Солнце

Ненависть слепа, гнев безрассуден, и кто упивается мщением, рискует испить из горькой чаши.

А. Дюма.

      Первой приходит боль. Не боль от предательства или лжи, а простая, почти человеческая агония в теле. Под колёсами стелется разбитая дорога, испещренная кратерами многочисленных луж, — каждый толчок машины отзывается в плоти горячим разрывом. Сознание возвращается к Софии волнами, а, может, и не возвращается вовсе, потому что даже сейчас, после всего того, что было, она не может поверить в реальность происходящего. Она полулежит на заднем сиденье, зажатая между двумя мужчинами. Голова беспомощно болтается от плеча к плечу. Пахнет мужским потом, дешёвым одеколоном и её собственной кровью, застоявшейся внутри. Руки неестественно вывернуты назад, запястья скованы массивными серебряными наручниками. Кожа пузырится и ноет, но не настолько, чтобы уравновесить жжение от пули под грудью.       Соня приоткрывает глаза. Её тело, такое чувствительное к прикосновениям незнакомых людей, едва переживает эту пытку, выражающуюся в полном нарушении всех её физических границ. Шершавая ткань чужих одежд, громкое дыхание, тёплые мышцы у бедёр. Она чувствует себя грязной и оплёванной, будто её осквернили, даже не раздев. В воспалённом мозгу вспыхивают воспоминания о тех единственных руках, которые до сегодняшнего утра она была готова до себя допускать. Теперь же ей кажется, что её едят живьём.       Один из мужчин — тот, что покрупнее, — первым замечает, что она пришла в себя. Его безобразное лицо расплывается в улыбке:       — А вот и наша пленная красавица проснулась, — он намеренно придвигается ближе, опуская ей на колено грубоватую ладонь без намёка на ухоженность или хотя бы элементарное мытьё. Соня стискивает зубы, чтобы не закричать.       Лена, сидящая на переднем сиденье, поворачивает голову. На её лице появляется гримаса, свидетельствующая о лёгком раздражении.       — Перестань её лапать, Серёж.       — Почему нет? — Соня вздрагивает, заслышав голос второго мужчины у себя над ухом. Он моложе первого, но его костяшки уже забиты потемневшими наколками, — Девка-то сочная. Что ни говори, а губа у Юсупова не дура.       — Кого это волнует? — Глеб, расположившийся за рулём, даже глаз от дороги не отрывает, — Нам всё равно нельзя её трогать.       — А мы осторожно, — фыркает тот, кого назвали Серёжей. Он ловит Соню за подбородок и поворачивает её к себе лицом, — Видел я твоего князя. Сопля, а не мужик, честное слово. Мы-то, небось, поинтереснее тебя развлечём.       Каждое слово — как плевок в душу. Они не просто издеваются, а влезают в самое святое, самое больное, что у неё есть. Тошнота, и без того клокотавшая в горле, поднимается выше. Это даёт Софии крохотную лазейку в этом беспробудном кошмаре.       — Остановите машину, — выдыхает она, придавая взгляду естественное остекление, — Меня сейчас вырвет.       — Помолчи, — отмахивается Лена.       — Не могу, — Соня закатывает глаза, обмякая на сиденье. Дыхание ускоряется, по горлу проходит дрожь подступающего спазма. Изобразить его нетрудно, её и правда вот-вот вывернет наизнанку, — Я сейчас...       — Сука, у меня чехлы новые, — Глеб резко ударяет по тормозам. Соню бросает вперёд, — Быстро выкиньте её.       Машина останавливается у обочины. Небо, затянутое свинцовыми тучами, не даёт отчёта о времени, но внутренние часы подсказывают, что день неумолимо клонится к вечеру. Двери распахиваются. Софию буквально вышвыривают наружу, и она, готовая задохнуться от боли, рухает на колени, в лоно свежей, только-только проклюнувшейся травы, усыпанной бриллиантами дождевых капель. Перед глазами высится чёрный пролесок, трасса пустует, по земле стелется густой, жемчужный туман. По лицу хлещет мелкий дождь.       Соня сгибается напополам, часто-часто глотая свежий воздух. Парень с наколками поджигает сигарету, с интересом поглядывая в её сторону.       «Действуй, чёрт тебя дери. Другого такого шанса может и не представиться».       