая разочарование, — тоже. Вернее, мне это неважно, — сумбурно шепчет он, припадая в жарком поцелуе к её рукам, — И ты всегда будешь для меня ангелом. Пусть даже ангелом в понимании библейском, а не житейском. Зачем сразу в слёзы? Я ведь не умею с ними справляться так, как умеешь ты.       Феликс чувствует, как горячие капли падают ему на руки, но сделать с этим ничего не может. Он ведь и в самом деле не понимает, как обходиться с женщинами, которые плачут. Он привык их добивать, а не утешать.       Но Софии, наверное, уже хватило. Напряжение, скопившееся в ней за день, вырывается наружу волчьим воем и дрожью. Прошли столетия с того момента, как Феликс видел её слёзы в последний раз. Если честно, он ничуть по ним не скучал.       — Я такая жалкая и неприятная, да? — кажется, последние его слова до неё даже не долетают. Влага, полнящаяся морем в её глазах, лишает взгляд у́гольной черноты и возвращает янтарные оттенки, — Псевдохристианка? Недолюбленный родителями ребёнок? Лгунья, выставляющая себя праведницей?       — Забудь к чёртовой матери всё, что я сказал.       — Ты впервые сказал правду, — Соня не чувствует власти ни над своим телом, ни уж тем более над душой. Она всё больше раздражается от себя же самой, но подделать ничего не может. Больно, — Я не герой. Никогда им не была и никогда не стану.       — Я и не требовал от тебя героизма.       — Ты только из-за него меня полюбил. Всё, что ты видел во мне, — отражение твоего собственного представления о человеческом идеале, которым, возможно, ты бы и сам хотел когда-нибудь стать. Я понимаю, почему ты разочарован. Но умоляю, Феликс, не навешивай на меня ещё и этот крест. Мне даже за одного Виктора никогда с тобой не расплатиться.       — Ты мне ничего не должна, — скороговоркой произносит он, — Я сказал это, чтобы ты осталась дома. На деле я бы никогда не посмел просить у тебя что-то взамен! Я из чистых побуждений, Соф, из одной лишь любви... Мне в радость тебя баловать, мне не жалко денег, времени, тела... Просто ты такая упрямая и гордая, что тебя можно остановить лишь насильно. И пусть ты действительно удивила меня не в самом лучшем смысле этого слова, это ничего не меняет.       — Поэтому ты назвал меня бесполезным вложением и пустышкой?       — Это было сказано на эмоциях, — Феликс оправдывается суетливо, но искренне. Он говорит даже то, что лучше оставить при себе, — Я хотел тебя обидеть, потому что ты в который раз перепутала мне все карты. Но сейчас я остыл. Я не виню тебя за Виктора. Только лишь надеюсь, что это станет тебе уроком, и впредь ты начнёшь прислушиваться к моему мнению       — Что такое «Впредь», Юсупов? Разве ты не грозился уйти?       — Да куда же я от тебя денусь? — отчаянно спрашивает он, — У меня никого больше нет. Ты моя возлюбленная и мой единственный друг. Это скорее я должен молиться, чтобы ты осталась.       — Я остаюсь, несмотря ни на что, — обессилено шепчет Соня. Всхлипывает так душераздирающе громко, что у Феликса, если бы он стоял, подкосились бы ноги, — Я слишком боюсь одиночества.       — Чепуха какая. Ты не умеешь бояться.       — Только этим навыком я и обладаю в достатке. И теперь... Теперь я боюсь ещё больше. Боюсь, что моя ошибка вас всех погубит. Боюсь, что после смерти мне придётся нести ответ перед Виктором. Боюсь, что придётся начинать всё сначала. А я не переживу это во второй раз. Я первый-то едва выдержала. Я страшилась и пробуждения, и сна, я открывала глаза, вспоминала, сколько всего мне нужно сделать, и в ту же секунду у меня разрывалась голова от усталости. А потом я узнавала о новых трупах и без всякой надежды ехала на место преступления. Смотрела на тело и думала: «Боже, у меня совсем нет времени на возню с тобой». Время, время, время... Сколько часов я потратила в никуда, скольких человек лишила жизни в погоне за Стенькой? И скольких я не смогла защитить? Я потеряла одного из своих мальчиков и обидела Алину. Женщину, благодаря которой я не наложила на себя руки после войны! Она же мне как сестра, Феликс, а я её предала... Я думала, что это справедливая цена за победу, а победа оказалась Пирровой. И, что самое страшное, ты едва не погиб. Я всё представляла, как тебя пытали, как ты мучился по моей вине, как...       Окончание утопает в новой порции слёз. Реки и реки осушаются для того, чтобы Соня могла выплакаться за весь тот ужас, что принёс ей этот бесконечный год. Феликс не понимает, как она оказывается, сжавшаяся и неправдоподобно маленькая, на его коленях; он не понимает, что она там бормочет в истерике, почему руки сами тянутся её приласкать, откуда в нём вообще есть желание оставаться с ней рядом.       — Ну всё, тише, — слова льются из него чужие, и от того, может, правильные. Юсупов в суматохе вспоминает способы, которыми его обычно успокаивает сама Соня, — В этот раз всё быстро закончится. Не будет больше тех кошмаров...       — Будет хуже, — шепчет она, преодолевая череду судорожных всхлипов, — Стенька убьёт нас всех.       — Я убью его раньше, — Феликс сейчас готов пообещать ей что угодно, — Никто тебя не тронет.       — Лучше бы тронули. Пусть убивают, насилуют, пытают, но только бы не призывали к себе на службе. Я знаю, что Стенька этого ждёт. Я уже немало ему помогла, оказав Дружине смертью Виктора настоящую медвежью услугу.       Ни одного аргумента против у него не находится. Феликс прижимает её к себе. Баюкает, как ребёнка, шепча всякие ласковые, ничего не значащие глупости. Едва ли они успокаивают Соню хоть немного.       Она рыдает истерично, громко и прямо-таки взахлёб. Размазывает слёзы то по своим, то по его щекам, напитывает влагой его рубашку, которую уже можно выжимать, терзает ему плечи до хруста. Знакомая тяжесть женского тела кажется в эту минуту оттягающей и предательски необходимой одновременно. Рубиновые нити лопнувших капилляров обезображивают белки её глаз, что старит Софию даже больше морщин, но поведение её видится Юсупову поведением девочки самых юных лет. А он вдруг оказывается в роли, которая никогда не была ему мила, от него вдруг ждут уверенности и твёрдости, на него в который раз пытаются положиться.       — Не отдавай меня им.       — Конечно же, нет.       Для него уже стало привычным делом её оберегать. Раз за разом, разбитая иллюзия за разбитой иллюзией. Ангел его настолько не ангел, что этот образ не пошатнулся, а с весëлым бренчанием скатился в самую бездну. Феликсу однажды пал и не испытал по этому поводу никаких сожалений, укутавшись в порок, как в рясу. Сонин же крах воспринимается им чище, волнительнее и... тяжелее.              Он надурил сам себя. Выдумал идеальную женщину, которая несëт в этот мир только справедливость и свет. Правда иной оказалась, да только нельзя Софу в обмане уличить, ведь не лгала она — говорила всё сразу, выкладывая на стол свои недостатки, как сухие факты. Да и все остальные, включая Соколова, описывали Соню как человека крайне сложного и категоричного. Кто виноват, что Феликс не поверил? Все виноваты. Все, но только не он!       И она... она тоже не виновата. Злость оставляет его окончательно, сменяясь тоской. Юсупов думает.       Ему, на самом-то деле, всё равно. Убийца и убийца. Мало ли их по свету бродит? Он наконец-таки видит Соню без прикрас и впервые за века понимает, что готов принять в женщине все её недостатки. Такого с ним прежде не происходило! Софа, несмотря ни на что, остаётся самым лучшим, что с ним случалось. Может, для остальных она и дьявол, который кроется в деталях, но для Феликса она всегда будет девочкой с нимбом над головой. Его личным ангелом-хранителем.       Её истерика растягивается на целую вечность. Глухая к его бездарным утешениям, она кое-как, но успокаивается только после того, как за окнами окончательно смеркается. Феликс всё так же не выпускает её из объятий, слушая прерывистое сиплое дыхание, что исторгает из себя её грудь. Ноги давно затекли, утратив чувствительность, но он не пытается избавиться от ноши. Срастаясь с ней солдатом братской могилы, он ощущает себя хоть сколько-то, но человеком.       Соня не спит. Подозрительно неподвижная и тихая, она покоится головой на его плече и не отзывается ни на какие его движения. И всё-таки Феликс знает, что она несёт вахту. Он убеждается в этом, когда спустя некоторое время она подаёт голос. Неуверенно и слабо звучит её просьба:       — Спой что-нибудь. Пожалуйста.       Юсупов опешивает. Дрогают слегка его губы, готовясь сложиться в резкий отказ. С музыкой он с недавних пор не ладит, и даже пение не приносит ему никакого удовольствия. Но отвечать «Нет» женщине, которая провела подле него десятки ночей, стирая язык в кровь, слишком жестоко. И он прокашливается, перебирая в голове различные варианты. Девяносто девять процентов из них отвергаются Феликсом моментально, ибо он догадывается, что Соня ждёт от него не романсов и баллад, а чего-то более... личного.       Настолько личного, чтобы аж на зубах заскрипело песком и временем.       Юсупов даёт Софии поудобнее устроиться на его груди. Он закрывает глаза и тихо начинает, примеряясь к собственному голосу:

