Солнце

Грехи других судить

Вы так усердно рвётесь,

Начните со своих —

И до чужих не доберётесь.

У. Шекспир.

      — Беги!       Чëрная жидкость плещется у самых бёдер. Лёгкие, истлевающие в тяжёлой натуге, полыхают адским пламенем, а ноги, преодолевая метры и метры вязкой жидкости, заплетаются в стремительном беге.       Рывок. Секундная передышка.       Ладонь мажет по рубцу на шее. Откуда ему взяться? Рука скользит выше, чтобы приподнять веки, но цапает лишь чернильный вязкий мрак и незатянувшиеся раны. Пальцы проваливаются в них, как в спелую персиковую мякоть, ощущается разложение, твёрдая кость, налёт сизой пыли на ней.       — Беги!       Вокруг густеет, наседает чëрная вода, становящаяся плотнее с каждой секундой. Не хватает воздуха, — везде только странный, странный до отвращения запах! Новый рывок, колкое ощущение измотанности, пронзающее неосязаемое тело. Время поджимает. Нужно куда-то добраться. Кто-то ждëт.       — Обернись!       Крутануться волчком, чтобы почувствовать, как сильнее затягивает вода. Падение неизбежно — истина, известная со времëн, когда ноздри наполнял аромат ладана и свечей. Как же хочется словить пальцами горячий воск, сжечь им кожу, измазать в нём язык. Залепить им глаза и заорать, что все вокруг не правы, а право лишь сердце. Сусальный отблеск золотых нитей, жаркая истома чужого рта, скользящая, что корабль по реке, ладонь меж ребëрных дуг. Если ладонь надавит и проломит грудную клетку, то резанут тогда ногти по нежному горлу, клыки схватят синющую вену и совершится месть во имя крови.       Кровь! Бескрайнее море вокруг не вода и даже не чернила, а кровь!       Пахнет смертью.       Руки шарят в темноте, пытаясь найти опору, но кровь уже заливается в рот. Человеческая — железо, вампирская — окислившаяся медь.       — Господи, пожалуйста...       Хочется заткнуть незнакомый голос. Убить его владельца, чтобы больше никогда не слышать, не знать, не верить... Над головой смыкаются волны — уже и не понять стигийские или балтийские. Барахтаться по привычке, но никак не из нужды, — непременно скажут, что виновата сама, ведь чужие кресты никто никому насильно не вручал. Дыхание спирает от удушья; загнивать под толщей вод — участь не из приятных. Принимать поражение с честью и высоко поднятой головой? Когда-то, наверное, получилось бы. Но больше нет. Ничего нет.       Ни веры, ни надежды, ни любви, ни даже их матери.       Только колода, раскинутся рукой невиданного прежде божества. Влажные от крови карты ложатся рубашкой вниз, — в сумраке показывается перевёрнутая Луна. Солнце не восходит рядом с ней. Оно не протягивает деве своих лучей и не старается её согреть.       Оно сразу сжигает бедняжку дотла, ибо такова участь всех ведьм. Предсмертный вопль спешит к небу, но тут же обрывается на визгливой собачьей ноте. Удар. Такой размашистый, резкий, болезненный...       — Сонечка.       Нет, не удар. Так, — лёгкое похлопывание по щеке, чтобы она поскорее пришла в себе. Всего лишь напоминание о жизни.       Сухой хрип камнем срывается с губ. Тупая мучительная боль пронзает собой виски.       — Тише. Это всего лишь сон.       — Лёвушка?       — Да я это, я. Успокойся.       София рывком заставляет себя подняться. Тело не оценивает её прыти и тут же отзываясь бестолковой ломотой, вызванной дрёмой в неудобном положении.       — Просто сон, — повторяет Соколов.       Сон.       Точно.       Господи Боже, ну и дрянь... Соня проводит языком по пересохшему нёбу и моргает, возвращая остроту размытому зрению. Пятна исчезают, приобретая очертания хорошо знакомого кабинета в Мариинском дворце.       Лёва, пристроившийся на диване рядом, взволнованно касается её взмокшего лба. София вглядывается в его обеспокоенные черты с ясным узнаванием. Сразу же вспоминается, что не виделись они три долгих месяца. Соня не предупреждала его о том, что вернётся именно сегодня. Она просто заявилась к нему в кабинет, как к себе домой, и стала ждать, когда он приедет из министерства.       Похоже, от смеси усталости и скуки её просто-напросто вырубило. В последнее время подобное случается с ней всё чаще. Соня опускает взгляд на наручные часы, которые Юсупов подарил ей ещё осенью в честь принятия присяги, и обнаруживает, что проспала она не больше сорока минут. Даже обед ещё не наступил.       — Здорово же ты меня встречаешь, — Лёва заправляет ей за ухо выбившуюся прядку и касается смуглой щеки, чуть пощекотав её своими шероховатыми пальцами. Соня отвыкла от того, что у мужчин бывают такие твёрдые, крепкие, не сбитые тремором руки.       Она успела отвыкнуть от Лёвы.       София поддаётся вперёд. Он по-доброму усмехается, оказываясь в её объятиях. Соколов совсем не приветствует тактильности, но между ними это давно вошло в редкую, но меткую привычку. Тем более, он наверняка соскучился.       — Когда ты приехала?       — Полтора часа назад. Решила не отрывать тебя от работы.       — Хотела сделать сюрприз?       — Получилось?       — Нет. Миша ещё вчера растрепал мне всё по телефону.       Соня закатывает глаза. Она отстраняется от Лёвы, поправляет китель, смявшийся за время сна, и опускает ноги на пол, разминая затёкшую шею.       — К слову, где он сейчас?       — У тебя дома, — отвечает она. По вискам нещадно долбит пульсирующий жар, но несколько глубоких вдохов позволяют изолироваться от основной части боли.       — Превосходно, — Лёва щёлкает языком, — Одна тянет ляжки у меня в кабинете, другой шарится по моим закромам. Совсем уж вы обнаглели, господа хорошие, — он, конечно же, шутит. Не проходит и трёх секунд, как Соколов сдвигает брови к переносице, — К тебе вернулись кошмары?       Соня отвечает ему далеко не сразу. Вдавив пальцы в виски, она сводит колени вместе и облокачивает на них слегка дрожащие локти. Её колотит скорее от минутного ужаса, чем от постоянного, хотя многие теперь начали замечать за ней некоторую невротичность, больше присущую Юсупову.       Кошмары...       Да, вернулись.       — Ерунда, — отмахивается София, — Я их даже не запоминаю.       Её сны совсем не такие, как у Феликса. В кошмарах к ней не являются мёртвые, — она умирает в них сама. Мучительно и долго гниёт, сгорает, тонет, становится жертвой стали. Всегда слышит чей-то голос, иногда чувствует незнакомую ласку, периодически гневается, пытаясь высвободиться из когтистых лап врага. По ту сторону яви к ней приходит живая, вполне себе реальная боль, источник которой у неё никогда не получается обнаружить.       Изредка ей хочется обратиться к кому-нибудь за советом и спросить, как толковать такие сны и стоит ли вообще это делать. Но Соня старается подавлять это желание. Феликс, к примеру, даже не знает, что ей снятся кошмары. Он стал невольным свидетелем всего раз, и теперь София предпочитает не тревожить его своими тяготами. Учитывая, что она не вопит, как он, это даётся ей просто. Тем более, просыпаясь ночью, она часто и не обнаруживает Юсупова рядом с собой. Он в это время либо курит, либо бесцельно слоняется по дому, аки Кентервильское приведение. Он спит гораздо меньше неё, но выглядит бодрее, лощёнее и краше, что, в общем-то, и свойственно всем нормальным вампирам. Это её организм конкретно так сбоит из-за нервного перенапряжения и постоянного, живущего под кожей стресса.       Относительно здоровой она себя чувствует лишь в те мгновения, когда Феликс снимает рубашку и подставляет шею под очередной безжалостный укус. Соня регулярно его пьёт, из-за чего и ему приходится постоянно восполнять запасы крови в теле.       Он питается нормальной. Человеческой. Соня интереса ради выпила несколько дней назад целый бокал. Первые пять минут прошли неплохо. А после Юсупову пришлось держать ей волосы, пока её рвало. Он тогда посмотрел на неё с таким противным намёком, что она немедленно решила убедиться в том, что не беременна.       Увы, но нет.       Феликс придёт в ужас, если узнает, что она из-за этого расплакалась. Впрочем, плачет Соня часто. Только он, опять же, не в курсе. Став свидетелем её истерики однажды, он вряд ли горит желанием повторять этот опыт, поэтому ревёт она молча. Так, чтобы не слышал он. Чтобы не знал, что нервы у неё сдали окончательно, а временная усталость давно обратилась в хроническую.       Он и так делает для неё слишком много. Больше, чем был готов предложить прежде, и больше, чем София может принять, не почувствовав себя при этом окончательно униженной.       Он возится с ней, как с ребёнком. Возвращает ли он долг или по-настоящему сопереживает, — неважно, потому что он в любом случае остаётся рядом, как бы оспаривая все её недавние выводы. Меняется всё, потому что Феликс перестаёт ежеминутно к ней лезть, и в то же время не меняется ничего, ибо он снова становится самым ласковым, щедрым и добрым.       Он сам перепугался из-за их последней ссоры и теперь усиленно исправляется. Если раньше Соня ещё хоть как-то боролась за самостоятельность, то теперь она оставила все эти попытки в прошлом и отдалась ему целиком. Возможно, его настойчивость наконец-таки принесла свои плоды.              А может, у неё просто не осталось сил.       Если бы не Феликс, Соня бы даже из дома не выходила. Ей хочется одного: лежать в кровати круглыми сутками, жалеть мёртвого Виктора и честить себя на все лады. Но по утрам Юсупов чуть ли не насильно вытаскивает её наружу. Соня пьёт кровь, когда он говорит, послушно спит восемь часов в сутки, бывает на свежем воздухе. И всё равно тает на глазах.       Она кажется себе бесполезным балластом. Каждое следующее проявление заботы со стороны Феликса обращается для неё в ужасы, особо виртуозно сыгранные на большой сцене. Стыд — вот то чувство, что преследует её денно и нощно.       Софии стыдно за то, что Юсупов пренебрегает из-за неё всяким отдыхом. Стыдно, что ему теперь приходится отвечать за те вещи, которые прежде были на ней. Господи, да она даже в постели ничего не может ему дать, потому что у неё постоянно болит голова. Как ни крути, толку от неё ноль.       Соня знать не хочет, что Феликс думает на счёт её состояния.       И уж тем более она не желает погружать в это всё ещё и Лёву.       Он смотрит на неё с отеческой теплотой и тревогой. Безусловно, Соколов лучше других понимает, что она говорит меньше, чем чувствует, но, в отличие от них всех, он никогда не достаёт её вопросами.       — Всё в порядке, — на всякий случай повторяет Соня. Лёва вымученно кивает, как бы соглашаясь, — Я просто измоталась в дороге. Феликс не затыкался ни на секунду, ругаясь с Мишей на счёт последнего решения Негласного комитета.       Она подразумевает указ, запрещающий членам Дружины выезжать за границу, но Лёву, кажется, это не слишком волнует. Он сам поддержал эту идею. Юсупову она тоже пришлась по вкусу. Всё равно он никуда не денется, потому что Соня в любом случае останется в России. Зато Миша против: куда, мол, прикажите деваться семьям с детьми?       Софии интересно, чем обусловлено Лёвино мнение, но его взгляд говорит ей об ином.       — Покажи.       Она не задаёт лишних вопросов, а сразу протягивает руку. Соколов бережно обхватывает её запястье большой медвежьей лапой и склоняется чуть ниже, рассматривая мозолистые пальцы и обветренные фаланги. Кольцо на них смотрится нелепо, но Софии всё равно нравится носить его не снимая.       — Тебе Мишенька рассказал, да?       Лёва кивает. В таком ответе она нисколько не сомневалась, потому что только Миша и был посвящён в её «тайну». Соня посчитала, что лучше будет приберечь такую новость для дня, когда волнения на счёт вновь объявившегося Стеньки улягутся. Ей не хотелось прослыть легкомысленной. Но дальше откладывать некуда, потому что Юсупов вернулся в Петербург и теперь примется мести своим языком во все стороны.       Пусть Лёва услышит объяснения до того, как её распнут.       — Я бы и сама рассказала. Но мне хотелось с глазу на глаз, понимаешь?       — Понимаю, — Соколов отпускает женское запястье, — Милое колечко. Такая красота достойна даже королевской руки. Поздравляю.       «Примите мои искренние поздравления, София Володаровна, — промямлил Миша себе под нос, когда узнал, — Я безумно за вас рад».       Таким голосом соболезнуют на поминках. И что Миша, что Лёва мычат их еле слышно, старательно не смотря ей в глаза.       — Мы сыграем свадьбу в мае, — сообщает она, так и не дождавшись прямого вопроса. Добавляет с вызовом, — Я очень этого жду.       — Так не терпится оказаться замужем?       — Я его...       —Я знаю, ты повторяешь это так часто и упорно, что я скоро и сам воспылаю к нему любовью, — мрачно иронизирует Соколов, опадая на спинку дивана. Немного помолчав, он вдруг произносит, — Я не верю, что ты сказала ему «Да» посла всего того, что он с тобой сделал.       — Мы уже проходили через это. Он изменился. Безусловно, он бывает сволочью, но уже не так, как прежде, — Соня делает паузу. Увидев, что Лёву её аргументы не радует, она пылко продолжает, — Он буквально на руках меня носит. И я счастлива с ним.       — Настолько, что ты выглядишь как воплощение отчаяния и горя?       — В этом нет его вины. Это из-за Виктора. Я плохо сплю и...       — И что делает Юсупов?       — Помогает.       — Помогает? Не смеши меня. Всем и каждому известно, кто в ваших отношениях носит брюки, а кто — юбку. Юсупов — тряпка, подобие мужчины, самое настоящее...       — Не смей, Лёв, — предупреждает Соня, выпрямляя спину, — Я могу стерпеть твоё злоязычие, но не тогда, когда это касается его. Хочешь ты или нет, я выйду за Феликса замуж.       — Тебе, видимо, мало показалось в прошлый раз.       — Сейчас всё иначе.       — Ничего не иначе, Сонечка, — Лёва дёргает себя за ус, — Ты всё так же млеешь перед ним, а он пользуется твоей добротой. Ты сама видишь, в кого он тебя превратил?       — Тебе-то откуда знать? — ощетинивается она, — Мы встретились впервые за несколько месяцев. А по телефону я не говорила тебе о Юсупове.       — Я читаю газеты. Мне достаточно их, чтобы понять, что из тебя уже слепили настоящую светскую даму, которая думает только о том, какое платье ей надеть на очередной вечер.       — А о них пишут в прессе? — София издевательски изгибает бровь, — Или это Миша докладывает тебе о каждом моём шаге?       — Мальчик в ужасе от твоих выкрутасов. Мало того, что ты пьёшь запоем, так ещё и случается это только тогда, когда ты находишься в компании Юсупова! Что он вообще оставил от тебя прежней? Та Сонечка, которую я знаю и люблю, выступает против коррупции, а не живёт грязными подаяниями своего лживого любовника. Та Сонечка относится к людям как к равным, а не делит их на шваль и не шваль. Та Сонечка звонит своим друзьям чаще, чем раз в неделю, презирает распутство и насилие, умеет находить красоту в простоте. И почему-то ничего от той женщины я больше в тебе не нахожу. Я не знаю, кто передо мной сейчас.       Его, может, и справедливые упрёки задевают Софию даже больше, чем десять скандалов в исполнении Феликса. Пальцы впиваются в колени, причиняя им ощутимый и резкий дискомфорт.       — Может, проблема в том, что я наконец-таки перестала быть удобной? — вырывается у неё.       — Чёрта с два ты когда-то была удобной. Ты из меня всю кровь выпила ещё тогда, когда мы с тобой гнили подо Ржевом. Я помню те дни так, словно с тех пор прошло не более года. Я помню, с чего мы начинали, к чему и как пришли и что пережили вместе. И, поверь мне на слово, ты уже тогда была порядочной бесовкой. Но в этом была... логика. Я понимал, что ты хороший человек и что со своими близкими ты никогда не бываешь отчуждённой и жестокой. Но теперь ты другая. Потому что от той больной одержимости, что вы с Юсуповым называете любовью, тебе сносит крышу. Как будто ты у него первая и последняя!       «Но я последняя, — хочется сказать ей. А потом добавить еле слышно, — Я первая, потому что до меня он знал только животную страсть, а я разбавила его мир иными красками. Все, кто были до меня, не считаются. Они не смогли поставить его на колени, а я смогла. Это ради меня одной он живёт и дышит...».       Прежде Софию пугали такие мысли. Но теперь ей даже приятно считать Феликса своим. Это мало походит на его собственничество, сопряжённое с неадекватной ревностью, в этом есть сухое умозаключение и бездушный расчёт. Именно поэтому она вообще не считает нужным конкурировать с кем-то за княжеское внимание. Небо голубое, Феликс принадлежит ей, а трава зелёная. Три неоспоримых факта.       — Первая, последняя — неважно. Я в любом случае любима, — Соня не старается скрыть обиды, — Неужели так сложно за меня порадоваться? Мне с ним хорошо. И пусть он не герой моей сказки, это всё же именно он... Можно я в кои-то веки поступлю так, как мне хочется? Разве я не заслужила?       — Ты заслужила большего, Сонечка, — Лёва смягчается, но не настолько, чтобы её успокоить, — Но конкретно этот брак сделает тебя несчастной.       — Ты не можешь знать наверняка.       — Могу, — возражает он, — И раз прошлые мои слова не являются для тебя аргументом, то давай-ка оглянемся вокруг. Что в данный момент происходит в стране?       — В России всегда происходит бардак, — раздражённо резюмирует она, — К чему говорить об этом сейчас?       — К тому, что твой князь выставил меня на всеобщий суд, — Лёва сужает глаза, — Теперь все считают, что это я приказал казнить Виктора!       — И при чём тут Феликс?       — Он меня подставил.       — Бред.       — Это факт. В Дружине всем известно, что Юсупов вылизал Романова с головы до пят, защищая твою честь. И именно после этого я вдруг стал врагом народа! Он перекинул на меня всю ответственность, хотя я изначально отказался участвовать в вашей катавасии.       — Что ты несёшь? Если кто и виноват, то только Николаша. От него зависит...       — Ничего от него не зависит! — Лёва так редко повышает на неё голос, что она даже вздрагивает, опешив, — У него полный зал советчиков. Он не принимает никаких решений без серьёзной на то причины. Значит, в этот раз кто-то ему помог. И этим кем-то нежданно-негаданно оказался твой новоиспечённый женишок.       — Я не собираюсь выслушивать эту чушь, — Соня резво поднимается на ноги, игнорируя болевой укол в голове, — Спасибо за поддержку, Лёв. Именно в таком виде я её хотела получить.       — Сядь, глупая, куда побежала? Да что ж ты... — Соколов громко вздыхает, заставляя себя успокоиться, — Всё, я молчу! Довольна?       — Нет, — холодно отчеканивает она, — И не буду довольна, пока вы не перестанете оскорблять мой выбор.       — Твой выбор меня угробить пытается!       — Феликс не виноват! — рявкает она, да и сама не замечает того, что у неё получается точь-в-точь, как у Юсупова, — Я прикончу его, если узнаю, что он чем-то подобным промышляет. Я в жизни не позволю ему клеветать на моих друзей. И он прекрасно посвящён в эту деталь. Он не посмеет плести интриги за моей спиной.       — Это только ты так думаешь, — выплёвывает Лёва.       — Превосходно, значит, я слепая дура, — Соня направляется к выходу, — Поговорим, когда перебесишься.       — Сонеч...       Окончания её имени тонет в грохоте захлопнувшейся двери. Оказывается, это приятно. То-то Юсупов постоянно сбегает подобным образом!       Злость перекрывает собой усталость. София пускается по коридору вперёд, сгорая от бешенства и обиды. Гнев в последние дни тоже случается с ней часто. То ли эмоциям тесно внутри, то ли ей просто надоели все вокруг, начиная от Дружины и заканчивая грёбаным Левушкой с Юсуповым на пару. Грызутся, как псы на помойке, а разбираться всегда приходится ей! За-до-лба-ли.       Она выйдет замуж хоть за Сатану, если ей захочется! И плевать ей, что Соколов и Миша думают на этот счёт! Ещё больше ей наплевать на Феликса, который всё рьянее критикует её друзей. Она вообще периодически готова послать их всех к чёрту. Потому что сил её больше нет это слушать. Каждый день одно и то же, одно и то же...       Юсупов тебя испортил... Юсупов тебе не пара... Юсупов — чудовище... А потом уже от него: не общайся с теми, не смотри на вторых, не думай о третьих. Сколько можно, в конце концов? У неё не железное терпение!       Кипя от самых разных чувств, Соня заворачивает за угол.       И тут же отскакивает назад, едва не врезаясь в так же витающую в облаках Алину.       Их взгляды успевают пересечься всего на секунду, как Руневская уже обходит её стороной, пряча лицо за копной аккуратно уложенных, но всё ещё слегка пушащихся волос. Выглядит она... хорошо. В этой юбке, миленькой, тёмно-зелёной блузочке, красивых сапогах на низком каблуке...       — Подожди, — вырывается у Софии прежде, чем она успевает хоть что-то испытать.       Алина косит в её сторону мало что выражающий взгляд. Останавливается.       — Товарищ лейтенант.       Соню аж передёргивает от такого обращения. Вдруг выясняется, что погоны ещё как могут давить на плечи.       Руневская не любит военных. И неважно, что её муж — один из них! Ей не нравится само наличие милитаристского культа в их стране, не нравится «обязаловка», скучная форма, строгая иерархия. Её это угнетает, как призналась она однажды.       — Я... — Соня сглатывает, — Как ты? Мы давно не виделись.       — Лучше всех, — коротко отчитывается Алина, встряхнув головой. Впервые в ней замечается какое-то странное, даже жестокое безразличие. Она смотрит куда угодно, но не на старую подругу. Соня пытается отыскать в её чертах отражение собственных чувств, но натыкается на толстую каменную стену, изрядно её смущающую, — Я могу идти?       — Что за вопрос? Ты же не на ковре у начальника. Я просто думала, что мы могли бы поговорить или...       — Мне не о чем с тобой разговаривать.       Руневская почти возобновляет шаг, как София окликает её снова:       — Алина.       — Что ещё?       Как беседовать с человеком, который не спешит идти на контакт? Соню вдруг пронзает смутное чувство дежавю. Как будто это всё уже случалось... Но с кем?       «С Феликсом, — понимает она, — Я молчала, а он просил. Только вот степени наших поступков несоизмеримы. Я не предавала Алину. Вернее, не так уж и сильно... Я виновата перед ней. Но не настолько, чтобы на меня смотрели, как на пустое место!».       — Я хотела извиниться за то собрание, — Соня переступает с ноги на ногу. Господи, да она ни с одним мужчиной не чувствовала столько неловкости за раз! — Я знаю, что нужно было раньше, но...       — Верно. Нужно было раньше, — голос Алины звучит мягко, но пусто, как подушка, из которой за секунду вылетел весь нежный лебяжий пух. Она внезапно кажется Софии до одури родной и нужной. Внутри всё ещё горчит после Лёвы, и ей так необходимо хоть от кого-нибудь услышать искренние, добрые поздравления с предстоящей свадьбой!       — Прости, — Соня с надеждой заглядывает Алине в глаза, — Но ведь ещё не слишком поздно, правда же? Мы могли бы всё обсудить. Я скоро выйду замуж. Хочешь быть моей подружкой?       Руневская вскидывает брови.       — Надо же. Поздравляю.       Ужасно. Даже хуже, чем Лёва и Миша вместе взятые.       — Но я вынуждена ответить отказом. У меня нет времени. А знаешь почему? — она склоняет голову в бок, — Потому что ты перебила четырнадцать вампиров, и один из них — вот незадача, — вдруг оказался безвиннее младенца. У него-то со временем теперь точно проблем нет!       — Мне жаль, — Соня делает порывистый шаг вперёд, — Я ошиблась.       — Я заметила.       — Но я немедля всё исправлю. Я найду настоящего убийцу...       — Спасибо, но в твоей помощи я больше не нуждаюсь. Хватило.       — Ты не можешь просто взять и обвинить меня одну. Твой муж так же в этом замешан. Кроме того, эта рыжая девица из Старцевых...       — Она ребёнок, — не хватает только любовного «мой», — У неё убили отца. Думаю, ваш Господь достаточно её покарал. А Саша... — пауза, — Он, если ты не в курсе, за последние месяцы освободил из участков столько народу, что хватит на искупление любого греха. Ты можешь похвастаться тем же?       Я ничем не могу похвастаться.       Удивительно, как тяжело Софии даётся это простое осознание. А ведь ей и в самом деле нечем крыть Алинину карту. Она пила и целовалась всю осень напролёт, не помня и не зная ничего, кроме жарких княжеских рук. Она долго, мучительно, исступлённо стонала под Феликсом или на нём в собственном кабинете в военной части, она кутила безбожно и громко, блистала с ним на пару в высшем свете и тратила десятки часов на занятия, к которым прежде бы даже не притронулась.       Соня знала, что по всей России людей арестовывают толпами. Просто ей было... всё равно.       — Не могу. Но я готова загладить свою вину любым способом.       — Любым?       — Да, — стремительно соглашается, уповая на прощение. Сердце пропускает удар и сжимается до размеров грецкого ореха.       — Тогда оставь меня в покое.       Сжимается и лопается.       По-видимому, Алине не внушает доверия Сонин истерзанный жалкий вид. Она одаривает её взглядом, полным натужного отвлечённого сочувствия. Что-то дрогает в её лице и тут же уходит, сменяясь прежней маской.       По крайней мере, София молится на то, чтобы это была маска.       — Извини, я действительно очень спешу, — Руневская резко разворачивается на каблуках, — Увидимся позже.       Позже — это никогда?..       Нет, конечно, никто не избавит их от вынужденных встреч. Но что-то подсказывает Соне, что Алина больше не посмотрит на неё с прошлой своей теплотой. Такой смертельной обиды ей знать ещё не доводилось! Становится очень неприятно и пресно на душе, снова о себе даёт знать головная боль. А Руневская буквально сбегает, и Соня ничего не может сделать, чтобы её остановить.       Она — не Юсупов.       София не станет навязываться, будучи неприученной к такому. Она без проблем может отбросить гордость прочь, но какой смысл, если Алина сама не желает примирения? Она иногда бывает ранимой — не чета стальному Сониному сплаву. Она обижается глубже и прощает тяжелее. Именно поэтому в мужьях у неё почти всегда бесконфликтный Саша, готовый идти на уступки. Другого Алина бы поедом съела. Да что там поедом, другого она бы и не вытерпела рядом с собой!       Ибо самоуважением она, в отличие от разочаровавшейся в себе Софии, не обделена.       «Блеск. К концу дня у меня никого, кроме Юсупова, не останется. И поделом мне. Сама виновата. Даже с Лёвой, наверное, стоило быть чуточку мягче. Он ведь не со зла».       Конечно, бесит. Но основной порыв гнева сходит на нет сразу, как в воздухе не остаётся ничего, кроме сладкого запаха Алининых духов.       «Я всё-таки погорячилась. Не выспалась, вот и злюсь почём зря. Следует вернуться к Лёве. Потому что я натуральным образом сойду с ума, если ещё и он будет на меня обижаться».       Убитая вконец, Соня плетётся обратно. В этот раз дорога занимает у неё больше времени, потому что она сомневается, стоит ли игра свеч. Но как только рука толкает знакомую дверь, понимает: стоит.       — Я ещё не перебесился, — цедит Лёва, замечая её в проёме. Сидит за столом, что-то яростно черкая в документах.       — Зато перебесилась я, — Соня вскидывает подбородок, едва ли не насильно заставляя себя пропитаться смелостью, — Извини, я вспылила.       — Какая честь.       — Перестань, я сейчас опять уйду.       Соколов с неохотой перестаёт. Вздохнув, он отодвигает кресло от стола, взглядом предлагая вернуться ей на место. София вновь оказывается на мягком диване. Из окна, которое Лёва успел открыть, приятно тянет утренним морозцем.       — Я не отказываюсь от своих обвинений.       — Я приму их к сведению, — дипломатично произносит Соня. Соколов ни в чём её не убедил, но разгонять эту тему дальше ей не хочется, — Я понаблюдаю за Феликсом, идёт? Если замечу что-то неладное, то сразу же сообщу.       Ей кажется, что у неё язык отсохнет из-за вранья. Никому и ничего она сообщать не собирается. Юсупов — это её зона ответственности. Даже Лёве в неё нельзя. Он слишком ревностно относится к их проверенной годами и невзгодами дружбе, — и от того выживает из неё всех остальных. А Соня чересчур привязалась к Феликсу. Она не готова его отдавать.       — Свежо предание, да верится с трудом, — Соколов возвращается к бумагам. Грохает печатью, — Делай, что хочешь. Хоть чёрта лысого себе в мужья бери. Только учти, что я предупреждал. Не прибегай потом ко мне плакаться.       — Я приду, ты же знаешь, — она вслепую находит пальцами цепочку на шее. Её всегда успокаивает незримое Анютино присутствие, — А ты будешь меня впускать до тех пор, пока один из нас не умрёт.       Лёва стреляет в неё глазами. Кустистые брови над ними нависают ниже, чем свинцовые облака над заснеженным Петербургом. Чистую, родниковую голубизну его взгляда не перекрывают даже сволочные годы.       И всё-таки он старый. Роскошные чёрные усы уже изрядно тронуты сединой, да и на висках всё скоро пойдёт белым. Соня не знает его точного возраста, потому что Соколов не любит говорить о прошлом, но он точно старше её родителей. Зачастую она привыкла этого не замечать. Лёва воспринимается ей как ровесник.       — Я пока подыхать не планирую, — фыркает он. Некоторая доброта его усмешки даёт ей понять, что он ставит хоть и не точку в их разговоре, но облегчающее жизнь многоточие. Соня не скрывает расслабленного вздоха.       — Придёшь на свадьбу?       — Будто у меня есть выбор.       — Ты прав, выбора у тебя нет. Мне наплевать, сколько будет гостей и будут ли они вообще. Но без тебя я не смогу.       — Я знаю, Сонечка, — он кивает. Расщедривается на любезное, — Я без тебя тоже.       Хоть кто-то... Лучше, чем совсем никто, правда же? Соня старается затолкать мысли об Алине как можно глубже, но выходит у неё так себе.       И она выкладывает Лёве всё, что тяжким грузом лежит у неё на душе.       Про Алину. Про Виктора. Про Мишу, который всё больше от неё отдаляется. Про кошмары, не дающие ей спать. Про алкоголь.       Очень, очень много про алкоголь.       Соколов почти не прерывает её. Просто тихо слушает, буравя взглядом столешницу перед собой. И этого достаточно. Софии не нужны советы, она и без них понимает, где и как не права. Ей лишь хочется, чтобы кто-то молчал рядом со знанием дела. Не надо жалости и наставлений. Не надо помощи. Ничего не надо, кроме присутствия живого, эмпатичного существа в одном с ней пространстве.       Лёве это даётся проще, чем Феликсу. Последний называет её дурой, а через минуту баюкает на руках, а Соколов только кусает губы и глотает слово за словом. Он не относится к ней, как к святыне, но и не умаляет её переживаний. Он принимает её за обычную женщину, наделённую как достоинствами, так и недостатками. А Соня очень ценит такое отношение к себе. На горках она и с Юсуповым может покататься.       Лёва дарит ей красивую, специально вырезанную для неё фигурку из дерева. Бурчит себе под нос, что сделал её, когда скучал на работе. Растроганная Соня прячет маленького, аккуратного волчонка в нагрудный карман, уже заранее предвкушая, как Феликс будет плеваться. Он умудрился обсмеять даже те Лёвины изделия, которые стоят у неё дома на полке. Видите ли, это бесполезные пылесборники. Странно слышать такое от человека, который трясётся над фарфоровыми чашками и безвкусными вазами.       Соня окончательно расслабляется. От того и неожиданным для неё оказывается визит Усачёва.       Он буквально врывается в кабинет, пренебрегая всякими приличиями. Взмокший и растрёпанный, беспрестанно поправляющий очки и чуть ли не задыхающийся, он хватается за дверной косяк и вскрикивает:       — Господи Боже, там такое... Караул! Представляете, Юсупов сцепился с Нечаевым! Вернее, Нечаев на него напал! Батюшки, крови-то сколько! В самом сердце Дружины, прямо у меня на глазах! Ни стыда, ни...       — Что? — у Софии вытягивается лицо.       — Морду вашему любовничку разукрасили, вот что! Лев Андреевич, это форменное безобразие, которое необходимо немедленно пресечь. Следует вызвать Романова! Это его солдатик посмел наброситься на князя!       Соня и Лёва вылетают из кабинета одновременно. Она, чтобы убедиться, что Усачёв приукрашивает, Соколов, чтобы оценить масштаб проблемы. Дмитрий Иванович приспускает за ними, борясь с отдышкой.       — В северном крыле... Второй этаж... Матерь Божья, куда ж вы так бежите...       София, перепрыгивая через ступени, стремительно спускается с лестницы. Чуть не налетев на дамочку из отдела по вопросам обращения, она извиняется на ходу.       До северного крыла рукой подать. Соня оказывается в нём гораздо быстрее своих спутников. Стоит только завернуть за угол, как в глаза ей бросается интереснейшая картина, центральными героями которой выступают Юсупов и — кто бы мог подумать! — Руневский. Второй выглядит прилично, если не считать слегка сбившегося галстука. А вот первый...       Соня едва успевает затормозить перед Феликсом. Она стремительно хватается за мужскую руку, прощупывает ладонь, вглядывается в лицо, алое от множества кровоподтёков. Сука.       «Я сейчас его точно убью».       — Где-то болит, мой хороший?       Да, именно так.       Феликс послушно позволяет обсмотреть себя на наличие повреждений. К счастью, регенерация уже подошла к концу, и ничего, кроме остатков крови, на нём нет. Он бледноват, но в целом жив, здоров и невредим.       — Всё болит, — плаксиво вздыхает он, давя на жалость.       — Не болтай, — Соня рукавом кителя стирает бордовый развод с его щеки. Юсупов нежно перехватывает её запястье, прося продолжить дальше. И она продолжает, прочёсывая пальцами спутанные красные пряди, — Ты что тут устроил? Совсем дурак?       — Это не я.       — Не он, — подтверждает Руневский.       — То есть, Нечаев в самом деле на него набросился? — скептически интересуется подоспевший Лёва, — И Юсупов даже не сам напросился на кулак?       — Они словом перемолвиться не успели.       Чудны твои дела, Господи.       — От тебя одни проблемы, — шепчет Соня так, чтобы слышать её мог только Феликс, — Это из-за Николаши?       — Да.       — Мне ждать ещё неприятностей?       — Не думаю. Романов явно не в курсе выходки своего любовничка. Будет лучше, если мы замнём эту ситуацию.       И это говорит Юсупов, которому для скандала не нужен даже повод? Сомнительно, конечно…       — И чем вы так прогневали Руслана Вадимовича? — Лёва подходит ближе. Софии становится дурно каждый раз при виде этих двоих в одном помещение.       — Без понятия. Наверное, у него просто приключился плохой день. А я попал под горячую руку… — по Феликсу плачет сцена, что очевидно каждому из присутствующих. Соколов даже не пытается сделать вид, что верит ему, — Мне повезло, что Александр Константинович был рядом. Если бы не он…       — Спасибо, — Соня обрывает его словоизлияние на корню, переводя взгляд на Руневского, — И простите за Феликса. Мы постараемся, чтобы впредь вам не пришлось оказываться рядом с ним в таких ситуациях. Правда же, солнышко?       — Клянусь.       Александр махает рукой, как бы говоря, что ничего страшного не произошло. Зато Лёва явно готов возмущаться один за всех. Предчувствуя возможный конфликт, Соня спешит увести Юсупова подальше от него.       — Это просто свинство с твоей стороны, — она принимается отчитывать его, как только они заворачивают за угол, — Подраться с генерал-майором в Мариинском дворце… Нарочно не придумаешь!       Феликс послушно выслушивает лекцию длиной в три коридора и один лестничный пролёт. Нащупав в кармане ключи, Соня открывает кабинет. Юсупов, прошмыгнув мимо неё, занимает своё любимое кресло за столом.       — Это вышло совершенно случайно, — оправдывается он, — Справедливости ради, этого бы и не произошло, если бы мне не пришлось шантажировать Романова ради тебя.       — Спасибо, что напомнил, — она бросает ключи на столешницу.       — Ты не можешь злиться на меня из-за этого!       — Я не злюсь. Просто надоело, что тебя ни на секунду нельзя оставить одного.       — Нельзя, — подтверждает Феликс, — И особенно меня нельзя оставлять сейчас. Будет мило, если ты проявишь хоть чуточку ласки к мужчине, который за тебя подрался. К прочему списку моих достижений я бы отнёс…       Слушать его в эту минуту ещё невыносимее обычного. Двинув собственное кресло, которое он так нагло занял, Соня седлает мужские, в миг напрягшиеся колени. Юсупов шикает, когда её язык слизывает манящую красную полосу с виска. От него беспощадно разит кровью. Пальцы тонут в липких от влаги кудрях, — кажется, его приложили головой об стену. Солоновато-сладкий, терпкий вкус его души едва не лишает Соню способности соображать.       — Ты голодна?       — Чуть-чуть. Я немного кусну, ладно?       — И я буду прощён?       — Да.       — Тогда кусай много, — хитро улыбнувшись, Феликс развязывает галстук, обнажая для неё шею, — Потому что я намерен сделать ещё уйму того, за что тебе придётся меня прощать.