Собрав в кулак все силы, все остатки адреналина, которые ещё не выжег серебряный шок, Соня резко выпрямляет спину. Прежде, чем кто-то успевает среагировать, она вскакивает на ноги и бросается в сторону леса. Тело пронзает волна такой сокрушительной боли, что в голове мутнеет, но Соня игнорирует это, как привыкла игнорировать любые неудобства. Глеб вскрикивает, а изо рта Лены вылетает грязное ругательство. Серёжа, застигнутый врасплох, бросается за ней, грузно переваливаясь с бока на бок, но его напарник оказывается куда быстрее.       Соня не успевает пробежать и пяти метров. Мужчина не церемонится. Он просто со всей дури заезжает ей кулаком по почкам, и Соня тяжело валится на землю, чувствуя, как наручники прожигают ей запястья. Боль затмевает собой всё. Следующий удар — ботинком по животу — смещает пулю, второй — разрывает реальность на части. Остаётся только огонь, растекающийся по жилам, и грязь, хлюпающая под щекой. Соня переворачивается на спину, не желая сдаваться так просто. Её нога, ослабевшая, но всё ещё достаточно сильная, проводит идеально ровную подсечку. Мужчина падает рядом. Серёжа бросается к нему, но Соня оказывается гораздо быстрее. С криком, больше напоминающим звериный рык, она без помощи рук седлает жертву и разбивает чужое лицо собственным лбом. Раздаётся невнятный хрип. Выпустив клыки, она вонзается ими в мужское плечо. Серёжа пытается её оттащить, но её хватка, подкреплённая яростью и страхом, оказывается стальной.       Глеб решает всё полюбовно. Всего один выстрел. Соня даже среагировать не успевает. Пуля проходит навылет, оставляя зияющее отверстие в плече. Оглушительный грохот растворяется в тяжёлом воздухе, острая боль перекрывает собой и унижение, и ярость, и страх. Соня замирает, машинально разжимая челюсти.       — Стерва клыкастая! — воет мужчина под ней. Он стряхивает её с себя, как пушинку, и немедленно отползает в сторону, держась за раскуроченную плоть, из которой потоками хлещет рубиновая жидкость. Соня, физически и морально уничтоженная выстрелом, всё ещё чувствует её вкус на своих губах. Ничего. Тело регенерирует за счёт Дашиной крови, выпитой несколько часов назад, но никак не за счёт человека. Плечо сводит судорогой, кожа неуверенно затягивается. Но даже этого мало, чтобы выбить пулю из-под груди.       Над ней нависает Серёжа. Его лицо, ещё недавно искажённое похабной улыбочкой, теперь отображает весь спектр эмоций, начиная от ненависти и заканчивая банальным страхом травоядного существа перед хищником. Волосы налипают на виски густой чёрной паутиной, ноздри раздуваются в такт бешеному дыханию, рубашка, пропитанная кровью, грязью и потом, откровенно очерчивает контуры натренированного, некогда бесконечно сильного тела. Дождь струится по лицу, смывая позор, но не смывая боль. Мышцы дрожат от напряжения. Эдакая Сусанна, оклеветанная старцами. Только у Софии, в отличие от неё, нет Даниила, который был бы готов за неё заступиться.       Серёжа поджимает губы. Его ботинок влетает ей под ребро, ещё глубже загоняя пулю. Соня выгибается дугой, но из её рта не вырывается ни звука. Она не доставит такого удовольствия своим палачам. Наручники натягиваются на руках, опаляя кожу до стигмат, глаза закатываются под веки.       — Доигралась? — раздражённо спрашивает Серёжа. Его худощавый товарищ, всё ещё ползающий по траве, находит в себе силы, чтобы немного приподняться. Раздосадованная Лена бросает ему на колени какую-то тряпку, чтобы он перевязал рану.       Следующий удар приходится по плечу, которое всё ещё регенерирует. Соня переворачивается на бок, пытаясь сгруппироваться, но скованные руки сильно затрудняют процесс. Каждый пинок — это не просто боль, а тотальное уничтожение всей её сущности, силы и гордости. Раз — и живот сводит страшным спазмом. Два — ломается ребро. Три — лопается губа и всхрустывает нос. София чувствует лишь отголоски этой боли, но её сознание плавает где-то между навью и явью, повторяя про себя заученное «Терпи».       