Бай, да побай, ты живи, не умирай,

Ты живи, не умирай, отца и мать не покидай,

Баю-бай, люли-лю,

Если мамушку покинешь,

Голова твоя погибнет,

Баю-бай, люли-лю...

      Колыбельная рождает в нём уютные воспоминания. Крымские ночи, напоённые тугой приморской влагой, ветер, колышущий ветви кизиловых деревьев. Сквозь тонкий прозрачный тюль в спальню волнами вливаются ароматы лимонника и чернозёма. От рук же материнских пахнет розовым маслом, воском и немного кровью. Свернёшься на постели клубочком, а руки эти подоткнут тебе одеяло, руки лёгким пёрышком пройдутся вверх по детской щеке. Целуешь тонкие белые пальцы, перстень за перстнем губами пересчитываешь. В ногах тявкнет во сне щенок, под луной бликами запенится чёрная густая шерсть. Платье зашуршит ангельскими крылами, знаменуя уход, — Феликс мигом подорвётся с хрустких простыней и повторит в десятый раз: «Ещё одну песню, матушка, и я усну. Христом Богом вам клянусь, что не стану озорничать».

Поспи, тёплая свеча, до закату не печаль,

До закату, до зари, не разбудим никоды,

Баю-бай, люли-лю

Мы не будем, не приложим,

С Богом спанюшкать положим,

Баю-бай, люли-лю...

      Этажом ниже — солдатский гогот, мужские споры. «Не править долго Павлу Петровичу!», — пробасит какой-нибудь офицер, а на него все шикнут разом: чего, мол, дурак разорался при дамах. Дам много, все любят княгиню и ждут, когда она уложит беспокойного сынишку. А сын не в силах расстаться с ней, ибо знает, что ко дню Преображения Господня родители отбудут в гарнизон, а его сошлют, как каторжанина какого-то, в Петербург. И сразу же никакого тебе моря, никаких сказок, никаких забав с соседскими девочками, — только книги по французской и немецкой грамматике и бесконечные уроки арифметики, презираемые шестилетним мальчиком до тошноты.

Все просижены денёчки,

Само лучше времечко,

Баю-бай, люли-лю

Все просижены денёчки, не прядутся простенёчки,

Не прядутся простенёчки, не мотаются моточки,

Баю-бай, люли-лю...

      Он мечтал продлить каждую секунду в обществе мамы. Все знали: маленький князь избалован, дерзок и до болезненности привязан к семье. Он был охоч до дедушкиных рук, подражал отцу, меряя в тайне его мундиры, и хвостиком ходил за матушкой. И все его холили и лелеяли, как самое дорогое на свете сокровище, хотя ни для кого не было секретом, что княгиня Юсупова всю жизнь молила Бога о дочери.       Девочка в тот год родилась в другой семье. Сирота при здравствующих родителях, она достаточно быстро поняла, что пустой, почти всегда лишённый гостей дом ей не рад. И не знала она крымских, задушенных в жарком мареве ночей, не кралась по лестницам в раскалённом мраке, чтобы позвать матушку или, совсем уж обнаглев, пробраться в гостиную и уснуть на отцовских коленях под звуки многочисленных голосов. Феликса если и ругали, то чуть-чуть, а Соню били за такие выходки наотмашь, — так, чтобы зубы брякнули друг об друга, а слёзы хлынули из глаз бахчисарайским фонтаном. И пока он рос, нежась в лучах всеобщей любви и колеся по миру, она невольницей томилась в стенах своей московской усадьбы. Из развлечений — романы, спрятанные под подушкой, редко, но метко приезжающий дядюшка, да молитвенник сестры. И, конечно же, вышивка, за которой Феликс неоднократно заставал её годы спустя. Соня орудовала иглой искусно, но больно уж утомлённо, — гляди того, заснёт в процессе или нанижет нити на верхний слой кожи. Знали бы вы, мой князь, как я ненавижу это всё. Мне рисовать охота, понимаете? Как Фабрициусу или Рембрандту! Ах, ну отчего я не мужчина? Было бы здорово хоть на секундочку превратиться в вас... Простите, иногда я болтаю невесть что. Хотите, вышью птичек у вас на платке? Будете самым нарядным, когда возвратитесь в Петербург.