***

      — Это тяжёлая потеря для нас всех.       — Не стесняйтесь обращаться ко мне за помощью.       — Ваш отец был прекрасным человеком.       Кадильница расплывается перед глазами, благовонный дым фимиама забивается в ноздри. К нему примешиваются ароматы ладана и свечного воска, что капает на ладонь. Маша яростно трёт руку, соскабливая с кожи липкое горячее месиво, — всё вспыхивает мерзким зудом и тупой болью, которая приносит ей какое-то извращённое удовольствие.       Она не помнит, как церковь превращается в кладбище. Вот Алина подхватывает её под локоть, чтобы никто из них не навернулся на льду, вот Руневский по привычке достаёт сигареты, а потом, смутившись обстановки, убирает их обратно в карман, вот крепко сколоченный гроб опускают на мёрзлую землю рядом со свежевырытой ямой...       Вот множество лиц вокруг, которые для Старцевой упрямо сливаются в одно. Папин друг неловко треплет её за щёку, а незнакомая беззубая старуха целует её вонючей пастью в лоб, шепелявя еле слышно, что «Васютка своё отгулял». Дмитрий Усачёв важным гусём подбирается к Марии со спины и, поправляя очки, разражается длинной, никому не нужной, но, безусловно, весьма талантливой тирадой. Маша кивает в такт его словам и сама не замечает, как перед ней возникает следующий сочувствующий. От холода, запаха твёрдой разбуженной земли и ветра у неё кружится голова.       Тошнит. Тянет где-то в животе туго, больно и продолжительно. Поднимается выше, чтобы растерзать горло, а затем снова падает вниз. Маша доверительно прижимается к тёплому Алиному боку, не слишком тактично избегая объятий очередного человека, спешащего её пожалеть.       Старцева была бы рада, если бы вообще никто не пришёл. Не нужны ей эти люди! Она не знает и добрую половину из них. Редкие соседи из Ворзогор разбавляют толпу по-настоящему скорбными лицами, но никто из них не подходит конкретно к Маше.       Пре-да-тель-ни-ца.       Вот кто она для них.       Она сдала своего жениха, оклеветала Виктора, свела в могилу отца. Кажется, список её грехов превышает количество прожитых лет. Она поцеловала кнут Дружины, как будто бы позабыв о том, что её семью им стегали с незапамятных времён. Её земляки не прощают измен. В данный момент Машу спасает только протекция Руневских.       Она затягивает платок на шее до предела, безучастно наблюдая за тем, как гроб опускают в могилу. Тихие голоса людей действуют ей на нервы, а чей-то протяжный всхлип и вовсе вызывает у Маши желание перегрызть глотку этому громкоголосому певуну. Будто бы кому-то есть дело до покойника! Количество пришедших обуславливается исключительно тем, что смерть Василия Ильича стала первой за долгие месяцы. Всем любопытно и страшно.       Пожевав обветренные губы, Маша бросает ком земли на лаковый гроб. За ней, как по команде, следуют и остальные. Старцева отступает назад, освобождая им место, и этим сразу же спешит воспользоваться новая партия соболезнующих. Среди них, к слабому удивлению Марии, оказывается София Володаровна в компании Юсупова.       Поправляя сбитый ветром чёрный платок, она встаёт прямо перед Машей, усиленно игнорируя раздражение, отразившееся на лице Алины. Феликс чуть кивает знакомым вампирам, но на слова не расщедривается, позволяя Софии говорить за них двоих:       — Примите наши глубочайшие соболезнования. Я едва знала вашего отца, но не могу не отметить его верности семье и собственным убеждениям. Это заслуживает уважения.       «Верности? Папа вряд ли бы верен хоть кому-то, кроме мамы! Остальные не сдались ему и задаром. Даже я».       — Большое спасибо, — глухо отзывается Старцева, — Ваши слова много для меня значат.       «Подавитесь ими».       Чудовищный оксюморон — слушать соболезнования от этих двух и знать, что они сами в последние два дня только и делают, что получают одни поздравления. Ещё бы, не каждый день узнаётся, что любимая подружка Льва Соколова выходит замуж за печально известного князя.       Они определённо друг друга стоят. Женщина в роскошной соболиной шубе и высокий, хорошо сложенный мужчина рядом с ней, плевать хотевший на чужую скорбь. Что она, что он выглядят так, будто сразу после похорон их ожидает масштабный бал. Её черты тронуты косметикой, да и князь явно не от природы блистает такой белоснежной и ровной кожей. Он держит свою новоиспечённую невесту за локоть, равнодушно зевая и без интереса глазея по сторонам. Соня добавляет ещё пару слов приличия ради и уходит с ним восвояси, напоследок одарив Алину таким взглядом, что даже у Маши чуть не разрывается сердце.       Ей, в общем-то, не слишком жалко Софию. Она испытывает по отношению к ней скорее страх, чем что-то другое. Да и прочие вампиры поглядывают на неё с опаской. Мало кто понимает, каким образом ей удалось избежать наказания за убийство Виктора, но одно всем известно точно: это зверь, а не женщина. Удивительно, но Алина такого мнения не придерживается. Её чувства колеблются от презрения до преданности, и всё-таки все в семье знают, что она готова лезть на стену от тоски. Сонино имя в доме под строжайшим запретом. Алина ничего не говорит Руневскому по поводу того, что он продолжает работать с Соней, но заводить об этом речь ему не то чтобы разрешено. Алина предпочитает делать вид, что никакой такой Софии в этом мире в принципе не существует.       Маша уважает эту её причуду хотя бы потому, что она изначально не была в восторге от Сони. Старцева благодарна этой женщине за то, что она помогла отцу избежать казни, но на этом всё. Тем более, она старалась не ради справедливости, а лично для Руневских. Не будь их, она бы убила Василия Ильича куда быстрее караморовцев.       Как ни крути, Машиной симпатии она не заслужила.       Среди присутствующих оказывается даже Соколов, снизошедший с высокого кресла до простых смертных. Он перебрасывается с Софией парой слов, а потом, выцепив из толпы Мишу, тащит его за собой. У Старцевой душа в пятки уходит, когда сам министр вырастает перед ней горой.       Он походит скорее на разбойника с большой дороги, чем на политика, из-за своих лихо закрученных усов и широких плеч. Да и Михаил вне работы не рядится в классические костюмы и не позорится неправильно завязанными галстуками. Поджарый, как охотничий пёс, и высокий для смешного Машиного роста, он кажется ей угрозой на первый взгляд, но его спокойное и доброе лицо мигом разрушает это впечатление.       — Мои соболезнования, — он оказывается в стократ лаконичнее остальных.       Соколов выступает вперёд, пожимая руку Руневскому и коротко кивая Алине. Она отвечает на его приветствие с явной неохотой. Лев Андреевич ассоциируется у неё исключительно с Соней.       — Мы скорбим вместе с вами, — он общается к Маше, — Вы с достоинством переживаете эту нелёгкую утрату.       — Вы очень внимательны, спасибо.       Вряд ли её отец хоть сколько-то его волнует. Так и к чему тогда этот нелепый фарс? Соколов может себе позволить не появляться в таких местах, но вот он, стоит и смотрит на дочь одного из самых ненавидимых вампиров и обращается к ней так ласково, будто бы она сделала хоть что-то для того, чтобы заслужить его внимание.       Машу смущает его заинтересованный взгляд. Неловко проморгавшись, она вжимает голову в плечи, позволяя волосам выскользнуть из-за ушей и закрыть ей добрую половину лица. Лев Андреевич сощуривает голубые глаза, словно бы чего-то от неё ожидая. К счастью, именно в этот момент Алина обращает внимание на время. Через час им всем следует быть на поминках. Соколов уходит, сославшись на занятость, а Миша теряется в толпе. Старцева шепчет на ухо Алине:       — Можно я чуть-чуть здесь задержусь?       — Сколько угодно, — руки в перчатках аккуратно возвращают на место рыжие пряди. Сегодня она гораздо добрее, чем за несколько дней до. Только её участие и заставляет Машу держаться, — Мы подождём тебя в машине.       — Хорошо.       Длинная чёрная вереница, из которой то тут, то там раздаются тихие голоса, медленно направляется к выходу с кладбища. Вся организация легла на плечи Руневских, за что Старцева им невероятно благодарна. Мало того, что она в принципе никогда не была на похоронах, так она ещё и не представляет, что нужно делать, чтобы всё нормально подготовить.       Влажный, и от того по-особенному колючий ветер пробирается прямиком под кожу. Проводив людей взглядом и неловко потоптавшись на месте, Маша всё-таки решается подойти ближе к могиле.

Старцев Василий Ильич.

17.03.1977 — 25.12.2022.

Земной путь краток, память вечна.

      Маша вдруг понимает, что его настоящий год рождения ей неизвестен. Едва ли он сильно старше Алины, но сам факт того, что она понятия не имеет, когда и где её отец появился на свет невероятно её трогает. Прежде Старцеву не заботили такие мелочи. Экая странность — девятнадцать лет прожить с человеком под одной крышей, но при этом почти ничего о нём не знать.       Даже о матушке она осведомлена подробнее. Единственная девочка в семье, любимица двух братьев, один из которых приходился ей близнецом, баловница и упрямица, разбившая не одно мужское сердце. По словам Таши, родители в ней души не чаяли. Если Мария о чём и жалеет, так только о том, что ей не довелось узнать никого из них. Ни бабушку с дедушкой, ни дядьёв, ни даже их детей. Все умерли задолго до её рождения, — кого-то забрала война, кто-то родился человеком, а дядя Олежа, к примеру, и вовсе докурился до такой степени, что сгорел заживо в своей постели.       Их всегда было трое: Маша, её отец и Наталья Павловна, преданная мёртвой Ольге и её семье до глубины души. Не было ни семейных празднеств, ни подарков, которые дальние родственники могли бы послать им на Рождество или Новый Год. Лишь одинокий ребёнок в большом пустом доме и леса, обступившие это неуютное пристанище со всех сторон. Маша совсем-совсем не скучает по Ворзогорам.       Но она отдала бы половину жизни за возможность вернуться туда хотя бы на минутку и увидеть отца живым.       Старцева с самого утра не проронила ни слезинки. Вчера рыдала, несколько дней назад — тоже. А сегодня не получается. Может, устала. Или ей просто-напросто не хотелось казаться сопливой мямлей перед целой толпой. А сейчас слёзы сами не хотят идти.       Папа не стал бы плакать. И её бы пристыдил, если бы увидел, как она по нему убивается. Маша только и делала, что разочаровывала его всю жизнь, так пусть он хотя бы напоследок порадуется. Уж такую малость он точно заслужил.       «Я теперь совсем сирота. Даже люди не лишаются родителей так рано, а я, будучи вампиром, к девятнадцати годам умудрилась остаться вообще без всех. Должно быть, я проклята, раз этот хвалёный Бог не стремится протянуть мне своей руки».       Вот бы Таша была жива... Дружина не исключает такой возможности, да и Алина пытается настроить Машу на лучший исход, но что-то ей подсказывает, что всё это ложь. Наталья не может быть в порядке, когда её кровью украсили стену над папиным трупом. Как бы Старцевой не хотелось верить в то, что Таша жива, всё указывает на обратное. Она не из тех, кто будет обнадёживаться зазря. Стоит заранее осознать, что свою старую няньку она больше никогда не увидит. Чтобы потом не так больно было.       Маша щёлкает зажигалкой, закрываясь рукой от ветра, и уже хорошо знакомая горечь мигом согревает ей душу. Алина курит сигареты полегче, но Старцева не во всём старается ей соответствовать. Она бы сейчас даже не отказалась от сигар Свечникова. Вот где настоящий огонь.       — Надеюсь, ты меня видишь, — Старцева обращается к кованому кресту. Немного поразмыслив, занимает новенькую лавочку рядом с могилой, — Замуж не вышла, дом бросила, курить начала... А знаешь, что ещё? Я учиться пойду. Ты всегда был против, но теперь мне никто не указ. Стану актрисой. Мама тоже об этом мечтала, ты знал? Мне Таша рассказывала. Оказывается, у мамы в юности был замечательный друг, с которым они вместе ходили по театрам. Он её познакомил с... Не помню, но там кто-то очень известный и талантливый. Вот она и заболела сценой. А ей сказали, что это глупость, недостойная аристократки. И в итоге мама никем не стала. Ты желал для меня такой же судьбы?       Могила ожидаемо молчит. Маша делает глубокую затяжку, нахохливаясь под порывом ветра. Сердце глухо, тоскливо вскипает в замёрзшей груди и тут же замирает от нового укола боли. Становится неуютно.       Как глупо: разговаривать с мёртвым. Какой в этом толк, если отец больше никогда ей не ответит? Старцева совсем не любила говорить с ним при жизни, а тут ей вдруг хочется прошептать ему: папа, я без ума и памяти привязалась к семье, которая работает на Дружину, папа, я обожаю ненавистный тебе Петербург и хочу остаться в нём навсегда, хочу забыть, что ещё недавно на свете существовали такие пустые глаза, как у тебя.       Хочу не быть уязвимой.       Значит, это так выглядит рубеж отрезка? Или следует прийти к балансу? Теперь Мария живёт где-то между рёбрами реальности, на островке амёбного затуплённого состояния, из которого она не может выйти из-за недостатка смелости. У Алины бы получилось. Если и существует в мире женщина, на которую Старцева предпочла бы быть похожей, то это именно Руневская.       Но её едва ли можно назвать неуязвимой. Напротив, Алина размахивает своими чувствами налево и направо, не заботясь о том, что с ними станется в итоге. Маша боится её резкой безусловной открытости и обнажённого сердца, которую будто бы само просится под нож. Алина здорово поплатилась за отсутствие брони, когда София выставила её сущей идиоткой на глазах всей Дружины. Старцева не то что бы не простила, — она бы начала мстить. А Алина закрыла глаза и вычеркнула из своей жизни и Соню, и всё, что с ней связано.       Может, это и стало лучшей карой для её когда-то подруги. Но какой в этом смысл? Алине было от этого так же больно, как и Софии. В итоге, все в дураках, всем по костяшке на скатерти, все понесут на себе груз вины.       Баланс для человека губительнее края.       Тихий хруст снега разрушает собой гнетущую тишину. Маша косит взгляд в бок и нервно сглатывает, замечая низенькую светловолосую девушку на несколько лет младше неё самой.       Юля.       Старцева знала, что семья её бывшего жениха прибыла на похороны в полном составе. Ей даже довелось переброситься с его мачехой парочкой ласковых слов. Лидия Александровна — единственная из Муравьёвых, не мечтающая о скорой Машиной кончине. Зато Олег Матвеевич и их девочки, когда-то бывшие Старцевой подругами, спят и видят, как с ней приключаются разного рода напасти.       И она не то чтобы может их за это винить.       — Здравствуй, — Юля подбирается ближе. Остроносая, гибкая, очень бледная девочка пятнадцати лет, которую прежде Маша почитала чуть ли не за сестру. Где же Ирина? Должно быть, держится подле отца, как обычно, побаиваясь людей вокруг, — Почему ты всё ещё здесь?       — Потому что хочу, — Старцева перекатывает сигарету в зубах, — Тебе какое дело?       — В сущности, никакого, — Юля скрещивает руки на груди, — Просто мама за тебя переживает. Вот я и подумала... — она прокашливается, пряча пальцы в рукавах хорошенькой шубки, — Послушай, мне в любом случае жаль. Ты же знаешь, мы с Иришей любили твоего отца. Я постеснялась подойти при всех, но раз представился случай...       Маша скрывает недоумение за нелепо гротескным смешком. Несколько месяцев назад Юля была готова лицо ей в кровь разодрать за старшего брата. Глеб не слишком жаловал сестёр, да и они привыкли держаться от него вдалеке, но всё-таки он был частью их семьи. Родная, пусть и только на половину, кровь высоко ценится в вампирских кругах. Так зачем Юля сотрясает воздух никому не нужными словами? Переживает за мать, которая всегда питала к Маше особую слабость?       — Благодарю, — отчеканивает Старцева, устремляя взгляд к горизонту. Господи, просто уйди... Не могу. Не хочу. Сты-дно.       Но Юля не торопится. Потоптавшись на месте, она вдруг спрашивает:       — Домой не планируешь возвращаться?       — Я дома, — получается негромко, но твёрдо, — С теми, кто меня любит.       — Ты про эту красивую женщину, что была рядом с тобой? Алина Руневская, верно?       — Верно.       — Жена начальника отдела внутренних расследований, — резюмирует Юля, — Того мужчины, который чуть не погубил нас всех. Такие, значит, у тебя теперь друзья? Или они держат тебя в качестве экзотического питомца?       Маша вспыхивает недобрым огнём, ненароком стряхивая пепел на рукав. Шикнув, она бросает сигарету прямо на землю и резко выдаёт:       — Тебе-то откуда знать, в качестве кого они меня держат?       — Я просто высказала своё предположение, — непосредственно отвечает Юля. В её голосе столько презрения и плохо скрытой ненависти, что становится ясно: Старцеву не простили и прощать не собираются. Поделом, наверное. Она сама понимает, что не заслужила. Только вот извиняться она точно не планирует. Марии жаль всю их семью, но будь она проклята, если ей хоть сколько-то жаль Глеба. Он был террористом. И отец ещё хотел её под него подложить! Ну уж нет, не надо ей такого счастья. Лучше прослыть крысой, чем терпеть в мужьях убийцу.       — Засунь себе свои предположения в...       — Приятно слышать, что ты по-прежнему остаёшься невоспитанной грубиянкой, — Юля поджимает тонкие губы, — Хоть это Петербург из тебя не вытравил. Зато во всём остальном ты теперь копия здешних вампиров. Такая же... — брови на секунду жалостливо сходятся у переносицы, что оскорбляет Старцеву даже больше издёвок. Легче выгнать скорбь из души на пару со злобой, чем быть жертвой презренного милосердия. Юля никогда не отличалась задиристостью, напротив, она всегда была дружелюбной, светлой и даже в какой-то степени всепрощающей девочкой. Только вот для Маши у неё не осталось подобных чувств на сердце. Только желчь, — Такая же стерва. Погубила своего отца и бедную Ташу, испортила репутацию моей семье и, что страшнее всего, сжила со свету собственного жениха.       — Он меня даже не любил. С чего бы мне его жалеть?       — Дура ты, Маш. Брак не на любви строится, а на уважении. Как у моих родителей. Плохо им что ли без этих ваших чувств живётся?       — Даже не знаю, — Мария изображает задумчивость, — Могу предположить, что твоя мать не в восторге от того факта, что её муженёк доходился налево до такой степени, что притащил в дом своего беспородного щенка.       Юлю это задевает. Она наверняка уже успела услышать немало комментариев на счёт того, что её старший брат — бастард и полукровка, рождённый от человеческой женщины, но это не мешает ей разочаровываться в отце каждый раз, когда ей припоминают его любовные похождения. Старцева знает, что ни что на свете не заставит Юлю и Ирину отказаться от него, но вряд ли между ними не произошло прям совсем никакого разлада.       — По крайней мере, мой папа жив. А ты даже при здравствующем отце была никому не нужной сироткой. Пусть лучше в моей семье будут плохие люди, чем я буду вообще без семьи.       Малолетняя языкастая дрянь. Маша сжимает зубы до скрипа, ощущая скорее раздражение, чем боль. Будто бы её, как котёнка, тыкают носом в пол, да ещё и отчитывают сверху. Руки ужасно чешутся. Внутри всё горит от гнева, и без того мутная голова начинает кружиться ещё сильнее. От того Старцева и подпрыгивает на месте, когда мягкий мужской голос мячом ударяет ей в спину.       — Очень нехорошо говорить такие вещи девушке, которая пришла проститься с отцом.       Юля опешивает не меньше Марии. Кажется, никто во всём мире не сможет разобрать звука Мишиных шагов, если ему самому не захочется.       Какого чёрта он здесь забыл? Разве он не должен сейчас быть с Соколовым? Сконфузившись, Юля делает шаг назад. Судя по всему, вид взрослого человека — к тому же, такого серьёзного, — спускает её с небес на землю.       — Это наше личное с ней дело, — стоит поставить ей в плюс, трусихой она не никогда не была.       — Нет у меня с тобой никаких дел, — огрызается Старцева. По какой-то неведомой причине присутствие Михаила Владиславовича внушает ей доверие.       Он пробегается по Юле нечитаемым взглядом.       — Слышали? У сударыни нет с вами общих дел. Так что, думаю, вам стоит поспешить. Тем более, ваша семья собирается уезжать. Не заставляйте их ждать, Ирина Олеговна без вас сама не своя.       Упоминание старшей сестры заставляет Юлю забеспокоиться. Видимо, посчитав, что состояние любимой Ириши всё-таки важнее препирательств со Старцевой, она одаривает её и Мишу коротким кивком и спешно семенит в сторону выхода. Мария вздыхает с облегчением.       — Спасибо, — она обращает на Мишу взгляд, преисполненный искренней благодарности, — Вы как нельзя вовремя.       — Я шарф потерял, — пожав плечами, он оглядывается, — Не видели?       — Нет.       — Скверно. Пойду пои...       — Посидите немного со мной.       Миша чуть напрягается. Но отказывать юной девушке, которая, к тому же, сидит на могиле собственного отца, в его представлении является наивысшим проявлением невежества. Так что он безропотно занимает край лавки, скосив в сторону Маши сочувствующий взгляд.       — Вы как?       Банальная вежливость. Но она отвечает, как полагается:       — Могло быть и лучше.       — Мне жаль, что вы вынуждены...       — Не надо, — Старцева безумно мотает головой, — Вам не жаль. Вы даже не знали...       — Мне не нужно знать человека, чтобы скорбеть в день его смерти.       — Это глупая ложь, Михаил Владиславович. Я в такое уже не верю.       — Зато верю я.       И почему все говорят, что он похож на Софию Володаровну? Лицом — может быть, но чтобы внутренним миром... Он кажется куда честнее её. Красивущие цыганские глаза, но в них нет и доли её безразличия. Ровный нос, мужественная линия челюсти, покатые широкие плечи под кожаной, подбитой мехом курткой. Волосы, как всегда, торчат во все стороны, а на подбородке темнеет щетина. Беззастенчивое Машино разглядывание не укрывается от его внимания, но он вежливо оставляет при себе все свои домыслы, вместо этого произнося:       — Вы дрожите. Если замёрли, то давайте я провожу вас до Руневских.       — Вы много близких теряли? — она игнорирует его предложение.       — Достаточно, — очевидно, вопрос не приходится ему по душе.       — Семью?       — Да.       — Братьев?       — Нет.       — Сестёр?       — Сестру. Младшую.       — Что с ней стало?       Миша выдыхает облако морозного пара, оставляя ответ невысказанным. Старцева спохватывается.       — Извините. Мне не следует...       — Ничего страшного, Мария Васильевна, — напряжённо протягивает он, — Любопытство — не порок. Прошло уже много лет, так что вы не задели меня своими расспросами. И если вам легче, когда с вами говорят, то говорите, не стесняйтесь. Только не про сестру, пожалуйста.       «Дура. Это же надо было выставить себя перед ним такой бестактной».       — Про своего отца я тоже не хочу, — чуть ли не шёпотом сообщает она, — Можно я лучше что-нибудь отвлечённое спрошу?             — Спрашивайте.       — Как вы познакомились с Софией Володаровной? — срывается с Машиных губ внезапное, но такое интригующее лично для неё. Она слышала, что их свела война и служба, но ей бы хотелось узнать подробности.       — В армии. Хм... Вернее будет сказать, что это она была в армии. Я просто мимо проходил.       — Говорят, вы тогда были ребёнком.       — Чуть младше вас. Мне было шестнадцать.       Ничего себе заявление. Чуть младше вас... Маша уязвлёно поджимает губы.       — И как в таком юном возрасте вы оказались на войне?       — Случайность. Я удрал из дома ровно в тот момент, когда мои матушка и сестра собирались в эвакуацию. Послонялся бестолково по лесу, едва не угодил в волчий капкан, насобирал ягод. Только ими и питался три дня. А после я наткнулся на немчуру и был ими подстрелен. Наши ребята меня уже полумёртвым подобрали. Притащили в лазарет, а там... Само всё как-то завертелось. Был мужчина один, Иван Алексеевич. Вот он-то и свёл меня с Софией.       Старцева, поражённая интересным рассказом, округляет глаза.       На деле, конечно, всё было куда страшнее. Миша как сейчас помнит тот день, когда очнулся в незнакомом месте, но ничего, кроме темноты, не увидел. Зрения сбоило из-за того, что он, словив вражью пуль, обкололся шипами крыжовника. Был Ваня. Миша его полюбил с первой минуты, хотя понятия не имел, как тот выглядит. Он только знал, что напоминает этому мужчине его сына. На том и сошлись.       Соня появилась только тогда, когда Ваня буквально за руку приволок её в лазарет, чтобы похвастаться своим найдёнышем. Миша отличал их по запаху. Ваня пах спиртом, махоркой и терпким мужицким потом, София — кровью и душащей гланды полынью, которой она мыла волосы. Но для него, не имевшего больше ни семьи, ни дома, это хитросплетение ароматов стало родным. До одного момента он узнавал их только так. А потом повязку сняли. Миша проснулся, готовый тотчас же сорваться с места, чтобы отыскать людей, которые стали для него символом надежды. И обомлел, найдя Соню спящей подле своей постели.       Тогда она вовсе не показалась ему красавицей. Неровно обрезанные пряди пыльных чëрных волос падали тенями на впалые щëки. Под глазами залегли грязно-синие круги. Губы истрескались. Миша сразу обратил внимание на то, что форма из плохой ткани и что её не раз уже перешивали, чтобы она не висела на исхудавшем теле мешком. Как же он удивился, когда увидел погоны! Мало того, что женщина в армии, так ещё и при не самом плохом звании. Лейтенант, а вовсе не обычная рядовая, как он предполагал изначально.       Проснувшись, Соня не стала с ним церемониться. Низко склонившись над постелью, она распахнула рот, обнажая клыки и, пока он орал от страха, в двух словах объяснила, кто она такая:       — То, что я тебе предлагаю, вовсе никакой не дар, а своеобразное проклятие. Но Ваня выразил желание тебя обратить, и я готова выполнить его просьбу. Выбирай с умом, мальчик. Второй раз тебе никто не предложит, но, возможно, отказ спасёт тебя от вещей гораздо более страшных, чем смерть. И так, хочешь стать вампиром?       Он сказал «Да». Сначала, конечно, упал в обморок, но потом сумел, собравшись с силами, выразить вполне себе ясное желание. На деле всё оказалось не так радужно, как он представлял, но Миша ни о чём не жалеет. Наоборот, он не поддерживает Соню в том мнение, что вампиризм — это проклятие. Просто нужно смотреть с правильной стороны.       — Но что заставило вас так к ней привязаться? — Маша нарушает его единение с воспоминаниями очередным вопросом. Что за прилипчивая девчонка... Но славненькая, этого у неё не отнять.       — Привязанность — продукт времени. Война лишь ускоряет процесс.       — За что-то же вы зацепились.       — Хотите верьте, хотите нет, но все её качества пришлись мне по душе. Женщине смелее, искреннее и мягче я не встречал.       Что-то дрогает в девичьем лице. Сочтя это за неверие, Миша произносит:       — Есть очень показательная история. Если вас не смущает обстановка вокруг, я могу рассказать.       — Меня ничего не смущает.       «Охотно верю. Пожарище, а не девушка. Не уж то и правда в материнскую породу уродилась?».       — Поставки с середины войны стали нерегулярными, — начинает Миша. Спустя десятилетия его самого эта история пробирает чуть ли не до слёз, — А так как примерно с этого момента я и воевал, то никакого хорошего продовольствия мне в принципе не удалось застать. Мы почитали малое за подарок. Снимали одежду прямо с убитых товарищей. К плохому тоже привыкаешь. Идёшь — штаны от крови и пота будто стеклянными становятся. Мы с Софией Володаровной просто резали ткань, чтоб движения не стеснялись, да шагали вперёд. А у других там раны гниют. Вонь стоит на всю округу. Меня поначалу рвало, а потом перестало. Научился не замечать. Но самая страшная беда была с обувью, — Миша тупит взгляд куда-то в землю, взлохматив волосы, — Мы, мужчины, ещё более-менее справлялись. Спотыкались, если размер не подходил, а Соня за шкирку тащила нас обратно в строй. Она сама носила на себе новые сапожки, снятые с вражеского солдатика. Такие аккуратненькие — точно на девочку. Мы подумали: ну хочется нашей Сонечке пофорсить, что в этом такого? Но через несколько недель я обнаружил, что эти сапоги малы даже ей. Застал её вечером, а у неё ноги будто через мясорубку прокрутили. Представляете, до какого состояния вампирское тело нужно довести, чтобы был такой результат? Мы по двадцать километров в день могли пройти, а она ни разу не показала, что ей больно. Не хотела, чтобы я или кто-то другой мучился. Она всегда такой была. Мол, лучше перетерпеть, чем тревожить других.       Он ненадолго замолкает. Маша оказывается весьма внимательным слушателем, и ему даже нравится делиться с ней одной из самых важных частей своей жизни. Что-то подсказывает ему, что эта девица относится к его подруге далеко не лучшим образом. Так вот пусть узнает, какая Соня на самом деле.       — Потом мы дождались поставок. Никто не знал, что в стране давно нет хороших материалов, а производство работает на количество, а не на качество. Новые сапоги прослужили ей две недели. А после развалились буквально на ходу. Соня сжала зубы и сказала: «Ничего, будет снова бой — будет снова и обувь». Это в мирное время кажется мелочью, но тогда... Я обошëл весь лагерь. Отдал табак, единственные штаны без десятка заплаток и маленькую золотую иконку, которую подарила мне мать. Она просила никогда с ней не расставаться. А я не то чтобы прям верил... Соня — да. Она бы рассердилась. Но я не мог иначе. Пришëл к ней уже с новыми сапогами. Скажите, Мария Васильевна, — Миша порывисто подаëтся вперёд, — вы видели, чтобы кто-нибудь когда-нибудь плакал из-за пусть и хороших, но уже ношенных сапог? Вряд ли. А я видел и не хочу больше видеть никогда. Она рыдала, как ребёнок. Я даже не знал, что она умеет! Соня казалась мне всегда такой... холодной. Сильной, но пустой. А тут... Не приведи Господь вам узнать, как это страшно, — видеть страдания любимого человека, но не иметь возможности ему помочь.       Мария долго молчит, не отводя от него взгляда. Глаза у неё красивые, вдруг понимает Миша. Большие, с частым вкраплением зелёного и лапками тонких рыжеватых ресниц. Над чем же она так сосредоточенно размышляет? Уж не напугал ли он её часом? Не стоило, наверное, говорить про войну. Тем более, в таком месте, при таких обстоятельствах… Вот тебе и отвлёк.       Но вместо страха на её лице отражается нечто иное — Мише не удаётся идентифицировать это чувство, но что-то внутри подсказывает ему, что не так уж и сильно он нуждается в правде.       — Так вы её любите.       Она не спрашивает. А он не отрицает, не видя в этом особой нужды. Даже сама София посвящена в его «тайну». Они никогда об этом не говорили, но он подсознательно чувствует, что ей всё известно. Либо догадалась сама, либо проболтался Соколов. С него станется.       Раньше Миша стыдился этой любви. Но по прошествии стольких лет, которые ничего ему не дали, он перестал беспокоиться на этот счёт. Привязанность стала данностью.       — За что она вам всем нравится? — вдруг вскипает Старцева, — За то, что умеет строить из себя жертву?       — Не говорите так, — он хмурится.       — Почему нет, если это правда? Вы не подумайте, что я плохо к ней отношусь. Ни в коем разе, Михаил Владиславович! Я восхищаюсь Софией Володаровной, пусть и не знаю её почти. Просто нельзя отрицать, что она достаточно высокомерная особа.       — Это последнее качество, которым я бы мог её охарактеризовать.       — Я говорю, что вижу. А вижу я многое, пусть вы все и считаете меня глупым ребёнком. Столько разных ужасов я слышала про Феликса Юсупова… Где это всё? Он щенком за ней носится. Вы такой же. По-моему, она просто хорошо играет на мужских чувствах. Вас привлекает её недоступность.       Он едва не задыхается от праведного возмущения. Маша вовсе не старается его задеть, — просто говорит, что думает. Она на самом деле считает, что ничего, кроме Сониного умения набивать себе цену, его по-настоящему в ней не прельщает. Она умна, но не настолько, чтобы этим привлекать, да и эталонной красавицей её не назовёшь. Чего только стоит один её рост! Руки грубые, глаза волчьи, голос холодный и резкий. По крайней мере, так Маша оценивает Софию на первый взгляд. Но если призадуматься...       Зато Соня длинноногая, как лань. Мужчинам нравятся её формы, а её властность их заводит. У неё нежный овал лица, послушные волосы и очаровательные ямочки на щеках. И она вся такая сильная, гордая, серьёзная... Неудивительно, что Миша от неё без ума.       У Старцевой от зависти сводит скулы. Она, в отличие от Софии, не может похвастаться ни подтянутой фигурой, ни мягкими чертами. Она костлявая, нелепо рыжая и бледная, как поганка. И даже ростом не вышла! С какой стороны не посмотри, она не ровня взрослой женщине.       — Пусть каждый останется при своём мнение.       Обиделся, как пить дать. Миша поднимается, и Старцева вскакивает за ним следом.       — Я вас огорчила? — без тени раскаяния спрашивает она.       — Вы не тот человек, чьи слова смогут меня задеть, — он так упорно пытается казаться равнодушным, что Маше становится смешно, — Для этого мы слишком мало знакомы.       «Так давайте познакомимся поближе», — чуть не срывается с её языка. Но он рушит все её планы одной короткой фразой:       — Извините, мне пора.       Нет! Пусть Маша скалит зубы и насмешничает над его любовью, это совсем не означает, что она хочет остаться совсем без компании. Надгробное фото выжигает ей линии на спине, — может, от того она и чувствует себя не в состоянии здраво мыслить и поступать. Старцеву нестерпимо тянет к этому красивому мужчине, который поглядывает на неё с плохо скрываемым раздражением. Его тепло привлекает её гораздо больше холодных комьев земли на отцовской могиле. Развернувшаяся в груди дыра кровит и ноет, — Марии не терпится заполнить её хоть кем-нибудь стоящим. А Миша планирует сбежать!       