Она прошла войну. Её резали ножами, дырявили винтовками, разрывали минами. Она умирала столько раз, что стыдно называть число, она горела заживо, вытряхивала целые обоймы из тела, — и всё равно вставала, чтобы защитить любимых или найти покой в их руках. Лёва... Вот, кто сотворил её доспех. И сейчас, лёжа в грязи и принимая удар за ударом, она вспоминает именно его. Не Феликса, который боится теней, а мужчину, который на собственном примере показал ей, что значит жизнестойкость. Убей, рядовой. Либо же умри.       «Я приму любой из исходов».       Преодолевая себя, Соня открывает глаза. Она блокирует один из ударов коленом, вызывая тем самым огромное удивление у Серёжи. Он размахивается для нового пинка, но в этот момент за его стеной вырастает стройная фигура Глеба.       — Хватит.       Всего одного слова оказывается достаточно, чтобы Серёжа отступил. Но желанного облегчения так и не приходит. Глеб хватает её за волосы, рывком поднимает на ноги и грубо закидывает обратно в салон. Соня врезается лбом в обивку.       — Все чехлы мне изгадили, паршивцы, — буркает он, возвращаясь на водительское кресло. Лена занимает место рядом.       Серёжа помогает подняться другу. Тот, дрожа от плохо сдерживаемой злобы, снова оказывается с левой стороны от Софии. Его плечо криво перемотано грязной тряпкой, которая уже успела пропитаться кровью. Серёжа, примостившийся у правой двери, протягивает ему флягу.       — Убери, — приказывает Лена, даже не обернувшись, — Не хватало ещё, чтобы вы оба нажрались на задании.       — Мы же чуть-чуть.       — Стенька не будет разбираться. Он просто промоет вам желудки из шланга.       — И будет прав, — добавляет Глеб, заводя мотор.       Фляга исчезает, как по волшебству. Машина трогается с места, и на этот раз Соня ещё лучше ощущает каждую грёбаную колдобину. Она пытается отключиться от происходящего, но пуля, медленно отравляющая её изнутри, не даёт ей этого сделать. Она просто методично разрушает её организм, придавая миру выразительную остроту. Рука Серёжи, который всё никак не может успокоиться, снова ложится на колено. Пальцы медленно ползут по внутренней стороне бедра.       — Ну что ж, — заключает он, — Видимо, тебе понравилось наше маленькое свидание. Значит, продолжим.       — Оставь её, — устало шикает Лена. Лицо у неё такое будто она наблюдает за предсказуемой, но крайне неприятной процедурой.       — А что такого? — недоумевает второй. Его дыхание сбивается от боли, но гнев придаёт ему сил, — Стенька сказал доставить её живой. Он не уточнял про другие моменты.       Его пальцы, липкие от крови, хватают Соню за волосы, чтобы запрокинуть ей голову. Внутри всё кипит от злости, но внешне она сохраняет почти полную беспристрастность. Грубая ладонь ложится на грудь, примеряясь к форме, лицо обдаёт вонючим жаром. Чтобы она не сделала, это будет воспринято как провокация. Две пары рук, тошнотворные запахи и никаких шансов на побег. Плоть крепко держит пулю, запястья онемели от боли. А виновник торжества — её собственный жених — бросил её на произвол судьбы.       Соню захлёстывает волна такой жгучей ненависти по отношению к нему, что она чуть не теряет сознание. У неё была возможность наблюдать за падением Икара с безопасного расстояния, не подставляя собственных крыльев под его расплавленный воск, но она всё равно сунулась в самый эпицентр этого бедствия. Что хуже: развращённый ум или безусловная вера? Каким бы ни был ответ, Софию он больше не интересует: Феликс не потушил пожар — он подлил в него масла, чтобы доказать всем вокруг, что он сможет сам поймать жар-птицу. И, чёрт, она действительно попалась. Если не ему, то хотя бы его новым «друзьям».       «Я его ненавижу», — мысль об этом оказывается до содрогания чёткой. Никаких оправданий или нелепых «Я всё неправильно поняла». Спектакль закончен, Арлекин сорвал все маски и явил ей своё истинное лицо.       Слова, подарки, ласки — везде сплошная бесстыжая ложь. Каждая клятва таила под собой обман, в каждом прикосновении был прообраз ножа. Юсупову хватало совести признаваться ей в любви и тащить её в свою постель, находясь при этом в мирном сосуществовании с её главными врагами.       