Ты моя сугревушка,

Паренёк да девушка,

Баю-бай, люли-лю

Уродилась девушка, будет белошвеюшка,

Будет белошвеюшка, прялки попрядеюшка,

Баю-бай, люли-лю...

      Феликс тянет слова, как шелкопряды тянут нити. Покачивая в прокажённых руках изломанное годами тело, он чувствует его нежность и долго, мучительно тонет в любви. Соня опять плачет. На этот раз — беззвучно, спокойно и очень доверительно. Колыбельная эта наверняка ей знакома от сестры или няни. А ещё десятки других. Только слушать их некому.       «Может, когда-нибудь... Когда я разучусь жестокости и когда ей станет невмоготу. Но сейчас я не посмею, не захочу, не отважусь. А вот семью из нас двоих... Думаю, на такое я готов».       Колыбельная заканчивается, и Юсупов аккуратно пересаживает Соню на диван. Осоловело моргнув, она тут же обращает на него мутный взгляд. Он берёт её руки в свои, а после сползает на пол, знакомым образом поглядывая на неё снизу вверх. Сейчас бы взяться зубами за чулок, за край белья, за мягкую кожу под коленкой... Соня как будто бы тоже не сомневается в таком раскладе. Мужские ладони бредут по её телу и задирают блузку. Губы прижимаются к плоскому стальному животу.       — Феликс, не надо...       — Я ничего не сделаю, не бойся.       Это не прелюдия, а извращённая ласка без начала и конца. Юсупов даже не возбуждён. Соня — тем более. Она лишь чувствует, как его язык скользит по её коже, как будто бы пробуя на вкус и убеждаясь, что она живая, что его, что дышит.       Соня всхлипывает, сводя колени вместе. Феликс поднимает на неё взгляд, в котором все ангелы и черти пляшут пьяное танго, отбивая ногами бешеный ритм. Её заплаканное лицо светочем мерцает в темноте.       Всё-таки красивая.       — Тише, — успокаивающе произносит он, поглаживая выступающие костяшки на её запястьях, — Если будешь так рыдать, я сам расплачусь. У меня даже лучше получится.       Истерично рассмеявшись, она мотает головой туда-сюда, как бы прося избавить её от такой заботы. Феликс незаметно запускает одну свою руку в карман.       — Я тебя не трогаю, видишь? — дождавшись её кивка, он продолжает, — Вот и умница. А теперь послушай, что я тебе скажу. Мы не станем забывать эту ситуацию с Виктором, а проведём работу над ошибками, чтобы больше так не позориться. Ты была не права. Я тоже оказался отчасти не прав, за что прошу меня простить. Не могу обещать, что такого не повторится впредь, но я... постараюсь. Идёт?       — Идёт, — хрипло соглашается Соня, шмыгнув носом.       Вот так бы сразу!       — Я всё так же люблю тебя. Люблю сильнее, в тысячу раз сильнее, чем было до! Потому что теперь я вижу, что ты не святая, и это странным образом меня успокаивает. Я таким ничтожеством себя ощущал на твоём фоне... Но, как оказалось, мы всё-таки немного друг друга стоим. Не зря, значит, та ведьма... — Феликс закусывает губу, — Не зря судьба распорядилась нами и нашими чувствами.       — Только лишь судьба?       — Она сыграла немаловажную роль. Подумай сама, сколько раз нас разводила жизнь! Но кому суждено утонуть, того не повесят. Поэтому мы всегда-всегда будем вместе, и никто не сможет нам помешать. Я знаю, что ты сейчас закатишь глаза и назовёшь меня сентиментальным дураком, но на этот счёт я никогда не лгал. Я твой. Сейчас, через неделю и в Судный день. Но и тебя я не намерен ни с кем делить. Ты либо принимаешь такой расклад, либо нет.       — У меня есть выбор? — Соня убирает мокрые пряди с лица. Её губы в эту минуту кажутся темнее южных вин и венозной крови.       — Конечно.       Конечно, нет. Покорнейше благодарю, но одиночеством я насытился по горло. Раз поймал, то уже не отпущу.       — Это не так страшно, как тебе всё время чудится. Не об ли ты когда-то мечтала? Или твои приоритеты изменились настолько сильно?       — Я не понимаю, о чём ты толкуешь.       — О всяком, — туманно протягивает Юсупов, — Я планировал поговорить с тобой в новогоднюю ночь, но коль обстоятельства сложились иначе... Мне порекомендовали ковать железо, пока горячо. Я решил прислушаться к этому совету, ибо боюсь, что в ином случае ты променяешь меня на горы документов или звание посолиднее. А ты этого не хочешь, на самом деле. Тебе нужна семья. Уж не знаю, женское ли это или просто незакрытый гештальт, но оно и неважно. Теперь я готов.       — Солнышко...       — Не сбивай меня с мысли, я не смогу дважды это повторить. И так с трудом получается, — в глотке пересыхает очень не кстати. Феликс сглатывает слюну, но лучше не становится. Оказывается, это сложнее, чем он думал. И как только другие мужчины это говорят? Стоило, наверное, обратиться за помощью к Руневскому, он в таких делах мастер, и равных ему не найти. По крайней мере, так считает Юсупов, которому за два с лишним века только единожды довелось участвовать в подобной чепухе. И то, в присутствии своих родителей, Сониной семьи и дотошной свахи. Тогда было проще. Тогда... Господи, была не была! Если не сейчас, то он вовек не решится!— Выходи за меня.       — То есть..?       — То есть, будь моей женой.       София не отвечает ничего — не находит банально сил на это. Она... не ожидала. Вернее, ожидала, но не так скоро, не сейчас, не сегодня, не в этом году.       Не с ними.       Господи, Феликс всегда выбирает дурацкие моменты.       Сквозь пелену неостывших слёз она видит, как он, преисполненный необычайного даже по собственным меркам волнения, раскрывает перед ней бархатную коробочку. Вот тут ей уж точно требуется что-то сказать. А она не может! Все тревоги отходят на задний план, и им на смену приходит чистейшее изумление. Феликс наблюдает за её реакцией с опасливым предвкушением.       — Не молчи, — наконец произносит он, — Если тебе нужно время, чтобы подумать, я готов дать тебе пять минут.       — Я... не знаю. Это слишком неожиданно.       Соня сминает колени пальцами. Понимает, что выглядит глупо, глазея на Юсупова с открытым ртом, но подделать с собой ничего не может. А он, зараза, даже не пытается как-то сгладить углы, заставая её в положении на редкость уязвимом.       Она никогда не ждала от него предложения. Это даже звучит нелепо, потому что Феликс плюётся от слова «брак» и степным зайцем бегает от всего, что содержит в себе хоть какой-то намёк на ответственность. Соня не настаивала. Она с самого начала понимала, что в этом союзе ей никто не выстелет дорогу до алтарю. Юсупов слишком себе на уме, чтобы...       — Настолько неожиданно, что ты сидишь, как на поминках?       — Прости, — Соня прочищает горло, сглатывая остатки слёз, — Я просто... Могу я примерить кольцо?       Он исполняет её просьбу. Она подносит руку ближе к лицу, разглядывая тонкий золотой ободок. Впервые украшение, выбранное им, выглядит органично. Вместо камней, вульгарно оттягащающих фалангу, — скромный блеск крошечных рубинов, что раскиданы вдоль сияющего пояса. Безусловно, стоят они дохрена и больше, но по меркам Феликса, — это весьма скромное подношение. И самое красивое, решает София, сбивая с глаз пелену.       «Я хуже половой тряпки. Очнись, дура, ещё несколько часов назад с тебя три шкуры были готовы вот за такие подарочки спустить. И что с того, что это была манипуляция во благо? Юсупова это не оправдывает. Правда же..?».       Будь это просто цацка, она бы выкинула, не колеблясь. Или бы принципиально отрубила себе палец, чтоб сукиному сыну было не повадно попрекать её подарками.       Но обручальное кольцо — это другое дело. Настолько для неё важное, что даже неловко. Сейчас бы зайтись бы в смехе радости, повиснуть у него на шее и позволить себя расцеловать. Соня ведь именно об этом грезила всю свою сознательную жизнь! Власть, положение в обществе, деньги, — ничего из этого она никогда не просила.       Её такому не учили. Ей говорили, что цель каждой женщины заключается в удачном замужестве. А когда Соня избавилась от тех оков, ей было уже далеко за сорок, и на смену родительским заветам пришли обычные человеческие желания.       