Нечестно, что все женщины вокруг без проблем получают мужчин, которых хотят, а ей приходится из кожи вон лезть, чтобы на неё просто посмотрели. Что Виктор, что Глеб, — никто из них и не помнил об её существовании, пока она не появлялась перед ними. Первый и вовсе моментально её отверг, обозвав капризным ребёнком!       — Куда вам торопится?       — Мне правда надо идти.       Он разворачивается, готовясь осуществить своё намерение, но Старцева резко хватает его за руку. Она сама не понимает, чем руководствуется в данный момент. Миша удивлённо выгибает бровь.       — Что вы…       Она сокращает расстояние между ними и прежде, чем он успевает среагировать, самозабвенно впивается в его губы.       Мягкие, — отвлечённо решает она. Три секунды? Или целых десять? Неважно, потому что Миша обалдевает настолько, что забывает и оттолкнуть, и ответить. Обмирает зверем, пока она запускает язык в его рот, а потом вдруг вздрагивает, упираясь руками в узкие девичьи плечи. Старцева не ослабляет напора. Она влажно вздыхает ему в рот, надеясь, что её пылкости будет достаточно, чтобы компенсировать нехватку опыта. У Миши потрясающее тело, колючая щетина, приятные на ощупь волосы... Приходится тянуться на носках, чтобы достать до него. Господи, какая же Соня дура! Как можно было вместо него выбрать женоподобного Юсупова? Да будь у Марии такой воздыхатель, как Миша, она бы, не задумываясь, остановила свой выбор на нём!       Зато он на ней останавливаться не хочет. Миша уводит голову в сторону, разрывая поцелуй. Его перепуганные изумлённые глаза выбивают её из колеи, но это заставляет Старцеву ещё сильнее загореться к нему интересом.       — Вы что творите? — вместо крика получается шёпот. Он буквально отпрыгивает от неё. Оглядывается, будто бы боится, что кто-то мог их увидеть, но никаких свидетелей, кроме крестов и могил здесь нет. Такая обстановка вокруг заставляет его кожу побелеть       — Давайте переспим, — она сама не понимает, что говорит. Его реакция придаёт ей сил.       У Миши вытягивается лицо.       — Чего?       — Переспим, — повторяет Старцева, — Без обязательств.       — Вы что несёте, Мария Васильевна? Вам вообще сколько лет?       — Через месяц будет двадцать.       — Вы же дитя!       — Никакое я не дитя, — ощетинивается она, — Вполне себе взрослый возраст для того, чтобы попробовать...       — Так вы ещё и девственница? Тогда тем более нет, — он вытирает губы тыльной стороной ладони, взглянув на Машу едва ли не с ужасом, — Не стану я спать с девушкой, которая годится мне во внучки!       — А со старухой, значит, станете?       — Не смейте...       — Но это же правда! — взрывается она. От злости ей хочется топнуть ногой.       — Вы не в себе. Оно и понятно, такое горе… Но развеять его я явно не сумею. Не смейте меня о том и просить! — он встряхивает волосами. Он выглядит разозлённым, но не настолько, чтобы Маша испугалась, — Не знаю, что вы там себе напридумывали, но лучше найдите другую жертву. Я ничего хорошего вам дать не смогу.       — Но…       — Всего доброго.       Он натуральным образом сбегает, оставляя её одну. От злости на глаза просятся слёзы, и пусть Старцева знает, что виновата сама, пара капель всё равно срываются вниз, холодя и без того не шибко тёплые щёки. Одного взгляда на могилу ей хватает, чтобы разрыдаться ещё сильнее. Отвратительный день…       Случаются моменты, когда старое уже умерло, а новое ещё не родилось. Стоишь посреди жизни — не видишь ни дороги, ни смысла. Пробуешь идти — не идётся, ждёшь — всё обмирает. Провалилась или вызрела?       Будто бы не то и не другое, ведь почувствовать почву под ногами ей так и не удаётся.

***

      Петербург давно не знал таких масштабных, ярких и громких торжеств. Кажется, что весь город негласно решил встретиться именно в доме замминистра. Вампиры привычным образом перемешались с людьми. Вот визгу будет, если кто-то поймёт, что среди них как ни в чём не бывало расхаживает почти бессмертная хтонь! Но это что-то из разряда желтушной прессы. О таких глупостях никому не пристало рассуждать.       Соколов, пленённый одним из немногих приглашённых журналистов, без особого желания отвечает на вопросы, касающиеся политической обстановки внутри страны. Хозяин вечера, Дмитрий Иванович, держится рядом с ним, то и дело поправляя лацканы своего голубого пиджака. Зализанный, аки школяр, он сияет похлеще новенького рублика, с удовольствием уделяя внимание и начальнику, и подчинённым, и языкастому молодому репортёру. Несмотря на его несколько странноватый внешний вид, он не только не выделятся, но и даже как-то меркнет на фоне разномастно одетых гостей. В приглашение чёрным по белому было написано: костюмированный новогодний бал. По скромному мнению редких гостей, слово «Бал» неприлично употреблять по отношению к вечеру, больше походящему на Валтасаров пир. Василий Старцев убит, Наталья Павловна числится пропавшей без вести, Стенька гуляет, где ему вздумается, а Усачёв тут праздники устраивает! Безобразие да и только.       К сожалению или, наоборот, к счастью, большинство присутствующих всецело его поддерживают. Над людьми возвышается огромная ель, украшенная на порядок лучше даже самой изысканной из дам. Паркет блестит, столы, расставленные вдоль стен, полнятся от разного рода яств, многочисленные хрустальные люстры освещают пространство вокруг рассыпчатым нежным светом. По перилам и колоннам вьются живые растения, так приятные взглядам, которые успели загрустить от зимы. Может, Дмитрий Иванович и является редкостным дураком, но вкус у него определённо есть.       Алина не хотела ехать.       Нет, даже не так. Она была ужасно против того, чтобы Свечников брал их всех с собой. Но он упёрся, как баран, и сколько она не ругалась с ним, он продолжал наставить. Маша всецело его в этом поддержала, за что тут же была окрещена перебежчицей. Под гнётом её и Вариных аргументов Алине пришлось капитулировать. Саша же изначально отрёкся от всех этих споров, предпочтя сохранить предательский нейтралитет.       Он сильно задерживается на службе. Без него Алина хотела ехать ещё меньше, чем с ним, но Саша сказал, что прибудет непосредственно на само торжество. На том и порешили.       — Владимир Михайлович! — Усачёв, узрев их процессию, входящую в зал, срывается с места, бросая Соколова на произвол судьбы, — Как я счастлив, что вы пришли!       Свечников радует свет своим присутствием редко, но метко. Его знают и уважают все, и Дмитрий Иванович не является исключением. Он спешит пожать руку дорогому гостю и обслюнявить тонкими губами Алинины пальцы. У неё дёргается глаз.       — Чудесно выглядите.       — Благодарю, — она выдирает ладонь из его жёсткой костлявой хватки.       Маше он только кивает. Варя, липнущая к материнскому боку, усиленно молчит, пытаясь не назвать хозяина дома прозвищами, на которые Алина и Свечников распаляются дома. Дедушке очень не понравится, если она будет болтать такие дурные вещи в обществе. «Одно слово на языке, десять в уме», — вот какую науку ей преподают с самых ранних лет.       — Знаете, кого вы мне напоминаете? — Усачёв снимает очки и аккуратненько складывает их в нагрудный карман, пальцами помусолив стёкла.       — Понятия не имею, — Алина тоскливым взглядом провожает официанта, проплывающего мимо них. Интересно, слишком ли неприлично будет сразу же пойти к столу?.. У Дмитрия Ивановича всегда подают первоклассные стейки. Варюша наверняка голодна. Да и Маше не помешает перехватить кусочек, чтобы не пугать людей своей худобой.       — Жанну Д'арк.       Будь неладен Свечников, направо и налево сравнивающий Алину с Орлеанской девой! Она посылает ему многозначительный взгляд, а потом опускает глаза вниз, пытаясь понять, что же такого Усачёв умудрился увидеть. Обычное платье. Не самое новое, между прочим. Последний раз Алина надевала его почти девять лет назад, когда крестили Варю. А первый раз... Господа, она и не помнит.       Белый муслин скорее омывает тело нежной пеной, чем подчёркивает его изгибы. Выделяются лишь очертания груди в жёстком серебрящемся корсете и талии, стянутой поясом с металлическими застёжками. От себя Алина добавила не только его, но и простое на вид колье из белого золота и такие же браслеты. Саша назвал это искусством, Свечников — новомодным безвкусным кошмаром со средневековыми рыцарским элементами. Последнее мнение убедило Алину в том, что выглядит она потрясающе. Окончательно Владимир Михайлович расстроился, когда она подравняла волосы по плечи и увенчала голову обманчиво милой диадемой из белого золота и мелкого жемчуга, сплетающегося в лилии. Свечников от них чихает. И неважно, что они ненастоящие, ему просто нравится ворчать.       Видимо, именно лилии и заставляют Усачёва отождествлять её со святой Жанной. Алина на всякий случай спрашивает его об этом. Ответ более чем поражает:       — Жанне Д'арк часто присваивают белый цвет, так как он символизирует собой непорочность. Я считаю, что вы представляете эту мадмуазель в лучшие её годы. До того, как она стала нечестивой лживой ведьмой.       Только Дмитрий Иванович мог выдать подобную чушь с видом знатока. Маша закусывает губу, сдерживая смех, Свечников скептически поднимает брови, безмолвно стараясь намекнуть Усачёву о том, что такие слова вряд ли можно расценивать как комплимент.       — Вы считаете её ведьмой? — уточняет Алина.       — Это фигура речи, применимая по отношению ко всем женщинам, — без смущения отмахивается Дмитрий, — Не в обиду будет сказано, но у вас всех рано или поздно настаёт период, когда вы начинаете показывать свой характер. А уж хорошо это или плохо... Что ж, Бог всем вам судья.       — А если я не верю в Бога? — Маша не удерживается от лёгкой провокации. В последние дни она испускает даже больше яда, чем бывает обычно.       Только Алина знает, что за язвительными ухмылками и резкостью прячутся реки слёз. Саша порекомендовал Старцевой переждать бурю от греха подальше у них дома, но Маша редко выходит из комнаты, мало говорит и бесконечно много спит. Она не вспоминает отца. Вернее, делает вид, что не вспоминает. Стоит им с Алиной остаться вдвоём, как у девочки случаются нервные истерики. Свечников ужасно за неё переживает.       В конце концов, Маша — член семьи. Никому и в голову не приходит оспаривать этот факт. Она... своя.       Впрочем, Алина предпочитает относить Старцеву к списку собственных заслуг, а та с удовольствием выказывает ей ответную преданность. Всем и каждому теперь известно, что Руневская держит под своей протекцией дочь Василия Старцева, — их единственного и, увы, навсегда утерянного ключа. Пользы от Маши ровным счётом никакой, но зато она верная, неизменно очаровательная в своём хамстве и до ужаса хитрая. Стоит ей только раз прогуляться по Мариинскому дворцу, как Алина узнаёт всё и про всех. Достовернее любой газеты!       — Если не верите, то лучше промолчать, — хмурится Усачёв, — Некоторые мысли желательно держать при себе.       — Превосходный совет, — саркастично хвалит Свечников.       — Воспользуйтесь им, чтобы поддать нам пример, — добавляет Алина.       Дмитрий Иванович, смущённый такой реакцией, поджимает губы. Обращается к Варе, но и там не встречает дружелюбия. Девочка говорит неохотно и без интереса, с тоской поглядывая на компанию детей, которые играют у ёлки. Алина, игнорируя Усачёва, предлагает:       — Пойдёшь к ним?       Варя угрюмо мотает головой, а сама нет-нет, да косится в их сторону. Стесняется? Очень навряд ли, если учесть, как она любит трещать и хвастаться. Просто ей всегда неуютно среди ровесников. Алина давно наблюдает эту проблему, но все попытки искоренить её обычно ни к чему не приводят. Варя эгоистично зациклена только на своих интересах. Ей скучно со сверстниками, потому что они, в отличие от взрослых, не водят вокруг неё хороводы и не восхищаются каждым её талантом. Даже слепой всепрощающий Саша не испытывает особых восторгов от того, что его дочь настолько себе на уме.       Варя привыкла быть любимицей его и дедушки. И даже деталь в виде часто занятой матери не огорчает её слишком сильно, потому что она знает, что Алина обожает её так же крепко. Единственный ребёнок, залюбленный до безобразия! Неудивительно, что ей претит общество тех, кто не носится с ней, как с восьмым чудом света. Варюше подавай друзей дедушки, которые восторгаются каждым её шагом, тётю Соню, по определению не замечающую недостатков в детях, и Юсупова, которого она, к общему ужасу всей её семьи, избрала своим примером для подражания.       Но всё-таки нормальные детские желания ей не чужды. Пока Алина думает, как настоять на том, чтобы она приобщилась к ровесникам, Маша, поражающая всех своими тёплыми отношениями с Варей, берёт инициативу в свои руки.       — Хочешь, я пойду с тобой? Здесь ведь есть твои приятели?       — Они все глупые, — Варя, подражая матери, разглаживает складки на таком же белом платье.       — С кем же ты дружишь?       — С Милой Куракиной. Но её здесь нет, она уехала в Екатеринбург со старшим братом.       Свечников и Алина подавляют синхронный вздох. Знала бы Варя, что родители её единственной подруги были казнены осенью, а её брат был опозорен на весь Петербург! Ему только и оставалось, что забрать младшую сестру и сбежать из города с позором.       Такие истории сейчас распространены повсеместно. Караморовцы убили множество не самых положительных вампиров, а Дружина, вдохновлённая Софией, добила остатки поганцев. Хорошо это или плохо? Кто знает. Но теперь безотцовщина существует среди вампиров как факт. Кто-то потерял родителей, кто-то — детей. Дружине прощали ошибки на протяжении долгих месяцев, но Соня и, чего уж греха таить, Сашенька превратили и без того безрадостное положение в критическое.       Самое страшное, что давать заднюю уже поздно. Пресса скована цензурой по рукам и ногам, поэтому новости по старинке переходят из уст в уста. Об убитом Старцеве знает вся страна. Народное недовольство растёт, задержанных становится всё больше и больше. Мало кто понимает, где находится мозговой центр, распространяющий жестокую власть, но лично Алине всё чаще кажется, что ситуацию пустили на самотёк. Как сказал Саша: Inter arma enim silent leges.       Есть только грубый самосуд. Десятки людей были обвинены в сговоре с караморовцами. А так как за терроризм теперь не сажают, а официально казнят, то скоро множество безвинных повторят судьбу Виктора.       Ни Алина, ни Саша не смогли рассказать Варе, что стало с семьёй Куракиных. Она слишком мала для таких вестей.       Маше всё-таки удаётся её растормошить. Варя даже немного загорается энтузиазмом, захотев похвастаться перед всеми такой взрослой подругой, как Старцева. Они уходят. Алина и Свечников всеми правдами и неправдами открещиваются от компании Усачёва и пускаются в променад по залу, чтобы поприветствовать прочих знакомых.       Вампиры, которые ещё недавно смеялись Алине в лицо, теперь с прилежанием давят из себя улыбки. А ей противно на них смотреть, ей хочется, чтобы Саша поскорее приехал, и отпугнул своим грозным видом всех её нежданно-негаданно возникших друзей.       Они говорят, что всегда были на её стороне.       Они жмут ей руки, целуют фаланги, лебезят перед ней, как до этого лебезили перед Соней. Алина к собственному бесконечному ужасу вдруг оказывается в самом центре внимания, на которое она прежде и не рассчитывала. Возможно, в мечтах это смотрелось бы здорово, но на деле все эти люди не вызывают в ней ничего, кроме брезгливости.       Как быстро переобувается общество! Вчера они восторженно хлопали Сониным речам, а сегодня доверительно шепчут Алине на ухо: мы знали, что София Володаровна не права, мы верили вам, но не могли помочь, потому что боялись, что эта ужасная женщина казнить нас вместе с бедным Виктором. Поймите и не обессудьте!       Как легко жить, когда можно сбросить всю вину на другого человека. Непонятным образом в Дружине закрепилось мнение, что Лев Андреевич одним из первых раскритиковал Виктора, хотя все были на собрании и видели, как он зевал и считал мух на потолке. Алину тревожат смутные догадки на счёт этого всего. Не просто так Соколов сейчас получает. В этом безобразии чувствуется княжеский почерк.       Если Юсупов действительно причастен к тому, что на министра спустили всех собак, тогда он ещё большей придурок, чем можно было представить. Разве неясно, что Соня в любом случае будет осуждена людьми? Она не получила официального выговора, но их тесная связь с Соколовым не даёт ей скрыться от публичной ответственности. Виноват Лев Андреевич — виновата она.       Юсупов вряд ли мог предугадать такой вариант развития событий. Но если это всё-таки входило в его планы, то Алина не знает, что и думать. Князь затеял очень опасную игру.       