Он продал её. Не обманул, не соблазнил, не оболгал, а просто выкинул, зная, в чьих руках она окажется по итогу. Соня клялась себе и Богу, что убьёт Феликса, если он посмеет оступиться. И впервые она кажется себе по-настоящему способной исполнить это страшное обещание.       — Чёрт, да она вся трясётся, — Серёжа усмехается, срываясь на частое, откровенно возбуждённое дыхание. Его руки шарят по телу, как будто бы именно таким образом он пытается утвердиться в своей ненависти к вампирам.       Соня уходит глубоко в себя, надеясь скрыться за стенами, построенными из обломков её гордости. Она вспоминает строчки из книг, вес оружия в руках, запах скипидара и краски, блеск голубых Лёвушкиных глаз, завитки светлых кудрей... Нет, не так. Заново, заново, заново... Нить тянется через лабиринт, но за каждым углом её поджидает один и тот же образ. Соня чувствует лёгкость кольца на пальце, эту позорную метку почти что принадлежности, и ей хочется отрубить себе всю кисть в наказание.       — Вы оглохли? — Глеб отвлекается от дороги, смеряя товарищей полупрезрительным взглядом, — У меня вся машина в крови и грязи, а вы мне ещё и бордель тут собрались устраивать?       — Тебе жалко?       — Жалко, Серёж. Стенька вам кишки через глотку протащит, если узнает, что вы её трогали. Я не горю желанием закапывать ваши трупы.       — Стенька блефовал.       — Вот на твоей шкуре и проверим, — неожиданно миролюбиво произносит Лена.       Наступает тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора и тяжёлым дыханием раненного мужчины. Спустя несколько долгих секунд руки исчезают, оставляя Софию в подобии покоя. Она не спешит благодарить ни Глеба, ни Лену. Они просто продемонстрировали свою власть и отсрочили насилие на неизвестный, но несомненно не слишком большой срок.       Темнеет. Жидкий пролесок за окном сменяется настоящим хвойным лесом. Сколько часов прошло с момента смерти Нечаевых? По внутренним ощущениям, не больше пяти. Пуля застряла в мышечных тканях, но не задела жизненно важные органы, — стреляли не на авось, а со знанием дела. При физическом покое Соня сможет продержаться ещё около двух часов. Её колотит от убийственной смеси жара и холода, вся одежда пропиталась потом и кровью, мозг балансирует на грани лихорадочного забытья. Дважды она теряет сознание, но каждый раз реальность неуклонно возвращается, напоминая ей о том, что происходит вокруг. В машине висит напряжённое молчание. Лена курит, выпуская дым в приоткрытое окно, Глеб барабанит пальцами по рулю. Соня выясняет, что мужчину с левой стороны зовут Паша. Чудовищное совпадение. Его тёзка сейчас лежит в доме Феликса с простреленной головой.       Соня не смогла уберечь даже слугу — что уж говорит о себе самой. Справедлива ли чаша сия? Внутренний компас подсказывает, что да. Но ей всё равно горько до плача, до душевной немощи, до лопнувших капилляров в глазах. Она кажется себя использованной, обесчещенной, глупой донельзя. Феликс  надругался над тем единственным, что имело для неё ценность, — над её верой и страной. Пьянство, наркотики, разврат, — это всё она смогла бы простить. Но ему этого оказалось мало, и он превратил её в свою соучастницу. Теперь вся Россия считает её предательницей.       Жаль, что все слёзы Софии были именно о князе. Жаль, что даже сейчас, брошенная им на произвол судьбы, она молится лишь о том, чтобы он был жив. Жаль, что их любовь не пережила ни огня, ни воды. Жаль, жаль, жаль...       Стоит ли он её ненависти? Наверное, нет. Но если мир их разлучит, она разобьёт все препятствия на своём пути и доберётся до Феликса по осколкам чужих костей. Она переплывёт реки и реки крови, умоется ей, как святой водой, — и всё это исключительно для того, чтобы убить его самой. Он ведь принадлежит ей, верно? Значит, она одна имеет власть над его жизнью и смертью. Это её личный Ватерлоо. Соня сыграла роль святыни, которую Феликс осквернил по её же молчаливому согласию, — и она впервые горит желанием осквернить его в ответ. Ей всё чаще кажется, что они не возлюбленные, а санитар и душебольной в одной палате, причём не особо понятно, кто выйдет на сцену в белом халате в завершающем акте. Да и какое это теперь имеет значение?       