Желания осознанные, добровольные и искренние. Хочу замуж не потому, что так принято. Хочу ребёнка не потому, что без этого женщина считается нереализованной. Просто мне нравится любить.       Жизнь оставалась глуха к её мольбам. А сама Соня, разменивая десяток за десятком и возвращаясь в пустой дом, продолжала не понимать, что с ней не так. Подруги юности давно успели развестись во второй раз, воспитать детей, внуков, кто-то даже правнуков, а она всё так же оставалась не у дел. И, что самое глупое, ей завидовали! Спрашивали с надеждой на полноразмерную инструкцию: «Как у вас получилось достичь таких высот?» и сворачивали шеи ей в след, мечтая о подобном успехе. А потом они уходили к своим семьям, а она отрубалась за очередным отчётом и не видела от усталости даже снов.       «Ты подавляешь в людях всё, что можно и нельзя, — сказал ей Лёва как-то раз, — Мужчины просто теряются на фоне твоей категоричности и властности. К тому же, ни одному из нас не будет приятно быть ниже тебя по статусу. Уж извини, но для нашего брата ты слишком крепкий орешек».       Палка о двух концах. Становишься проще — используют. Уважаешь себя и своё время — обращаешься в самовлюблённую суку. С течением лет Соня перестала на этом зацикливаться. Как говорится, судьба и на печке найдёт. Да и так ли она в этом нуждается? Романы отвлекают от работы. Она так много трудилась не для того, чтобы взять и обесценить всё за один щелчок. В конце концов, если не она, то кто? Пусть другие живут в радость, а она... потерпит. Отложит жизнь на потом, чтобы другие могли жить сейчас.       Феликс всегда всё портит.       Если она согласится, то последние еë мечты помахают ей рукой. Да что там мечты, — он весь кислород ей перекроет! С ним под венец, — что в разинутую пасть ада. Она знает, горький опыт прошлого научил. Юсупов — жуткий сгусток порока, что истекает соками двоедушничества, гордыни и похоти. Настоящий князь тьмы. Бежать и бежать, пока ноги в кровь не сотрëшь, спасаться, ведь с таким же успехом она сможет погубить и его. Страна выше и важнее, в этом он не прогадал. София, не задумываясь, выберет еë. Но сейчас перед ней только её ранимый, солнечный мальчик, который по какой-то нелепости судьбы развращëн до основания. С кудрями цвета сусального злата, с созвездиями веснушек, с молочной кожей грешно иметь грехи. Но он их имеет. С другой стороны, святых нет. Соня не видела.       «Да пусть он хоть чёрт рогатый. Я всё равно хочу за него замуж. Так хочу, как никогда не хотела! И, возможно, не так уж и важно, где я окажусь по итогу. Только бы его на чуть-чуть... Одним зубком распробовать».       То ли заметив перемены в её настроении, то ли смутившись тишины, он жалостливо вздыхает:       — Соф... Хоть скажи, нравится тебе кольцо или нет. Знаешь, как тяжело было добиться от ювелира такого результата?       — Самое замечательное кольцо, что я когда-либо видела, — честно отвечает она       — Хочешь его насовсем?       — Хочу.       — Значит ли это, что...       — Поклянись, что больше никогда не скажешь того, что сказал сегодня.       — Клянусь, — для правдоподобности ему остаётся только приложить руку к сердцу. Каков, однако, рыцарь. Стоит ценить его хотя бы за то, что в таком амплуа он на редкость гармоничен. В общем-то, как и в любом из существующих, если учесть его способность к мимикрии, — Веришь?       — Каждый раз, как в первый.       — Так ты согласна..?       — Какой же ты неугомонный, — Соня опускается к нему. Пол оказывается гораздо холоднее, чем она предполагала, — Конечно же, да. Я тысячу раз согласна.       Она целует его, и соль на её губах соизмерима со смертельной дозой. К ней же добавляется и несколько капель крови, когда её неосторожные клыки прокусывают розовую кожицу. Это не ощущается как страсть. Скорее, как необходимость и полнейшее безумие.       Особенно, после озвученного согласия. Феликс, конечно, не сомневался, но перетрусить успел знатно. А тут — «Да!       В горе и радости, в богатстве и бедности...       «Ты с-с-сошёл с-с-с ума».       Ну и пусть. Главное, что не в одиночестве. Соня чуть привстаёт, углубляя поцелуй, но не добавляя ему красок, и Феликс ощущает мокрую теплоту её щёк, трещинки на губах, вкус и запах красного вина. Податливая и в то же время отчаянно не желающая близости с ним из-за осадка обиды на дне стакана, она кажется ему беззащитным воронёнком, чьи сломанные крылышки тащатся по дороге следом. Её пальцы, холодные от кольца, смыкаются на его горле, — странные эмоции это пробуждает в князе, но он тут же откидывает голову назад, обнажая адамово яблоко и ожидая, когда Ева, научившаяся у змия, запустит в него свои клыки. Софа целует вместо этого: посмотри, мол, я не такая, как ты, я не стану. И всё-таки давит она на вену так, что Феликса встряхивает от неприятных ощущений.       Он впервые и сам не терзается вожделением. Он просто...       Хочет её целиком.       От пят до самой макушки, от сердца до головы, от кожи до молочной кости, — чтобы чувствовать её, чтобы быть внутри, чтобы зализать языком каждую из ран и зубами перекусить ей вены, вливаясь в них вместо крови. Чтобы быть ей мужем, отцом, другом или врагом, — кем угодно, кто сыграет главную роль в её жизни, к кому она будет привязана цепями столь нерушимыми по структуре свой, что и сам Прометей не смог бы их разорвать. Не получается у него по-человечески, как бы он не старался. И если раньше Феликс ещё пытался что-то из себя строить, то теперь ему не терпится проверить, как далеко простираются границы Сониной любви.       Он знает, что они ближе, чем кажутся, и что Софа придушит его во сне подушкой, если выяснится, что он подставил Соколова. Но теперь Юсупов не боится.       Он готов принимать её за главную в их доме и в их, — Господи, прости, — семье. Готов угождать, любить, исполнять её капризы, быть тихим, когда она просит, развлекать, когда нуждается, терпеть погоны лейтенанта, бесконечные «Я тебя не спрашивала» и даже Мишу.       Но чёрта с два он откажется от своих амбиций. Либо она соглашается их разделить, либо...       Феликс всё-таки надеется, что Софии хватит ума не путаться у него под ногами. Она ведь не совсем дурочка, да? Хотелось бы верить, но верится с трудом.       И хочется упиться ей до тотального нещадного беспамятства.       — Свадьбу сыграем весной или летом?       — Весной, — её ответ заглушается поцелуями, которыми он покрывает его шею, — Если доживём.       — Придётся. Не желаю умирать холостяком.       — Как мило, Юсупов.       Могила или брачное ложе? Он предпочтёт второе исключительно потому, что заниматься любовью приятнее, чем умирать.       Впрочем, он всё хуже понимает разницу, когда дело касается его черноокой валькирии с мечом наперевес. И в этот раз грань стирается окончательно, хотя дальше поцелуев дело не заходит. Феликс не настаивает, Соня не отказывает. Хватает того, что она правильной струной ложится ему на ладони, когда он поднимается, чтобы отнести её в спальню. Её безропотность скорее удивляет, чем заводит. И она так послушно позволяет себе умыть и расчесать, что даже и марионетка проявила бы больше воли.       — Голова болит, — сообщает негромко. Вздыхает, роняя голову на подушку и устраиваясь так, чтобы Юсупову было проще обнять её со спины, — Ужасно болит, солнышко...       — Ты пила сегодня?       — Да. Но в моей мигрени виновата истерика, а не вино.       — Что-то я сомневаюсь, что хоть от чего-то из этого бывает польза.       Она устало усмехается, закрывая веки. Опять дрожит. От холода? Вряд ли, но Феликс всё равно натягивает одеяло повыше и прижимается к ней всей грудью. Соня засыпает почти сразу, в то время как он не смыкает глаз до самых поздних часов.       И не зря.       Оказывается, кошмары могут сниться не только ему.