Это понимают все. Только руки Феликса по-прежнему чисты, и никто не может ничего ему предъявить. Он занимается благотворительностью, не буянит в притонах, не растлевает всяких малолетних дур. В общем, ведёт себя как пай-мальчик. Только вот Алина почему-то совсем ему не верит.       Впрочем, возможно, у неё развилась паранойя. Как бы ей не хотелось выдумать для него грех посолиднее, она не может закрыть глаза на одну маленькую деталь: Юсупов их всех спас.       Он защитил Сашу от трибунала! Князь избавил его от необходимости оправдываться, хотя никто его об этом не просил. Он даже взамен потребовал один жалкий пустяк! Алину не радует, что Саша станет другом на свадьбе Феликса, но всё-таки это несоизмеримо маленькая плата за благополучие её мужа. На такое никто из них не надеялся.       Хоть раз в жизни он сделал для их семьи что-то хорошее и не содрал за это три шкуры. Может, Соня стала такой жестокой лишь потому, что Феликс украл её личину? Алина усмехается этой безрадостной глупой мысли, пока один из членов Думы обслюнявливает ей руку губами чуть ли не до локтя.       Она рыскает глаза по залу, но Саши всё ещё нет. Господи, да что ж такое? Хоть в Новый Год ему дадут отдохнуть? Он в последние дни света божьего не видит, пытаясь компенсировать своими трудами ошибку с Виктором. Похвально, конечно, но не сегодня.       Он ей сейчас очень нужен. Потому что только он один по-настоящему на её стороне. А все эти люди лгут и не краснеют, глядя ей прямо в глаза. Алина старается держать лицо, но выходит у неё плохо. Вот как, скажите на милость, заставить себя улыбнуться тому мужчине, который ещё неделю назад называл её «крикливой стервой»? Или как можно смеяться с женщинами, которые мысленно потешаются над её платьем?       Алине с ними скучно и непонятно. Если бы не Свечников, который полушёпотом комментирует всё и вся, она бы зачахла от тоски ещё на пороге. Они оба периодически находят глазами Варю. Кажется, дела у неё идут неплохо. Ещё бы, с такой нянькой! Маша никогда не нравится взрослым, зато дети обычно находят её занятной.       Людские голоса сливаются со звуками талантливой музыки. Алина, мурлыкая себя под нос мелодию скрипки, перехватывает со стола пару-тройку вкусностей. Какая чудесная прожарка у мяса! Кровавая сочность говядины, нотки приправ, нежная структура...       — Вы как с голодного края, — шипит себе под нос толсто напудренная, грудастая старуха. Если Алину не подводит память, это хорошая приятельница Юсупова. Аглая... Филипповна, кажется? Мать одного из членов Негласного комитета. Та ещё штучка. Руневская видела её пару раз от силы, но нельзя сказать, что они знакомы, — Перестаньте набивать себе рот, это неприлично.       — Неприлично туда заглядывать, — Руневская не остаётся в долгу.       Старушенцию явно обескураживает такой ответ. Свечников, стоящий в нескольких метрах, отвлекается от созерцания зала и разворачивается к ним лицом.       — Позвольте я... Надо же, Аглая! Какая встреча! Рад видеть вас в добром здравии!       — Свечников, — она кивает, — Сколько лет, сколько зим.       Господи, очередная его древняя знакомая, разговор с которой затянется на целую вечность. Осушив бокал с вином, Алина готовится ретироваться, как вдруг Владимир Михайлович пылко произносит:       — Прошу простить мою сноху. Она иногда бывает грубой.       — Вашу... сноху? — подведённые брови Аглаи взлетают вверх. Она возвращает к Руневской взгляд, — Так значит, вы та самая Алина Сергеевна.       Та самая... Какое чудо! Руневской даже хочется скривиться в притворном умиление и отсалютовать Аглае бокалом. Сейчас опять заведётся лживая шарманка: ах, какая вы умница-разумница, что не побоялись помочь Виктору!       — Я просто Алина Сергеевна. Не та самая.       — Она скромничает, — Владимир выдавливает из себя улыбку. Он редко с кем так разговаривает, значит, Аглая это явно не обычная мамаша большой шишки. Свечников подходит ближе. Касается женского локтя с намёком, в котором Алина читает: следите за речью и поменьше задирайтесь. А вот это уже интересно...       — Не сомневаюсь, — старуха неодобрительно морщится, — Молва о ней гремит.       Это новость. Не то чтобы сенсационная, но всё же.       — Надеюсь, обо мне говорят только хорошее.       — Вот уж вряд ли, — во влажной, тёмной впадине рта мелькает ряд желтоватых, но по-прежнему острых зубов, — Это же за вами сейчас бегает девица Феликса?       Откуда все вечно всё узнают? Вряд ли Соня стала бы направо и налево щебетать о том, что Алина поставила крест на их дружбе. Значит, у Аглаи другой источник информации. Юсупов? Скорее всего.       — Никто ни за кем не бегает, — отрезает Руневская.       — Ой ли?       — Между Алиной Сергеевной и Софией Володаровной произошло небольшое недопонимание, — Свечников почему-то считает нужным оправдываться. Алине не трудно сложить два и два.       Сын Аглаи работает с Юсуповым в Негласном комитете. А так как большинство его членов давно уже продались князю, можно не сомневаться, что и эта семейка у него куплена. Вот Владимир Михайлович и перестраховывается.       «Обожают» теперь Алину.       Но боятся — Соню, потому что Юсупов поддерживает связь с теми, кто в случае чего сможет постоять за его невесту. Вряд ли Аглая любит объективность больше его денег. Куда не плюнь, везде его вассалы.       От продолжения заведомо провальной беседы их всех спасает шёпот, пробежавшийся по толпе. Старуха вытягивает морщинистую шею и, всплеснув руками, сбегает, даже не удосужившись попрощаться. Алина прослеживает за ней удивлённым взгляд и тут же натыкается на Юсупова, который изволил только что прибыть.       — Охренеть, — машинально вырывается у неё.       — С языка сняли, — Свечников тут же кивает.       Феликс вырядился в длинный и, увы, действительно ему идущий греческий хитон чёрного цвета. Сверху накинут плащ на оттенок темнее с золотой застёжкой на плече, голова украшена кованным и наверняка весьма тяжёлым венком из чёрных роз, сердцевинами которым служат красные камни.       Интересный образ. Алина даже на носках привстаёт, чтобы получше всё рассмотреть. Мамочки, до чего же густо он накрасил и без того выразительные глаза! Где же Соня?       Рядом с ним, конечно же. И если внешний вид Юсупова мало кого удивляет по причине того, что меньшего никто и не ждал, то вот она изумляет своим нарядом всех.       На ней чёрно-красное платье в греческом стиле с драпировкой. Цветочный, чуть более лёгкий и изящный, чем у Юсупова, венок покоится на идеально уложенных волосах. Полупрозрачная ткань струится вниз по ногам, обнажая тонкие щиколотки. В целом, простора для воображения нет, — и чем выше поднимаешь взгляд, тем больше кажется, что платье призвано демонстрировать, а не скрывать. Вырез доходит почти до живота: блестят бронзой вульгарно открытые, но безусловно красивые, женственные груди. По рукам змеями бегут золотые браслеты, напоминающие собой растительные побеги. Краснотой сияют пальцы с нанизанными на них кольцами. Алые ткани, опоясывающие талию, поднимаясь выше, заканчиваются плетёнными бретелями. Полные, бордовые губы печатают след на ободке бокала, который Соня принимает из рук подбежавшего официанта. Громоздкие серьги в её ушах переливаются всеми оттенками крови.       — Кого они изображают? — ошарашенная Алина обращается к Свечникому.       — Предполагаю, что Аида и Персефону.       — Почему Юсупов не нарядился Нарциссом?       — Боюсь, он его уже перерос.       В иной ситуации можно было бы и посмеяться. Алина никогда не была поклонницей символизма, — это больше по Сашиной части, — но сейчас подробности древнегреческого мифа сами собой всплывают в её голове. Руневская знакома с ним исключительно благодаря мужу, — сама она бы в жизни не осилила ни строчки этой давно устаревшей белиберды.       Аид обманом увлёк Персефону в подземное царство. Он женил её на себе насильно, позволив юной девушке вкусить гранатовых зёрен. И только лишь неутомимая печаль Деметры вернула ей возможность выбираться обратно на поверхность на две трети года.       Персефона — богиня весны и плодородия, а так же царица подземного мира. Соня явно намеренно подчёркивает двойственные аспекты этой сущности,       Руневскую поражает не столько открытость наряда, сколько грубый диссонанс. Соня стала одеваться иначе с появлением Юсупова в своей жизни, но вот это всё — перебор даже для них. Хотя бы потому, что она ничего не носит, кроме бесцветной строгой классики! Даже на праздники она одевается как монашка! София не жалует украшений, не терпит выставленной напоказ груди и презирает красные оттенки, потому что они напоминают ей войну. Кроме того, она не имеет привычки хлестать алкоголь прилюдно. А тут не успела зайти, — и уже с бокалом!       Большая часть собравшихся косятся в сторону её и Юсупова с неодобрением. Но находятся и те, кто спешит их поприветствовать. Аглая пытается подобраться к ним первой, но её опережает Усачёв. Расплывшись в улыбке, он склоняется к Сониной руке. Когда выпрямляется, становится заметно, что каблуки сделали её на несколько сантиметров выше него.       Соколов кивает Софии. И... всё? Алина прищуривается, пытаясь понять, что изменилось в отношениях этих двоих. Неужели Лев Андреевич настолько брезгует Юсуповым, что не подойдёт к своей дорогой Сонечке?       Феликс не выражает особых чувств ни к кому из присутствующих. Он обращается к Усачёву с вопросом, и тот, серьёзно кивнув, махает рукой куда-то влево. Юсупов тянет Соню за собой, и Алина упускает их из виду.       Но она знает, куда они пошли. В соседнем зале некоторые члены Негласного комитета и особо важные дружинники играют в карты. Простым смертным туда вход заказан.       Свечникова звали. Он отказался лишь потому, что не захотел бросать Алину.       Становится всё невыносимее. Окончательно заскучав, она оглядывается, надеясь увидеть, что Саша уже пришёл, но его по-прежнему нигде не видно. Руневская закусывает внутреннюю сторону щеки и, убедившись, что Варя с Машей развлекаются во всю, негромко сообщает Свечникову:       — Я выйду подышать.       Он вольно махает рукой. Алина, стараясь избегать толпы, быстрым шагом направляется к двери, ведущей на балкон. Чудом она избегает общества тех, кто жаждет с ней пообщаться. Их масляные, горящие любопытством лица сразу дают ей понять, что в ближайшие несколько недель вампиры точно не оставят её в покое.       И люди — тоже.       — Алина Сергеевна, позвольте задать вам пару вопросов, — тот же мужчина, что мучил Соколова, нежданно-негаданно оказывается справа от неё, прихватив канапе с подноса, — Я слышал, именно вы помогали задержанным. Думаю, всем будет интересно узнать, чем вы руково...       — Извините, я не даю комментариев на этот счёт в прессу.       Обычно — даёт и ещё как. Всё-таки она сама двадцать лет занималась журналистикой, и какая-то профессиональная солидарность в ней осталась до сих пор. Но Виктор, караморовцы и всё, что с ними связано, — её больная мозоль, которую Руневская старается по возможности не тревожить. Рассказывать о том, сколько ночей она не спала, думая о беднягах, несправедливо заключённых под стражу? Увольте. Она даже с Сашей не всегда может внятно об этом поговорить.       Он, к слову, газет теперь не читает, а журналистов игнорирует. Несмотря на то, что в стране действует цензура, пресса продолжает изгаляться, стараясь выдумать статейку посолиднее. Такую, чтобы не получить в тык от властей и одновременно угодить и публике. Сашенька зевает от подобных публикаций.       Да и Дружина скептически относится к любому из изданий. Многие её члены, состоящие на государственной службе, часто оказываются вынуждены идти на сотрудничество, но таким, как Алина, болтать нельзя. Не то чтобы кто-то запрещает, скорее, это негласное правило было выдумано для неё одной, чтобы она поменьше трепалась при людях. Даже лояльный Соколов не любит, когда она начинает вести с журналистами светские беседы.       Поэтому, наскоро отвязавшись от разочарованного её отказом мальчишки, Алина юркает за высокую винтовую лестницу. Большая, сделанная из толстого стекла дверь сразу же отзывается на её руку. Дыхнув морозом, воздух обволакивает её плотной ледяной тюрьмой. Стоило прихватить верхнюю одежду.       С белоснежного, стоящего на мраморных колонах балкона открывается вид на заснувший чёрный сад. Руневская полной грудью вдыхает зиму и подходит ближе к перилам. Гости всё продолжают пребывать. Старичок в пальто подаёт руку своей жене, и они вместе восходят по ступеням, о чём-то негромко переговариваясь. За ними следует шумная компания молодых людей, — среди них, разнообразно одетых, ярче всех сияют одна из дочерей убитого летом министра культуры, — Алина знает её, потому что эта девица второй год пускает слюни на Сашу, — и единственная кровинушка петербургского судьи, — принцесса всех званных ужинов и бывшая любовница Юсупова. Прочие вампиры, сопровождающие их, Руневской не знакомы. Хотя один из парней так орёт, жалуясь на отца, что можно не сомневаться, что это сын Строганова. Золотая молодёжь во всей красе. Страшно представить, что будет со следующим поколением, если даже это оставляет желать лучшего.       «Батюшки, я превращаюсь в старуху, раз мне уже интересно перемывать кости тем, кто помоложе. Докатились. Вот что бывает, когда послушаешь Свечникова больше двадцати минут в день».       Проводив взглядом ребят, Руневская опирается о перила. Над загородной местностью стоит чёрная и пустая, но не слишком студёная ночь. Небо, разукрашенное точками далёких холодных звёзд, низко нависает над притихшей зёмлей. Голые кустарники, темнеющие внизу среди фонарей и опустошённых на зиму фонтанов, скрипуче покачиваются на ветру. Алина роняет голову на руки, сложенные на перилах, и тихо вздыхает, выпуская облако пара изо рта.       Лучше бы Соня не приходила.       Руневская и предположить не могла, что ей будет так больно видеть бывшую подругу из раза в раз. Сердце, точно жертва такихардии, заходится в безумном припадке лишь от одной мысли, что София сейчас находится в этом же доме. Исполненная внеземного достоинства, она кажется Алине чужой.       Саша и Свечников в один голос твердят, что она поступает глупо, бегая от Сони, как заяц от волка. И одна только Маша кажется довольной сложившимся положением. Когда среди всех твоих близких — умудрённых опытом людей — тебя одобряет только девочка с сомнительным пониманием морали, волей-неволей начинаешь сомневаться в собственном здравомыслие.       Может, не так уж и страшен Сонин просчёт? Да, ошиблась, но с кем не бывает? Ведь она сделала для Алины так много хорошего! Она до сих пор остаётся единственной дворянкой, которая не смеётся над Руневской за спиной. Это дорогого стоит.       Стоило.       Поступок Софии для Алины сродни предательству. Дело не в Викторе и уже даже не в том проклятом собрании! Главная причина её непринятия заключается в том, что Соня не сделала ничего, чтобы оправдываться достойным образом.       Месяцы настоящей, животной травли — вот, с чем столкнулась Алина осенью. И именно Соня спустила с поводка всех бесов Петербурга, вычертив на её лбу позорное клеймо прожжённой революционерки. Она не сказала ничего такого, но её действия сообщили всем, что такие, как Алина, несут угрозу обществу.       Расстрелять, как поганых псов... Соня знала, что Руневская не сможет промолчать и сама ринется под удар, поставив себя в один ряд со всеми отступниками. Знала, но произнесла ту речь, которую теперь всюду цитируют! Алину оправдали, когда выяснилось, что Виктор был не виноват, да и Николаша почему-то очень настойчиво защищает её в кругах более высших, но факт по-прежнему остаётся фактом: она — больная особь. Просто та особь, с которой сейчас выгодно дружит, так как только она не села в лужу с убийством Вити.       Осенью Соня могла остановить все штыки и копья, которые полетели в Руневскую, но вместо этого она собрала вещи и укатила с Юсуповым в Москву — покорять новые вершины. Если верить слухам и фотографиям, она и князь умудрились прославиться своими кутежами на весь город. Боже, да с первых полос множества газет неделями не сходили их лица! Пока Алина разгребла завалы в полицейских участках, которые образовались из-за Софии, та лобызалась с Юсуповым, тратила его деньги и кошмарила солдат.       Ни одного звонка. Ни одной попытки извиниться. Тотальное игнорирование, от которого Руневская чуть не забыла себя саму. И тут Соня приезжает, как ни в чём не бывало, и начинает просить прощения! Да только поздно уже.       Но Алина всё равно скучает до слёз.       — Ты что, любимая, одна тут делаешь?       Испугавшись, она подпрыгивает. Мягкая тёплая рука сжимает её плечо, заставляя остаться на место.       — Сдурел? — она резко разворачивается, лицом к лицу сталкиваясь с Сашей, — Нельзя же так подкрадываться!       — Я хожу громко, — возражает он, огладив её холодную кожу, — Не знал, что ты настолько задумалась, что перестала слышать, что происходит вокруг. Извини.       — Когда ты приехал? Я не видела, как ты...       — Здесь есть второй вход.       Саша буквально примчался с корабля на бал. Всё ещё одетый в военную форму, он контрастирует с Алиной так заметно, что она не удерживается от смешка. Недоумённо выгнув бровь, он произносит:       — Ты синющая вся. Пойдём в дом.       — Почему ты задержался?       — Мы выпили чутка с ребятами из роты. Вспомнили, что документы не сданы. В итоге, я переделывал всё за человеком, который уже во второй половине вечера находился в таком состоянии, что слово «рапорт» у него писалось через «д».       Фыркнув, Алина следует за мужем к двери. Надо же, и правда замёрзла. Саша растирает ей плечи. Они задерживаются на несколько секунд, чтобы поцеловаться, — он, судя по вкусу, курил, как ненормальный, целый день и в глаза не видел даже бокальчика крови.       Народу в зале прибавилось. Варя, уже вернувшаяся к дедушке, с удовольствием изображает из себя взрослую, общаясь со стоящим рядом с ними мужчиной.       — Где Маша? — интересуется Алина, когда они с Сашей подходят ближе.       — Зацепилась языками с сынком Строганова, — небрежно отчитывается Владимир.       — Не самая хорошая компания.       — Дайте девочке отдохнуть... Сашка! Мы тебя потеряли. Где ты пропадал, шельмец?..       Вечер сразу становится лучше. Дегустируя блюдо за блюдом и собирая всё подряд с подносов для мужа, Алина больше не пытается отогнать от себя людей, — он делает это за неё. Одного взгляда Руневского обычно хватает, чтобы окружающим перехотелось с ними общаться. Да и форма не добавляет ему дружелюбия.       Наслаждаясь его компанией, лёгким шампанским и Вариной нескончаемой болтовнёй, она забывает на несколько часов о том, чем им всем грозит такое пиршество. Уровень охраны превосходит самые смелые ожидания собравшихся.      Можно немного расслабиться.       Варя очаровывается улыбчивым скрипачём, и Свечников, вздохнув, покорно следует за ней, чтобы она могла полюбоваться на чужие таланты вблизи. Алина отыскивает глазами Машу. Убедившись, что та забавляется беседой со Строгановым-младшим и его плотно сбитым, приземистым дружком, успокаивается.       Сашу после долгих часов монотонной скучной работы так и переполняет желание заняться чем-то поинтереснее. Алина, которую от шампанского уже слегка повело, тянет его в ту часть зала, в которой танцуют пары. Руневский, поняв намёк, обвивает руками её талию. Любовно пробегается губами по виску, подстраиваясь под музыку. От него приятно пахнет тяжёлым древесным парфюмом и немного белым вином.       Только его крепкие руки разрешают Алине забывать. И она, не стесняясь людей, жмётся к нему всем телом, погружаясь сначала в первый, а затем и во второй танец. Ноги болят из-за каблуков, голова слегка кружится. Долго, мучительно сладко целуя Сашеньку в тёмном коридоре, в который они выходят, чтобы освежиться, Алина выкидывает из головы всё ненужное, особую жестокость проявляя к мыслям о Софии. А потом — снова танцы, сбивающие дыхания и кровь. Вполне себе успешные попытки забыть, что поздней ночью к ним вернутся кошмары и страхи.       Усачёв произносит длинную речь в честь приближающегося Нового Года, в которой выражает все свои самые большие надежды на счёт грядущего. Соколова, одним глазом дремлющего, а вторым поглядывающего на Соню, которую очевидно вынудили оторваться от карт, тоже заставляют сказать пару слов. Получается настолько нудно, что Юсупов, вместо того, чтобы слушать, заливисто хохочет, во весь голос рассказывая Софии какую-то шутку. Она шикает на него пару раз, затем — смеётся, обнажая клыки. Они снова пропадают с Алининых глаз, когда Соколов оставляет публику.       В толпе находится и Михаил Владиславович. Маша до того некультурно сворачивает шею в его сторону, что Алине приходится её отдернуть. Старцеву это почему-то смущает. После того, как Соколов замолкает, она опять убегает к Строганову.       Шаманское и танцы, танцы и шампанское. Руневская настолько в этом теряется, что лицо Усачёва, вдруг мелькнувшее перед ней, кажется ей поначалу лицом незнакомца.       — Простите, если отвлекаю, — он прокашливается, — Но я хотел узнать, не желаете ли вы к нам присоединиться.       — К кому конкретно? — уточняет Саша.       — Нам не хватает двоих людей для покера.       — Нет, мы не хотим, — Алина стремительно мотает головой, смекнув, куда их зовут, — Не играем.       — Ой-ли? Я слышал другое. Да и вы, Александр Константинович... Свечников — большой любитель азартных игр. Уверен, что часть своих секретов он поведал вам.       — Видите ли, мы...       — Молю, господин Руневский. Хорошая партия отлично прочищает голову. До полуночи осталось не так много, но вдруг вы ещё успеете разыграть свою счастливую карту!       Какая подозрительная настойчивость... Догадавшись, что Усачёв, как и многие, просто старается урвать кусочек новой Алининой славы, Саша обращает к ней вопросительный взгляд. Помявшись, она всё-таки кивает.       Дмитрий Иванович, ослепив их белозубой улыбкой, семенит к арке, ведущей в другой зал. Руневские, преисполненные любопытства и сомнений, следуют за ним.       Табачный чад густо висит под потолком затемнённый комнаты. Едва сумев нормально вздохнуть, Алина переступает через порог. В глаза ей тут же бросается ещё более богатое убранство: бордовые ковры, плотные бархатные портьеры, диваны и статуи. Здесь не наберётся и пятнадцати человек.       Алина прищуривается, пытаясь разглядеть за слоем дыма полную картину. Новосильцев, картёжник, постоянный спонсор петербургских проституток и не особо примерный семьянин, во всю развлекается с судейской дочерью, бесстыже лапая её ноги мясистыми руками. Его извечный друг, Строганов, негромко беседует с её подругой, Екатериной Богдановой, — той самой, которая нередко строит Саше глазки. Руневская узнаёт ещё пару людей.       И, конечно же, главные звёзды вечера. София, подобно королеве, восседающая на большом, заваленном подушками диване, и Юсупов, привалившийся к её плечу и качающий свешенными с подлокотника ногами. Его пьяные, подведённые сурьмой глаза беззастенчиво флиртуют с молодым парнем, но бледные, слегка подрагивающие пальцы, намертво вцепившиеся в Сонину ладонь, как бы сообщают всем вокруг, что они оба заняты сейчас, завтра и даже через век. Она, ненавидящая подобные жесты, почему-то ничуть не возражает против того, что Феликс то и дело норовит её погладить или ущипнуть. С ней он похож на игривого котёнка, требующего хорошей взбучки.       Вот это компания у неё теперь... Для полного набора не хватает только плаката с надписью: «Падаль мира сего». Половина членов Негласного комитета! Самые резкие, жестокие, невозможные его члены, славящиеся своей беспринципностью и полным пренебрежением ко всему человеческому.       Друзья Юсупова, которых он давно раздел до белья за карточным столом и присвоил себе, — вот как их видят остальные. Каждый из них ещё недавно смеялся над Соней за спиной. А теперь, пожалуйста, они принимают её за свою!       Феликс допускает их до самого дорогого своего сокровища. Этих ужасных мужчин, что относятся к женщинам, как к кускам мяса, и ни во что их не ставят! Ни Алина, ни Саша, ни даже общительный Свечников с ними не водятся. Ничего, кроме ножа в спину, от этих презренных существ ожидать нельзя. Какого же Софии быть в их обществе?       Она улыбается, как роковая обольстительница, каждому из них. Смеётся их шуткам, ломая в оскале будто бы облитые кровью губы. Качает головой, — и серьги полыхают пожаром, поглощая в себе весь окружающий свет.       Соня честно и открыто, безобразно пьяна! Но вопреки всем ухмылкам, завлекающим взглядам и розовеющим щекам, она кажется самым несчастным существом на всём белом свете. Она одаривает поклонника Юсупова какой-то лестной, судя по выражению его лица, фразой, а после прижимается к Феликсу ближе. А он, кажущийся поначалу просто-напросто похабным, гадким и равнодушным к её стеснённости ублюдком, усиливает хватку на её руке. Странная, диковинная забота прослеживается в этом прикосновение, какой-то немой намёк, который будет непонятен человеку со стороны. Соню интересным образом успокаивает его близость, и она позволяет князю запечатлеть мягкий поцелуй на её плече.       Алина чуть не спотыкается. Саша, подхватив её под локоть, оказывается вынужден идти за них двоих, когда как она уже начинает сомневаться в своём решении сюда прийти. Усачёв, представив их тем, с кем они не знакомы лично, падает на место и указывает на диван перед собой.       — Прошу, дорогие.       У Сони дрогают губы. Побледнев, она поёрзывает от волнения и за раз приканчивает бокал с чем-то тёмным. Виски? Феликс косит в её сторону обеспокоенный взгляд и выпрямляется.       — Надо же, Руневский. Какими судьбами?       — Мимо проходил, — отшучивается Саша, пока Алина надуто молчит, игнорируя Соню.       — Ничего себе: мимо! Такими темпами можно и в борделе оказаться!       — Оставлю подобные развлечения для тех, кто ими горит. А здесь просто покер, не так ли? Кто играет? И какой банк?       Сдают на семерых. Усачёв — дилер. Отпихнув от себя Феликса, Соня заглядывает в карты. Алина оценивает собственные шансы и недовольно морщится. Хреново пошло...       Саша ставит золотые часы. Она — серьги. Юсупов перебивает своей ставкой всех, скидывая на стол целую горсть блестящих колец. София скромно ограничивается несколькими купюрами, которые он ей протягивает. Как там говорится? Муж и жена — одна Сатана? Они заранее оправдывают это выражение.       Первая игра получается отвратительной для всех, кроме Саши и Кати Богдановой. Её подруга, разморённая чем-то более действенным, чем алкоголь, уже вовсю посапывает у Новосильцева на плече. Он сбрасывает карты без передышки и в итоге проигрывает первым. Юсупов хлопает его по плечу и терпит поражение следом. Соня в утешение целует его так, что Алина лишается дара речи.       На людях София тоже раньше не целовалась.       Выигрывает Саша. Катя, расстроено моргнув, посылает ему такой взгляд, будто он её предал. Алина близка к нервному тику как никогда.       Второй раз Феликс элегантно разбивает всех в пух и прах, хотя вся его игра проходит где-то в области Сониного декольте. Его победа расстраивает её неимоверно. Руневская не перестаёт поражаться их отношениям. Сашина рука, ласково поглаживающая ей локоть, дарит Алине некоторое успокоение, но этого оказывается недостаточно, чтобы она пришла в себя и перестала беситься.       Она просто обязана выиграть. Свечников учил её некоторым не особо честным трюкам, но пользоваться ими она не рискует. Вдруг поймают? Не хватало ещё прослыть шулером! Нет, надо своим умом... Саша целует ей руку на удачу. Алина, вздохнув, сосредотачивается на игре.       Выиграть ей удаётся только раз. Зато как! Соня выбывает первой, Строганов позорится своим стритом, а у Саши аж глаза на лоб лезут, когда он понимает, что его только что лишили портсигара, который ему подарил Свечников. Феликс стойко держится, метая в Алину один презренный взгляд за другим, но в конце концов и он окончательно остаётся без украшений. То-то же.       — Вот что я называю хорошей игрой, — усмехнувшись, Алина приставляет к уху княжескую серьгу, — Мне идёт?       — Нет, — огрызается Юсупов.       — Жаль. Значит, отдам Свечникову. Он любит чёрные камни.       — А можно ему серьгу, а мне — мой портсигар? — с надеждой спрашивает Саша.       — Ни в коем случае. Ты проигрался. Теперь это моё.       Руневский недовольно прищёлкивает языком. Алина шутливо пихает его в бок. Боковым зрением она видит, что Соня всё никак не может отвести от неё взгляда. Шампанское пенится морем и добавляет мути её глазам в обрамлении густо накрашенных ресниц. Юсупов, кажется, не испытывает никаких восторгов по поводу того, что его невесту, помимо него, интересует кто-то ещё. Пока Усачёв, мусолящий сигарету тонкими губами, неспешно поведывает собравшимся о том, во сколько ему обошлась организация праздника, Феликс что-то упорно втолковывает Софии на ухо. Она внимательно его выслушивает, а после едва заметно кивает. По губам Алина читать не умеет, но что-то ей подсказывает, что речь идёт именно о ней.       — До полуночи осталось тридцать минут, — Юсупов беззастенчиво перебивает Усачёва, — Предлагаю вам присоединиться к остальным.       Все дружно соглашаются. Саша, схватив Алину за руку, первым направляется к выходу. Она едва успевает запихать в сумочку все выигранные сокровища.       Сбежать им не удаётся. Стоит им только перекочевать из зала в зал, как Юсупов, подобно чёрту из табакерки, вырастает перед ними стеной. Вблизи Соня выглядит не такой пьяной, но её состояние всё равно оставляет желать лучшего.       — Александр Константинович, — он обращается к Руневскому с ничего не значащей, вежливой улыбочкой, после которой у всех окружающих на кожу налипает толстый сахарный слой, — Алина Сергеевна. Позволите вас отвлечь?       — Юсупов, — Саша мажет по нему скучающим взглядом, — Ещё раз добрый вечер.       — Добрый-добрый, — Феликс поводит плечом, — Не возражаете, если я украду вашу очаровательную жёнушку на один танец?       Алина вытаращивается на него, как на идиота.       — Что?       — Простите? — Саша чуть ли не в точности повторяет выражение её лица.       — Танец, — повторяет Юсупов по слогам, — Сейчас будет вальс. Это такое действо, когда мужчина и женщина...       — Мы знаем, что такое вальс, — отрезает Алина.       — Замечательно. Так не откажите мне в чести...       — С чего бы это?       — Просто Феликсу скучно, — Соня не выглядит заинтересованной в разговоре, но Алина нет-нет, да замечает её полные надежды взгляды. Что они с Юсуповым задумали?       Становится любопытно.       — Ты не против? — шепчет она Саше.       Он против. Настолько, что Алина морщится, когда он усиливает хватку на её руке. Она бы поняла, будь дело в ревности, но он просто не готов доверять её Феликсу. Погладив Руневского по запястью, она добавляет:       — Всё будет нормально.       — Обещаю, что верну Алину Сергеевну в целости и сохранности.       — Конечно, вернёте. Иначе не в сохранности будете уже вы, — Саша пусть и не совсем понимает, чем обусловлена Алинина решимость, всё-таки отпускает её руку, — Один танец. София Володаровна, вы…       — Не танцую, простите. Плохо себя чувствую.       «Ещё бы она чувствовала себя как-то по-другому, вылакав столько виски!».       Соня отходит к Александру, уступая место Алине. Вздохнув, Руневская протягивает Юсупову ладонь и следует за ним. Как назло, прямо в центр зала. Она и десяти оскорблений не успевает придумать, как он уже заставляет её придвинуться к нему и сам закидывает её руки к себе на плечи.       — Вы совершенно деревянная, госпожа Руневская, — от него пахнет духами, но, что удивительно, совсем не пахнет вином. Неужели не пил? Отчего тогда взгляд такой хмельной? — Буду надеяться, что вы хотя бы ноги мне не отдавите.       — Я не просила вас о...       — Ради всего святого, уберите со своего лица это стервозное выражение, на нас все смотрят.       — Конечно, смотрят, я замужем, а в десяти метрах от нас стоит ваша невеста!       — Софочке наплевать, чем я занимаюсь, пока я одет.       — Какой же вы мерзкий, Юсупов. Как часто вам промывают рот с мылом?       — Реже, чем вы думаете.       Заигравшая мелодия знаменует собой начало танца. Феликс брезгливо морщится, опуская руку на женскую талию. Алина едва перебарывает желание плюнуть ему в лицо. Он делает шаг, вынуждая её поддаться ритму. Юсупов чётко выставляет между ними границу, что ещё больше выводит её из себя: он ведёт себя так, словно она на что-то рассчитывает! Сведённая на минимум тактильность ей по душе, а вот личность её партнёра — навряд ли.       — Что вам надо? — спрашивает она прямо в лоб. Ей тяжело держать фокус и на движениях, и на словах, но она старается не ударить в грязь лицом. Алина хорошо танцует только с Сашей, потому что понимает язык его тела и доверяет ему. С другими у неё всегда получается скверно.       — Возможно, я просто хотел с вами потанцевать. Такой вариант вы не рассматриваете?       — Я сейчас наступлю вам на ногу. Перестаньте кривляться, вам не десять лет.       — Жаль, — с искренним сожалением отвечает он. Выдержав паузу, Юсупов прокручивает её под своей рукой, — не слишком деликатно, стоит заметить, — и спрашивает, — Как долго вы ещё собираетесь бегать от Сони?       Вот оно что! Это она его послала? Алина замечает краем глаза пристальный Сашин взгляд. Становится легче от осознания, что он контролирует ситуацию.       — Я ни от кого не бегаю, — ещё недавно она бы не смогла говорить с таким холодом, но когда речь заходит о Софии, Руневский кажется, что она способна заморозить всех одним только взглядом, — А что, ей самой не хватает смелости ко мне подойти?       — Насколько мне известно, в последний раз вы дали ей отворот-поворот.       — И она сдалась после одной попытки?       Юсупов заливается таким громким смехом, что на них оборачивается добрая половина зала. Алина чувствует, как от стыда у неё горят уши: страшно представить, что решат люди, когда увидят, как Феликс хихикает в её компании. Позора не оберёшься!       — Кто бы мог подумать, что вы такая злопамятная, — улыбки так и не сходят с его лица, — Вам мало того, что она перед вами извинилась?       — Её извинения рядом не стояли со степенью её проступка, — Руневская не разделяет его веселья.       — Вы слишком жестоко её судите.       — Я отнеслась к ней с пониманием. Другая на моём месте не ограничилась бы простым игнорированием.       — И всё же, я прошу вас уделить ей пару минут своего времени. Вам не сложно — Соне приятно. Ей есть, что вам сказать.       — Её оправданиями я сыта по горло, — Алина безжалостно вонзается ногтями в мужское плечо. Исказив губы в недовольном оскале, Феликс метает в её сторону угрюмый взгляд. Его тело напряжено до страшного неверия: он в открытую гнушается её присутствия и то и дело отыскивает глазами Соню. Иногда Руневской кажется, что он поехал головой на фоне своей привязанности, потому что как иначе объяснить, что он таскается за любимой, как намертво привязанный? В Дружине на этот счёт ходят целые анекдоты.       — Дайте ей последний шанс.       — Какое вам вообще дело до наших взаимоотношений?       — Софа безумно вами дорожит, — Феликс отвечает достаточно уклончиво, — У неё нет подруг, кроме вас.       — Чушь. Её обожают в Москве. Да и в Дружине найдётся хоть одна женщина...       — Вы напоминаете ей Аню, — хватка его становится ещё невесомее и скромнее, что даёт Алине шанс чуть отстраниться. У неё голова кружится от его духов, — Если хотите знать моё мнение, вы совсем на неё не похожи. Анюта была... милой. Да, она ненавидела меня сильнее, чем весь мир вместе взятый, и у нас отсутствовали темы для разговора, потому что эта патриотичная дура нарочно делала вид, что не понимает моего французского, но в целом... Это был очень хороший человек, Алина Сергеевна. Наверное, самый чистый и бескорыстный из всех, что мне доводилось встречать. А вы зациклены только на одной своей уязвлённой гордости. Но раз Соня ставит вас на один уровень с Аней, то так тому и быть. Это очень важная роль. Вы не имеете права так просто от неё отказываться.       Ничего из сказанного Юсуповым не оказывается для Алины в новинку. Соня превыше всего на свете ставит память об умершей сестре, носит её крест, обращается к ней в минуты горя. Но чёрта с два Руневская готова соответствовать завышенным Сониным ожиданиям!       Возможно, все вокруг правы: ей стоит смирить гордыню и пойти на встречу, раскинув руки в жесте христианского милосердия. Но Алина... не может. Пусть Соня отвечает за свои поступки! Будь это хоть тысячу раз несправедливо по отношению к женщине, которая за неё умрёт, для Руневской собственное достоинство всё равно дороже в стократ.       — Поздно, Юсупов. Так ей и передайте, если она с первого раза не поняла.       Алину саму с ног сбивает свой категоричный тон. Вперемешку с гордостью за себя появляется страх: что же с ней сотворил этот год, если теперь она без проблем может выкидывать из своей жизни самых дорогих людей?       Оно и к лучшему.       Княжеский взгляд пробирает её до костей. Алина не может дать ему точную оценку, но сам факт того, что Юсупов умеет так давить на людей, вызывает у неё чуть ли не озноб. Она никогда не боялась его по-настоящему. Он неприятный, истеричный, злобный, как дворняжка, но не страшный. Но в эту секунду она хорошо понимает людей, которые от него шарахаются.       Да он, кажется, способен убить любого, кто не падёт ниц перед его королевой! Чёрный венок, покоящийся на золотых кудрях, смотрится до безумия контрастно, глубокая тьма изысканных тканей оттеняет алебастровую кожу, резкие линии сурьмы под глазами в обрамлении девичьих ресниц и вовсе пробирают до седьмого пота. Всё в нем противоречит друг другу, каждая первая деталь восстаёт против второй и даже веснушки в это мгновение полыхают кровью, а не солнечным светом. Алина задохнулась бы через час нахождения с ним в одной комнате, а Соня умудряется любить этого мужчину, обожать, желать... Возможно, их вкусы слишком уж различны, но Руневская всё равно не понимает, что у Софии в голове. У Юсупова до омерзения горячая кожа, неприятный пошлый смех и слишком мягкие, охваченные вечным тремором пальцы, на которые нельзя опереться.       Лучше никогда замуж не выходить, чем связывать себя узами с этой пародией на человека.       — Я вас понял, — он склоняет голову в бок. Алина напряжённо следит за музыкой, заклиная её ускориться, — Надеюсь, вы осознаёте, что вы будете одной из тех, кто доведёт Соню до ручки.       — Я и без вас вижу, что она не в себе, — ощетинивается Руневская, борясь с желанием его оттолкнуть, — Но это больше не мои проблемы, ясно?       — Вполне.       На этом можно было бы и остановиться, но Феликс, понимая, что времени у них осталось чертовски мало, вдруг говорит:       — Жаль, что вы оказались ещё несговорчивее, чем я предполагал, но я не могу не заострить внимание на другом моменте.       — У вас тридцать секунд до того, как я не выдержу и отдавлю вам ногу.       — Это мотивирует, — он фыркает без прежнего энтузиазма. Чуть помявшись, спрашивает, — Как ваша семья отнеслась к запрету на выезд из России?       — Плохо, — Алина не совсем понимает, к чему он клонит, но отвечает без заминки, — А что?       — Мне интересно знать, что вы будете делать теперь, когда вас лишили возможности вывести дочь.       — Не ваше собачье дело.       — Моё. Руневский любезно согласился прийти на нашу с Соней свадьбу в качестве моего друга, и мне бы не хотелось, чтобы несвоевременная кончина какого-нибудь его родственника вынудила меня искать ему замену. Я могу помочь, Алина Сергеевна.       — Нет! — получается громко. Настолько, что она почти чувствует, как Саша вздрагивает у стены и еще внимательнее начинает за ними наблюдать, — Лучше сдохнуть, чем...       — Подыхайте, пожалуйста, но только после моей свадьбы, ладно? Мало того, что вы лишите меня друга, так ещё и Соня с горя по вам перенесёт всё на неизвестный срок. Не будьте такой сукой, я вас прошу. Я помогу просто так.       Бред сивой кобылы. Он за бесплатно разве что в душу плюнет.       — Моя семья не нуждается...       — Вся Дружина нуждается, весь Негласный комитет нуждается, а вы — нет? Вы слишком высокого мнения о себе.       — А вы...       — Да-да, я вас раздражаю. Ни к чему мне напоминать об этом при каждой встрече. Я бы советовал вам для начала выслушать моё предложение.       Музыка наконец стихает. Алина, готовая тотчас сбежать, всё-таки пересиливает себя. Отстранившись от Феликса, она складывает руки на груди.       — И что вы предлагаете? — с подозрением интересуется она       — Я могу спрятать вашу дочь. За несколько километров от Петербурга у меня есть охотничий домик, о котором с недавних пор никто не знает. Все умерли за этот год, — мерзковато хихикнув, он дёргает плечом, — Я готов предоставить вам координаты. В случае чего, увезёте туда свою кровинушку.       — Нет, — твёрдо повторяет Алина.       — Вы точно уверены, что...       — Дядя Феликс!       Руневскую чуть с ног не сбивает резкий вихрь, пронёсшийся мимо неё. Варя, поражённая тем, что «дядя Феликс» впервые за долгое время предстал перед её глазами, радостно взвизгивает и останавливается подле них. Рядом мигом нарисовывается Свечников. Да и Саша в компании Сони, к чьей руке приклеился бокал, то же подходят ближе. От ярости Алина готова заорать. Вообще всё идёт не по плану!       — Я соскучилась, — пискнув, Варя хватается за княжескую ладонь, — Вы так давно к нам не заходили.       Напрягаются все, включая Соню. Что Юсупов скажет ребёнку? Наверняка какую-нибудь невозможную гадость! Алина жестом притягивает дочь к себе, вынуждая её отстать от Феликса. А тот...       Не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Он присаживается на корточки, чтобы не утруждаться с высоты своего роста, и протягивает ей руку. Варя издаёт какое-то невнятное счастливое бульканье и, лучась от довольства, протягивает ему маленькую ладонь.       — Я часто бываю занят, — в его голосе появляется неправдоподобная мягкость, подобной которой Алине слышать ещё не доводилось, — Но я тоже соскучился.       Сигнал.       Красный сигнал, вопль иерихонский трубы, парализующий все части тела страх. Алина замирает, наблюдая за тем, как самый отвратительный на свете человек пожимает руки её ребёнку, как незнакомая, странная улыбка расцветает на его губах, как Свечников и Саша вытаращиваются на эту картинку, а у Софии вытягивается лицо.       Что-то не так.       Внешне — порядок, каких ещё не бывало. Но Руневская подсознательно понимает: Юсупов неспроста вдруг начал любезничать с Варей. Он ненавидит всех детей и ни для кого не делает исключений. Он даже за людей их не считает. Сам сказал об этом, когда одной февральской ночью Алина разрешилась бременем и Саша на радостях обзвонил всех, кого знал. Феликс тогда рассмеялся в трубку и сбросил. А увидев Варю младенцем, заявил, что она не похожа на Александра: мол, дорогой мой, я бы на вашем месте усомнился в своём отцовстве. Они чуть не подрались после этого.       Что же происходит сейчас?       — Чем вы заняты? — пытливо спрашивает Варя.       — Всякими взрослыми делами, — Феликс отмахивается.       Он говорит что-то ещё. Подозрительно милое и правильное. Не выдержав, Алина нашаривает вслепую детскую руку и, не сумев скрыть волнения, произносит:       — Нам пора, котёнок. Нужно...       — Я не хочу, — Варя рьяно мотает головой, взглянув на мать с возмущением. Что за несносный ребёнок?       — И правда, Алина Сергеевна, — Юсупов награждает её странным взглядом, — Вам жалко что ли?       — Жалко, — отрезает Руневская, заводя недовольную Варю себе за спину, — Мы спешим. Не хочу встретить полночь в компании вас и...       Соня прищуривается. Сегодня она ещё немногословнее обычного. Её явно задевает, что Алина в открытую избегает их с Юсуповым компании. На что она надеялась?       — Как вам будет угодно, — Феликс неожиданно выражает покорность чужой воле. Съездить бы разок-другой по его намалёванной роже... Хотя в этом недавно преуспел господин Нечаев. Алина выпытала у Сашеньки все подробности того инцидента и в завершении рассказа осталась очень довольна, — Я позволю вам обдумать моё предложение.       — Какое такое предложение?— вмешивается Свечников.       — Уверен, ваша сношенька с удовольствием вам обо всём расскажет. А сейчас: позвольте откланяться. Не буду более вам докучать.       Юсупов удостаивает Варю отдельного прощания. Она, улыбаясь во все тридцать два, снова пожимает ему руку. Соня кивает напоследок. Выглядит она... отвратительно. Наверное, всё-таки перебрала с крепким алкоголем. Феликс, повторив её жест, уносится вскачь. Их с Соней уже ждёт Строганов. Странно, что его жены сегодня нет. Знает ли она, что её муж пришёл сюда в компании молоденькой любовницы? И как к этому относится его сын, воркующий сейчас с Машей?       Какая же это грязь!       — О каком предложении толковал Юсупов? — Саша чуть морщится, когда Варя, тяжело вздохнув, виснет на его руке. Тяжёлая всё-таки, — Зачем он вообще...       — Я объясняю всё, когда вернёмся домой. А сейчас мне экстренно необходимо вырвать Машу из рук одного мерзкого мальчишки.       Сказано — сделано. Старцева успела вдоволь налакаться шампанским, и за это Алине хочется ответить ей крепкий подзатыльник. Кажется, на весь зал только три трезвых человека: Соколов, скучающий в компании одного из своих подчинённых, Саша, не успевший толком ничего выпить, и Свечников, раскритиковавший весь здешний алкоголь. Даже Алина не чувствует себя шибко свежей. Кажется, последние два глоточка были лишними.       — Кирюша очень милый, — вдохновлёно сообщает Мария, когда её под ручку отводят от Строганова-младшего, — Но скучный. Мне не понравилось.       — Ты пьяна.       — Ещё нет. Но у меня уйма времени, чтобы... Алиночка, как ты думаешь, Михаил Владиславович меня сегодня заметил?       — Что?       Руневская озирается, отыскивая Мишу взглядом. Пожалуй, он тоже трезв. Стоит, как на поминках, некультурно вертит головой, следя за Соней, которая в его внимании явно не нуждается, и молча слушает какого-то мужчину. С чего это Маша о нём спросила?       — Тебе-то какое до него дело?       — Он не скучный, — просто объясняет она, — Но такой гадкий, ты бы знала... Меня никто ещё так жестоко не отшивал!       — То есть?..       — Мы целовались.       — Боже. Когда?       — На папиных похоронах.       Одно открытие интереснее другого. Алина на секунду даже забывает о всех своих тяготах, поражаясь обычной, человеческой новости, которую она могла бы услышать, к примеру, от хорошей подружки в неформальной обстановке.       — Он что, приставал к тебе? — Руневская останавливается. Маша, икнув, врезается в её спину, — Если да, то...       — Я же говорю: он мне отказал. Выходит, что это я приставала. Но там так ужасно всё... Он говорил о Софии Володаровне, а меня это взбесило. Потому что это нечестно, что она нравится всем, а я не нравлюсь никому!       Трезвой она в жизни бы такого не сказала. Она вообще мало говорит о личном. Настолько, что порой Алина забывает, что Маша всё ещё слишком юна для них всех. Девочке вот-вот сравняется двадцать лет, ей положено думать о нарядах, мальчиках и... Не то чтобы Руневская знает. В молодости у неё не было ни того, ни другого.       Только три одинаково скучных, застиранных платья, один мужчина, с которым она хотела провести весь свой недолгий век, и примитивная мечта о мире во всём мире. Маша располагает иными возможностями.       А ещё она недавно потеряла отца и теперь явно имеет намерение пуститься во все тяжкие.       — Не болтай, — Алина ласково проводит костяшкой по бледной фарфоровой щеке, — Ты нравишься мне. И гораздо больше, чем Соня.       — Но Михаил Влади...       — К чёрту Михаила Владиславовича. И его начальницу — тоже. Мы заслуживаем большего, не так ли?       — Он хороший.       Руневская и без её комментария об этом знает. Но Старцева не в себе, если думает, что Миша, не привыкший гулять по женщинам и вообще с ними связываться, на неё посмотрит. Ему хорошо жить в лоне своей неразделённой любви. Алине порой кажется, что он и не подозревает о том, что в мире существует кто-то, кроме Софии. Зачем Маше мужчина, который уже отдал своё сердце другой?       К тому же, он старше. Не то чтобы Руневской об этом судить, когда у них с Сашей разница в возрасте и того больше, но всё-таки, как говорится, своя рубашка ближе к телу. У них другая ситуация.       — Забудь об этом.       — Не могу, — кривится Маша, — Мне обидно, что меня опять предпочли кому-то другому!       — Тебе он нравится или ты хочешь нравиться ему?       — А разве есть разница?       — Есть, — Алина закатывает глаза, — Если хочешь, мы поговорим об этом, когда ты придёшь в себя. А теперь пойдём...       Один.       Бой курантов слышится гораздо отчётливее стука сердца. С громким хлопком открываются бутылки, шампанское льётся на пол рекой, чёрная муть за окном пропадает, осветляясь красками многочисленных фейерверков. Толпа заходится в экстазе, — Алина пьяна вместе с ними, но мир видится ей чётким, как никогда. Она долго, проникновенно целует Сашу, пока люди вокруг ведут счёт. Тонкие, сухие губы приятно царапают ей кожу, Свечников умудряется даже так всучить бокал им в руки, а потом и вовсе оторвать их друг от друга.       — Нашли время.       Времени нет.       Алина знает.       Знает, знает, знает... Варя хватается за её руку и жмурит глаза, чтобы загадать желание. Два, три, четыре, пять... Алина видит, как Юсупов прижимает Софию к себе, как она виснет на его шее и что-то шепчет, ни перед кем не стесняясь своей любви, как Соколов, взбешённо выдохнув, вылетает из зала ровно в «шесть». Маша спешит к Свечникову, чтобы тот наполнил её бокал. Саша говорит, что любит. Алина, наверное, отвечает тем же, пусть и знает, что они все без пяти минут мертвы.       Она уверена, что Стенька здесь.       Наблюдает. Ждёт. Заранее порабощает и хоронит всех, кто пришёл в этот дом.       Сегодня он не станет предпринимать никаких шагов. Не посмеет, когда его мечте, его Сонечке, на глазах человек пятидесяти Юсупов вылизывает рот. Нет, Стенька дождётся определённого дня, конкретной минуты... И вот тогда для него начнётся настоящее веселье.       Но пока этот момент не настал, Алина со звоном ударяет бокал о бокалы тех, кого любит, и пылко, в унисон, произносит:       — С Новым годом!