Резко дёрнувшись, машина замирает. Дребезжащий звук мотора сменяется оглушительной тишиной, нарушаемой лишь хриплым дыханием Паши и пронзительными криками чаек, которых Соня успела возненавидеть за время жизни с Юсуповым. Она медленно поднимает слипшиеся ресницы, пытаясь понять, где они вообще находятся.       — Приехали, — резюмирует Серёжа, грубо толкая её в бок, — Вылезайте, Ваше величество.       Двери распахиваются, впуская в салон влажный, солёный ветер. Соню, которая сейчас не способна удержать равновесие, выпинывают наружу. Она ударяется коленями о камни, и новая волна боли заставляет её мысленно взвыть. Она лежит на холодной гальке, втягивая в лёгкие воздух, пахнущий водорослями, рыбой и гниющими деревянными сваями. Дождь уже закончился, небо очистилось до грязно-лилового оттенка, предвещающего скорую ночь. Где-то на западе, за полосой хмурого леса, догорает узкая полоска заката, а перед глазами расстилается сердце Балтики, воплощённое в Финском заливе.       Серебро наручников выжигает из тела последние остатки сил, пуля тлеет внутри, как раскалённый уголь. Соня с трудом поднимает голову, рассматривая узкую бухту. В отдалении от берега стоит небольшой домик. На секунду ей кажется, что в окне мелькает чьё-то лицо. Вода кажется почти чёрной, к берегу ведёт полуразрушенный деревянный причал, у которого покачивается несколько деревянных лодок. И именно там, скучая в тишине и одиночестве, стоит человек. Его фигура, вырисовывающаяся на фоне свинцовой воды, кажется до боли знакомой. Высокий, широкоплечий мужчина в потёртой кожаной куртке и высоких болотных сапогах. Совсем не из круга Софии, но она подсознательно чувствует, что он свой. Он не двигается, безмолвно наблюдая за стремительно приближающейся Леной. Глеб и Серёжа поднимают Соню с земли. Паша, бледный и злой, плетётся сзади, прижимая ладонь к окровавленной повязке. Лишь ненависть удерживает Соню от падения в обморок. Она идёт, почти не чувствуя земли под ногами. Её взгляд прикован к этому странному мужчине, сокрытому в тенях. Стоит им приблизиться, как он делает шаг вперёд, наконец выходя на свет.       Стенька.       Не мифический монстр, не призрак из кошмаров, а плотно сбитый мужчина в чёрной маске с узкими прорезями. Тело, закованное в тёплую одежду, дышит силой даже на расстоянии, на лоб низко надвинут капюшон, сапоги добавляют ему пару сантиметров в росте. Больше всего Соню поражают его усталые, спокойные глаза цвета весеннего неба. В них нет ни торжества, ни безумия. Ничего, кроме родименькой стужи, знакомой Софии с той самой Ржевской зимы.       Нет...       Показалось? В ушах звенит, голова кружится, ноги так и норовят подогнуться. Соня пьяна от этой боли, как от водки, она осознаёт пятнадцать процентов реальности и сто процентов агонии. Тело окончательно сдаётся, и даже руки Глеба не удерживают её от падения. Подбородок с тяжёлым стуком ударяется о камни. Закашлявшись, Соня сплёвывает на гальку противный сгусток крови.       — Что с ней?       Какой странный голос! Знакомый и одновременно неестественно властный, как бас актёра из ни разу не просмотренной комедии, который ты себе представляешь исключительно по рассказам очевидцев. Соня физически ощущает на себе взгляд Стеньки. Грязная рубашка, спутанные волосы, руки в наручниках, сведённые судорогой. Под прицелом этих голубых глаз она кажется себе ничтожной еретичкой, брошенной к ногам божества.       — Она оказывала сопротивление, и нам пришлось применить к ней соответствующие меры, — Лена отчитывается за всех, что сразу даёт понять её положение в местной иерархии, — Я старалась стрелять аккуратно.       — В тебе я не сомневаюсь, — Стенька отодвигает Лену в сторону, переводя взгляд на мужчин, — Что с её плечом? И почему она выглядит так, будто её трижды выкинули из машины на полной скорости?       