***

      Не смотреть по сторонам. Делать вид, что многочисленные перешёптывания тебя не задевают. Впрочем... Руневскому не надо притворяться. Ему давно наплевать на правду и ложь, текущую грязевыми водопадами из чужих ртов. Из года в год люди остаются одинаково падкими на скандалы, а он не нанимался им в шуты, чтобы тешить их своей реакцией.       — Честь имею, Александр Константинович. Как работа? Кипит во всю?       — Даже лучше, — вежливо улыбнувшись, он кивает подошедшему мужчине. Ну и рожа, Господи прости... — А как вы сами, Дмитрий Иванович? Уже привыкли к должности?       — Всё ещё осваиваюсь. В этих министерствах сам чёрт ногу сломит. Виктор Алексеевич успел развести настоящий бардак за годы своей деятельности.       — Теперь вся надежда на вас.       Дмитрий Иванович — он же Кривоногий Жандарм, он же заместитель Соколова, он же жертва постоянных насмешек Алины и Свечникова, — поправляет очки в тонкой оправе, которые вечно норовят спуститься на нос из-за расшатанных дужек. Вид его способен поразить даже самое богатое воображение. Залаченные на один бок чёрные волосы, костюмы в бежевую клеточку, манера говорить со старческим причмокиванием. Внешний его возраст колеблется где-то между тридцатью и сорока, на деле же он когда-то состоял в канцелярии при Александре I и работал непосредственно на Аракчеева. Приятельствовали они как-то криво и косо, зато в последствии вместе жаловались и туда, и сюда на то, что в Дружину стали допускать женщин. Кажется, до того, как караморовцы убили Алексея Андреевича, они бок о бок кошмарили Министерство обороны.       Лучше бы Усачёв там и оставался. Прекрасное было время! Видишь его в Мариинском дворце только по праздникам и не слушаешь, как Соколов расхваливает его на все лады. Было бы за что! Этот Усачёв — самый настоящий пижон, способный дать фору даже Юсупову. Тот пусть и походит на трактирную блядь, но как-то по-свойски. Да и вкус у него есть. Чего нельзя сказать об Дмитрии Ивановиче с его странными костюмами, кривыми ногами, которые придают ему вид очень неприличный, и тремя волосинками на голове.       Руневский просто злится. Не на Усачёва даже, а на десятки взглядов, которыми его сегодня все успели облизать. Так и хочется сказать: «Что такое, господа? На мне рога не растут, нечего глазеть». Дело не в том, что обидно и горько.       Дело в проклятой несправедливости.       Рвали Виктора на части все вместе. Обвиняли вместе. Пытали вместе! Так почему тень этой дурной славы пала лишь на него и Софию? В последнее время всякое в Дружине болтают, где-то даже прошёлся слух о том, что зачинщиком данной расправы стал Соколов, но всё же это не избавило Сашу от столь пристального внимания толпы. В этих людях нет зла, но их пошлый интерес хуже заряженного ружья. Правда, что Лев Андреевич вас заставил? Правда, что вы и София Володаровна применяли к Виктору насилие? Правда, что...       Неправда! Вздор, вздор, вздор, — хочется отвечать Руневскому на каждый вопрос, пусть даже он и не будет озвучен до конца. Спасу от любопытствующих нет! Надоели хуже горькой редьки.       Если бы не они, Саша бы смог себя простить. Но так... Нет, никогда. Чувство вины тонким сверлом дырявит ему мозг, оно преследует его во снах, на холодных Петербургских улицах, у подножия детской кровати, когда Варя молит его посидеть с ней допоздна. Вина пропитывает собой его утренний кофе и гнездится в грудной клетке особо опасной болезнью, лекарства от которой не найти даже в Тибете. Виной такой не терзались ни гвозди, торчащие из стигмат, ни римляне, разрушившие Карфаген, ни их диктаторы.       Никто.       Дружина — в особенности, если вспомнить, сколько людей арестовали за последнюю неделю. Саша впервые не испытал к ним покровительственной жалости, потому что понял, что все, включая его самого, рано или поздно окажутся в таком же положении. Теперь он куда лучше понимает Алину, которая всегда видела единение с людьми. Ни чем вампиры их не лучше.       Даже быть умнее у них не получилось.       Усачёв заливается темнокрылым соловьём, кружа вокруг темы с Виктором, но не отваживаясь приближаться к ней вплотную. Руневский вроде бы слушает и отвечает, а вроде бы и поглядывает на часы, желая поскорее смыться.       Спасение приходит ровно в тот момент, когда Саша решает, что больше не выдержит ни минуты. Из противоположного конца коридора доносится несколько голосов, и двое из них принадлежат тем, кого в Петербурге быть ну никак не может. Надо же, София Володаровна приехала! И когда только успела?       С ней, конечно же, Юсупов. Его высокую фигуру Александр замечает прежде всего, потому что не обратить внимания на эту шумную персону просто невозможно.       — Дорогой мой Дмитрий Иванович...       Да, рано Саша понадеялся на освобождение. Феликс начинает ворковать ещё до того, как они с Соней подходят ближе. Усачёв протягивает ему руку для приветствия, её же игнорирует. Только лишь Руневский с удовольствием отвечает на её крепкое, но быстрое рукопожатие. Хм... Кольцо. Раньше не носила.       Видеть её спустя несколько месяцев приятно. В последнее время Сонины фотографии были во всех газетах, потому что она присутствовала на большинстве светских раутов, но там она выглядит сильно иначе: ярко накрашенная, изысканно одетая, всегда при полном параде. Сейчас же, при свете дня, Саша резюмирует для себя: ей приходится несладко. Мало того, что отощала от стресса, так ещё, видимо, и не спит совсем. Да и форма не добавляет красок её лицу. На фоне своего сияющего любовника она кажется прямо-таки мёртвой. Приглядевшись, Руневский замечает, как Юсупов поддерживает ей локоть.       Так...       — Как давно вы в Петербурге, друзья? — Усачёв снова поправляет очки.       — Только что прибыли, — отвечает Феликс.       — И сразу за дело? Похвально-похвально. Такая трудоспособность определённо заслуживает аплодисментов.       — Уверен, что Юсупов не откажется выйти на бис, — Саша дёргает щекой и переводит взгляд на Соню, — Я слышал, что через две недели вы войдёте в Негласный комитет. Мои поздравления.       — Благодарю, — она улыбается коротко, но искренне, что ей очень идёт. Даже её болезненность на секунду перестаёт бросаться в глаза, — Дайте угадаю, все мужчины, кроме вас и Лёвы, против?       — Ну что вы, София Володаровна? — почему-то высказывается Усачёв, к которому никто не обращается, — Мы будем рады вас приветствовать. Женщины украшают любой коллектив.       — Я не собираюсь ничего вам украшать, — Соня отвечает так резко, как не отвечала при Руневском никогда, — Я собираюсь там работать. К тому же, я планирую, что в следующие полгода под моим началом туда войдут ещё несколько женщин.       Дмитрий Иванович вскидывает брови.       — Вот как... И кто, если не секрет?       — К примеру, Алина Руневская. Такая кандидатура вас устроит?       Ну давай, сучёныш, попробуй тявкнуть хоть слово против.       Саша знал, что всё к этому придёт. Вернее, догадывался, потому что Николаша не просто так выделил её на собрании. Но вот то, что Соня по-прежнему ратует за неё, как за подругу, Александра поражает в хорошем смысле слова. Если Алиночка отбросит прочь гордость, то они, возможно, и помирятся. Или, по крайней мере, она перестанет расстраиваться при каждом упоминании Софии.       — Прекрасная женщина, — с трудом проговаривает Усачёв, — Уверен, что её идеи сослужат нам добрую службу.       — Я тоже так считаю, — Соня кивает, отстраняясь от княжеской руки, — А теперь извините, я спешу к Соколову. Феликс?       — Ты иди, я тут ещё поговорю...       Зараза. Теперь точно не получится сбежать.       — Как знаешь. Всего доброго, Александр Константинович. Я зайду к вам позже, хорошо? Есть один разговор.       — Буду ждать.       Она уходит, проигнорировав смешок Усачёва. Даже странно, что он так себя с ней ведёт, будучи хорошим товарищем Льва Андреевича. Да и с Юсуповым, кажется, он вполне себе миленько ладит.       — Как Петербург? — взыскательно интересуется князь, проводив Соню взглядом, — Что-то слышно про Алабина или Стеньку?       — Ничего, — Дмитрий Иванович, устав поправлять очки, поднимает их на лоб, приминая и без того зализанные волосы, — Но мы разбираемся, Феликс Феликсович. Желаете присоединиться?       — Как только, так сразу, — отмахивается Юсупов, — А Руслан Вадимович... Он в городе?       — Разве вы не были вместе с ним и Романовым в Москве? — Руневский прищуривается.       — В последнюю неделю у нас не было поводов для встреч. Да и я слышал, что они с Николашей отбыли из Москвы гораздо раньше меня и Софы. Вот я и интересуюсь...       — Он сейчас здесь.       — Здесь? — Феликс аж взвизгивает, — Во дворце, вы хотите сказать?       — Именно, — Саша удивляется такой эмоциональной реакции, — Уже успели соскучиться? Вы, кажется, неплохо так сдружились с ним.       — В жизни не изменю нашему с вами товариществу, Руневский. Так что не говорите глупостей.       Глаза закатываются сами собой.       — Польщён, но, увы, не очень-то и заинтересован. Ничего личного, князь, — Саша вытягивает шею, — Смотрите-ка, вот и ваш дружок. Как в воду глядели!       Феликс стремительно оборачивается, задевая Усачёва плечом. Его лицо вытягивается при виде Нечаева в компании... Святый Боже, как зовут этого... Фёдор Дмитриевич, кажется. На первое и второе мнение — очень дельный мужчина, но такой тихий, что Руневский всё никак не может его нормально запомнить.       Руслан, втолковывающий что-то сослуживцу, поднимает голову и тут же закрывает рот. Его взгляд натыкается на Юсупова. Сужается, как будто бы приглядываясь и пытаясь узнать. А потом...       Александр и Усачёв даже понять ничего не успевают, как Нечаев срывается с места. Вампирская скорость позволяет ему за несколько секунд преодолеть всё расстояние. Саша только и удаётся что отпрыгнуть в сторону, как он уже размахивается и со всей силушки своей заряжает Юсупову по лицу.       Что тут случается! Пошатнувшись, Феликс хватается за стену. А Нечаев бьёт снова, — да так, что кровь из княжеского носа брызгает фонтаном. Руневский делает порывистый шаг вперёд, Усачёв вскрикивает.       — Что такое, Руслан Вадимович?!       Подоспевший Фёдор хватает друга за руку и тянет на себя. Руслан, похожий на сорвавшуюся с цепи псину, отпихивает его назад.       — Не лезь, дурак!       Феликс встряхивает головой, размазывая рукой красные капли по белому лицу. Он выпрямляется. На новую попытку ударить реагирует мгновенно, — отскакивает влево.       — Сдурели?!       — Это я-то сдурел? — Нечаев заливается взбешённой краснотой, — Может, это вы берега попутали, друг мой разнесчастный?       — Ничего не знаю, ни в чём не виноват!       — Ах вы ж скотина двоедушная...       Остановить их никто не пытается, потому что никто ничего не понимает. Руслан замахивается, и Юсупов резко хватает его за голову, опускает её вниз и двигает коленом вверх. Щёлкает широкая челюсть. Взревев от боли, Нечаев вырывается и кулаком ударяет того в живот. Феликс, закашлявшись, сгибается пополам.       — Это беспредел! — продолжает надрываться Усачёв, — Сюда сейчас все сбегутся! Руневский, примите меры!       У Юсупова никаких шансов. Вёрткий и хитрый, но до чего же изнеженный по сравнению с Русланом! Извлекая пользу из своего преимущества, Нечаев бьёт противника по виску. Впечатывает его в стену, штукатурка на которой тут же расходится сетью мелких трещин. Феликс взбрыкивается ужом, чтобы куснуть чужую руку и вырвать шмоток плоти прямо из запястья.       Так дерутся только вампиры. Только у них бывает столько мяса и переломов. Только у них получается не на жизнь, а на смерть, — до звериного визга, до немыслимых выворачиваний тела, до кровавых соплей. Юсупов пытается оттолкнуть Нечаева. Сию же секунду получает по носу, в котором всхрустывают остатки костей. В долгу он не остаётся, одаривая Руслана новым пинком и заставляя его колени подогнуться.       — Выблядок поганый! Болтливая тварь...       — Я не болтал! — хрипло взвизгивает Феликс, глотая кровь.       — А что вы делали?!       — Защищал её! Не моя вина, что вы откровенничаете со всеми подряд. Держите своего царька в узде. Чтобы он её не трогал!       — Он ничего бы ей не сделал! — Руслан локтём надавливает Юсупову на горло, — Он никому зла не желает, он...       — Плевать! Пусть вообще к ней не приближается.       — Да кому она сдалась, кроме вас? Совсем уже головой поехали! Ради любовницы…       — Ради невесты! Хрен вам, а не Софа, понятно? Себя под трибунал отправляйте!       Вмешаться всё-таки приходится. Руневский и Фёдор приходят к такому выводу одновременно и одновременно выступают вперёд. Оттаскивают Руслана тоже вместе, потому что тот сопротивляется ужасно. Ещё ужаснее оказывается Юсупов, который спешит поквитаться с обидчиком. Александр оставляет Нечаева в руках Фёдора и подбежавшего Дмитрия, чтобы удержать князя.       — Да успокойтесь же вы! — рявкает Саша, дёргая Юсупова на себя.       До чего же противный и бешеный! Бесы в него что ли вселились? Поди останови! Руневский морщится, когда Феликс, пытаясь вырваться, ударяет его по боку.       — Я сам вас разукрашу, княже, если не перестанете. Хватит, я сказал.       — Ещё чего! Не позволю им...       — Себе для начала научитесь не позволять! — шипит Руслан, точно так же бьющийся в руках Фёдора, — Я вам доверял!       — В гробу я ваше доверие видел, — Юсупов сплёвывает на пол сгусток крови, — Всех продам за неё. Ни сыновей ваших, ни любовников, ни жён не пощажу, если с моей Софой что-то случится.       — Иуда!       — Ещё какой. Горите вы все адским пламенем.       Поняв, что затихать они не планируют, Руневский приказывает, перекрикивая стенания Феликса и его яростные попытки выбраться:       — Уведите Нечаева. Это невозможно, господа, я сейчас их обоих задушу.       Усачёв на пару с Дмитрием тащат упирающегося Руслана за собой. Он не пытается даже на секундочку понизить тон, — так и орёт, захлёбываясь в проклятиях. Юсупов пытается броситься за ним, но Александр от души толкает его в стену. Феликс громко ударяется головой, что малость поумеривает его пыл.       — Сука!       — От суки слышу. Прекратите этот цирк, пока на ваши безобразные вопли не прибежал Соколов или кто похуже. Господи, взрослый мужчина, а ведёте себе как дворовая шпана! Стыдно!       — Не стыдно, — скулит Юсупов, сползая по стене вниз. За ним тянется кровавая полоса, — Какой же вы идиот...       — Это благодарность за то, что я не позволил Нечаеву размозжить вашу пустую голову?       — У сосунка кишка тонка.       — Она тонка у вас, — убедившись, что крики Руслана затихли за поворотом, Руневский опускается на корточки рядом с ним, — Он бы убил вас.       — Ну и пусть, — Феликс стискивает зубы, борясь с болью, до которой регенерация ещё не дошла. Лицо у него — что небо закатное. Сплошные алые разводы, — Софа бы отомстила за меня.       — Вы совсем, да? София Володаровна только отвернуться успела, как вы уже ввязались в драку посреди Мариинского дворца. Будь я на её месте, я бы держал вас на цепи.       — А я люблю цепи, Александр Константинович. Так люблю, что...       — Вы бредите от боли.       — Ничуть.       Саша потирает висок и запускает руку в карман. Феликс заливается сиплым птичьим хохотом при виде платка.       — Какой вы романтик.       — Вы выглядите жалко и убого. Без слёз не взглянешь.       Юсупов утирает лицо белой тканью. Становится чуточку лучше, хотя Руневский вообще бы окунал его в воду с головой. Чтобы мысли очистились у этого идиота, который решил устроить подобный перформанс в лоне Дружины.       — А теперь я хочу знать, что это только было. Чем вы так прогневали Руслана Вадимовича? Про кого вы говорили?       — Про Соню.       — Вы боитесь, что кто-то её тронет. Кто?       — Не понимаю, о чём вы.       — Перестаньте врать так нагло, когда я на вас смотрю.       — Отвернитесь, — невинно произносит Феликс, прощупав свой нос. Саша надеется, что ему больно.       — Не валяйте дурака, — строго требует он.       — Не лезьте не в своё дело. Сразу перестану.       Руневский раздражённо вздыхает. Нет, с этим человеком совершенно невозможно нормально разговаривать! Подумать только, он умудрился чем-то разозлить правую руку самого Николая Романова, а ведёт себя так, будто всё происходящее его не интересует. Не надо было всё-таки останавливать Нечаева. Пусть бы ещё раз пару раз приложил Юсупова. Ему это полезно.       — Мне безразличны ваши дела. Хоть поубивайте друг друга, я и пальцем не шевельну, чтобы помочь. Но вы упомянули Романова и трибунал, а это, как ни крути, в последние дни занимает все мои мысли.       — Боитесь, что вас накажут за Виктора?       — Боюсь, что это скажется на моей семье.       — Не стоит. Я уже решил этот вопрос.       — В каком смысле?       — В самом что ни на есть прямом. Я был у Романова. Мы очень мило с ним побеседовали и в итоге пришли к соглашению. Ни Соне, ни вам ничего не грозит. Можете расслабиться.       — Вы просили... за меня?       — Да. Удивлены?       Удивлён? Да Александр слов подобрать не может! Первая мысль оказывается очень приятной и многообещающей: Юсупов понабрался хорошего от Софии Володаровны и теперь творит достойные дела направо и налево. Но Руневский быстро гонит прочь эти странные размышления и даже в какой-то степени устыжается их, потому что верить князю — себе дороже.       Об этом толковал ещё Свечников в далёком девятнадцатом веке. Видите, Сашенька, этого фигляра? Это сынок моей доброй знакомой, Феликс Юсупов. Вы не смотрите, что он на отрока Божьего похож, там нрав чёртов. Развратник и душегуб, вот так-то.       