Паша вжимает голову в плечи, Серёжа вдруг увлекается созерцанием своих грязных ботинок. Поморщившись, Глеб осторожно произносит:       — Произошёл небольшой конфликт.       — Конкретнее.       Тишина. Только волны бьются о берег, напоминая о течении времени. Захрипев, Соня переворачивается на бок. Стенька властно взмахивает рукой, когда Серёжа бросается к ней, чтобы остановить.       — Не смей её трогать.       Он присаживается на колени подле неё. Его пальцы в тонких кожаных перчатках касаются виска, убирая одну из многих прядей. К горлу снова подступает тошнота.       — Тебя обижали?       Этот простой, детский вопрос вкупе с почти панибратским прикосновением повергает Софию в дикий ужас. Задёргавшись, она предпринимает попытку отстраниться, но Стенька аккуратно удерживает её на месте.       — Тише. Я лишь хочу узнать, в порядке ли ты.       Его руки не причиняют ей никакой боли, — и от этого ей в тысячу раз страшнее. Соня смогла бы отреагировать должным образом, если бы он её ударил, но у него, кажется, и мысли такой не возникает. Он терпеливо ждёт от неё ответа, поглаживает её по волосам и, видимо, совершенно не понимает, как ей омерзительна эта вынужденная тактильность. Она может сдать Серёжу и Пашу, но какой в этом смысл? Стенька что, защитит её? Глупости. Он просто играет в доброго полицейского — типичный сценарий для самой Софии. Она не будет следовать его правилам, и его показная опека ей точно не нужна.       Стенька склоняет голову в бок, наблюдая за ней с нескрываемым интересом. Соня открывает рот, но вместо слов из пересохших губ вылетает невнятное сипение. Она не понимает, чем от него пахнет. Химикаты? Очень похоже. Тяжёлая смесь пороха, кожи и некоторой части таблицы Менделеева. Убийственные ароматы в прямом смысле этого слова.       Стенька аккуратно обхватывает её локоть. Щёки вспыхивают от остаточной ярости. Соня пыряет взгляд-нож в сторону Серёжи и Паши, а потом наконец выдыхает:       — Горите в аду.       Глеб криво усмехается, Лена вскидывает бровь. Стенька медленно разжимает пальцы.       — Очень мило, Сонечка. В твоём духе, — вот теперь в его тоне точно появляется знакомая нотка. Чувствуй Соня хоть что-то, кроме боли, она, возможно, и сумела бы понять, — Но мне ещё рано гореть. Для тебя это несомненный плюс, потому что моя жизнь — гарантия твоей собственной. Лучше скажи честно, эти двое, — он кивает в сторону Серёжи и Паши, — тебя били?       Она не отвечает. Пожелание смерти — последнее, на что её хватило, всё остальное — вне её возможностей. Она сворачивается ёжиком, дыша так громко, что в предсумрачной тишине это кажется криком. Она чувствует, как нить с реальностью неотвратимо рвётся. Перед глазами плывут разноцветные круги, звуки почти полностью пропадают, превращаясь в пищащий звон. Стенька поднимается и обходит её по кругу. Секунда — и наручники щёлкают, знаменуя свободу, но ей на то уже наплевать, она сейчас не проползёт и двух метров. Соня просто прижимает руки к груди, надеясь, что это всё скоро закончится. Смертью, освобождением, насилием — уже неважно. Просто пусть кожа перестанет гореть, пусть пуля исчезнет, пусть Феликс придёт и соизволит сдохнуть в страшных муках на её глазах. Ничего другого ей не нужно.       Стенька что-то говорит, но она не различает слов. Лена, взволнованно махая руками, указывает на Пашу. Он открывает рот, и Соня видит сквозь молочную пелену, как шевелятся его тонкие губы. Туша всегда гниёт с головы, и караморовцы — лучший тому пример.       Паша делает шаг назад, тыкая пальцем в сторону Серёжи. Тот мотает головой, переходя на крик, который для Софии сливается в сплошной белый шум. Стенька явно не настроен на дискуссию. Он просто берёт — и с размаху ударяет Пашу по щеке. Тот рухает, как подкошенный. Перед тем, как потерять сознание, Соня успевает заметить струйку крови, хлещущую из чужого носа. Так определённо лучше. Она проваливается в вязкую тьму, уже не чувствуя мироточащей слезы, застывшей на её щеке.