И с тех самых пор Александр предпочитал обходить Юсупова десятой стороной. А он всё лез и лез, как таран, и нигде спасу от него не было. И чем чаще их сталкивала жизнь, тем настырнее он продолжал, хотя Руневский не скрывал неприязни. Со временем оно как-то само собой стерпелось. Феликсу потешно, Саше — скучно, как с чужим ребёнком. Единственное, что их мирит, — это княжеские деньги, которые всегда можно занять. Юсупов охотно их даёт и ещё охотнее выдумывает страшные проценты, а у Александра обычно не остаётся выбора. Вот и всё, ничем хоть сколько-то близким между ними даже и не пахнет.       Так какого, спрашивается, чёрта? Что Феликс хочет взамен за свою новую услугу?       — Удивлён, — протягивает Саша, — Чем обязан вашей милости?       — Пока что ничем.       — Но буду?       — Безусловно. Я хочу кое о чём вас попросить       — О чём же?       — Я женюсь, Руневский.       ...Ради невесты!       Александр прищуривается. «Женюсь» из уст Феликса звучит как шутка. Когда он выкрикнул это Руслану, Саша и внимания не обратил, но сейчас... Так вот, что за кольцо было на Софии! Они с Юсуповым помолвлены! Интересно, как давно? Вряд ли больше недели, потому что иначе бы об этом знали все.       — Мои поздравления. Но при чём тут я?       — Будете другом на свадьбе? — Феликс не кажется уверенным в положительном ответе.       — Мы не друзья.       Юсупова это будто бы задевает. Он стирает остатки крови с губ и деланно равнодушно пожимает своими изящными плечами:       — Мне больше не к кому обратиться.       Звучит жалко, но не слишком правдоподобно. Феликсу просто нравится строить из себя жертву.       — А что же ваши многочисленные шестёрки? Неужели даже выбрать не из кого?       — Они на то и шестёрки, чтобы я не воспринимал их всерьёз.       — А меня воспринимаете?       — Вы мне нравитесь, — Феликс игриво подмигивает, — Когда не ведёте себя как ханжа.       — Буду вести себя так чаще, — отшучивается Руневский. Тут же серьёзно произносит, — София Володаровна наверняка захочет, чтобы её подружкой стала Алина. А женатой паре не стоит... Примета плохая.       — Все мы прекрасно понимаем, что Алина Сергеевна откажется. Уж больно она себе на уме. А вот на счёт вас у меня ещё осталась какая-то надежда. Вам что, трудно? Ни за что не поверю, что вы готовы отказаться от мальчишника! Тряхнём стариной, м?       — Нашли время, — морщится Саша, — У нас тут русский бунт творится, а вы жениться собрались.       — И это мне говорит мужчина, который влюбился в первую встречную анархистку, а потом чуть не умер на собственной свадьбе.       — Но не умер же, — вполне справедливо замечает он, — Значит, понимаю всяко больше вашего.       — Вот! — Феликс щёлкает пальцами, — Ваш опыт мне придётся очень кстати. Не будьте таким строптивым. Глядишь, я сразу вам прощу все долги.       — А вот это уже шантаж.       — А с вами иначе никак. Ну пожалуйста, Руневский! Я у вас больше никогда ничего не попрошу.       Шут гороховый. Неужели он думает, что Сашу можно дурить так же, как Виктора или Руслана? Не на того напал, дружок. Александру периодически кажется, что он видит Юсупова насквозь, но пусть на самом деле это не так, он в любом случае понимает больше прочих. Он никогда не считал себя мастером психологических портретов, просто Феликс для него — как нож на раскрытой ладони и ползучий гад, чья шкура манит, а нутро отвращает. Заклятый друг, если можно так выразиться. Вроде и неприятен, а вроде и ничего... Не так одинаково, как с другими.       Почему бы и не согласиться? Хотя бы ради Софии. Ей наверняка будет приятно. А Юсупов...       Сука, ну он же нарочно заставляет Руневского чувствовать себя обязанным! Вот на кой ляд он во всю эту неразбериху с Николаем вмешался? Если бы дело дошло до критической точки, Александр бы и без него прекрасно разобрался.       Он не может просто взять и отказать. Саша не привык оставлять людей в подвешенном состоянии, хотя, если задуматься, Феликса сам виноват, что вызвался помочь. Никто его на коленях не умолял. Так пускай и не просит ничего взамен.       Звучит логично, — Руневский именно так и любит. Но с другой стороны... Глупо отрицать, что только он и ладит с Юсуповым по-настоящему. Потому что всю жизнь Александру было чхать с высокой колокольни на то, чем князь занимается. Не лезет к нему? Спасибо, этого хватит. А всё остальное можно простить. Никогда Саша не умел осуждать людей за их прошлое. Он мирится со всем удивительно легко, пока это не начинает затрагивать его собственные границы. Алина говорит о таком качестве, как о качестве не самом положительном, но лично Руневский предпочитает именно такой формат. Не суди, да не судим будешь. Кем бы не являлся Феликс в действительности, иногда он бывает... удобным.       И речь не только об его услугах, за которые потом приходится расплачиваться. Просто с ним бывает весело и интересно. Саша, конечно, не скажет этого вслух, но для себя он изредка это признаёт. Якшаться с Юсуповым так же забавно, как возиться с комнатной собачкой. Увлекательно, потому что умён, чертяка! И как бы он не жеманничал, в нём преобладает чисто мужское стремление к власти. Всегда страшно за этим наблюдать, потому что не знаешь, во что это может вылиться. Но заманчиво.       — Ладно, — Руневский якобы утомлённо махает рукой и поднимается с колен. Феликс вскакивает следом и тут же ойкает от остаточной боли, — Я делаю это исключительно потому, что София — мой друг.       — Превосходно, — Феликс расплывается в улыбке, за которой скрывается явный подвох, но Саша слишком устал от него, чтобы разбираться ещё и с этим.       К чёрту. Будет смешно посмотреть на то, как самовлюблённый князь послушно декламирует свадебные клятвы и обменивается с женщиной кольцами. Такое случается не каждый день! Грех пропускать.       Да и вряд ли будущее сулит им ещё хоть что-нибудь весёлое.