***

      Воздух насыщен запахами гари, влажной пыли и крови. Небо, раскрашенное всеми оттенками серого и тёмно-оранжевого, нависает над полуразрушенным дворцом. Работа вокруг не прекращается ни на секунду: грохот разбираемых завалов, крики спасателей, вой сирен. Вместе все эти звуки сливаются в одну чудовищную какофонию, но Алина едва ли обращает на них внимание. Она стоит под импровизированным навесом, в десяти метрах от Сашиного командного пункта. Он, прекрасно знающий, на каком языке говорит городская война, возится с сапёрами, а вот у Алины совсем другая задача. Перед ней, на ящике из-под патронов, лежит карта, испещренная множеством пометок. Спутниковые телефоны работают без передыху — уже все знают, что Соколов их предал, а она взяла на себе командование Дружиной. К сожалению, устраивает это далеко не всех.       Перед ней мнутся три вампира, поглядывающих на неё с откровенным скептицизмом. В то время, как их отцы вершили судьбы империй, предки Алины пахали землю. По их мнению, этот факт даёт им неоспоримое преимущество перед ней. Её же всё более чем устраивает. Она — дитя ХХ века. Алина выросла в период революций, гражданских войн и всемирного террора, и она прекрасно видела, к чему приводит стремление к абсолютной власти. Её мнение — это вполне себе закономерная реакция на тоталитаризм во всех его формах. Она не хочет «сильной руки», она верит только в справедливость и право личности. Именно поэтому ей приходится из кожи вон лезть, чтобы её воспринимали всерьёз или хотя бы слушали.       — Повторяю для особо одарённых: всех, кто способен держать оружие, следует отправить к Казанскому собору, — увидев, как у одного из мужчин загораются глаза, Алина подчёркивает, — Не для зачистки, а для помощи в оцепление и давление. Пусть обычные военные думают, что мы составляем их резерв. Ваша задача — выловить всех караморовцев до того, как они начнут болтать о вампирах. Понятно?       — Более чем, — буркает старый граф в дорогом, но уже изрядно подранном пиджачке. Под серебристой щёткой усов белеют оскаленные зубы. Он явно не привык получать приказы от женщины. Ещё и безродной, — Но кто вам дал право...       — Всем, кто желает оспорить моё право, я предлагаю созвать Негласный комитет и выдвинуть собственную кандидатуру. Уверена, мы как раз управимся к тому моменту, когда Стенька угробит полгорода. Ну так что, есть желающие?       Желающие, судя по всему, имеются, но высказаться они не успевают. К их импровизированному штабу подходит Усачёв. Выглядит он так, будто его пережевали и выплюнули: платок с шеи окончательно исчез, очки заляпаны грязью и разводами от пальцев, рубашка болтается на нём, как на вешалке. Обычно надменный взгляд выражает глухую усталость.       — Опять эти идиоты из министерства пытаются перетянуть на себя всё одеяло, — ворчливо сообщает он, отодвигая в сторону одного из мужчин. Тот возмущается про себя подобной наглости, но огрызнуться вслух не решается, — Им кажется, что если Соколов нас предал, то теперь у них на всё имеется карт-бланш.       — Напомните им, что ситуация дошла до той стадии, где вся гражданская власть переходит к военным и спецслужбам. То есть, к нам.       Именно в этом и заключается главная проблема. Из-за того, что люди не знают о вампирах, Дружина практически полностью парализована. Любой приказ Алины, любое её действие теперь должны выглядеть как работа некоего элитного подразделения. Она не может размахивать скипетром и державой в открытую, а её влияние на человеческие структуры ограничивается Сашей, Усачёвым и ещё парочкой вампиров, которые пережили взрывы в Мариинском дворце. Многих всё ещё ищут. Адреса большинства родовитых семейств утекли в народ. Кто-то подался в бега, кто-то уже был убит, кто-то ещё только пытается добраться до сцены, где происходит основное действо. Пока Алине приходится работать с теми, кто под рукой. На один телефон упорно названивает Строганов, который застрял в Выборге, на второй — одна очень умненькая, но крайне несговорчивая женщина, в руки которой Саша передал свой отдел. Третий телефон Алина и вовсе предпочитает не брать, потому что на нём буквально повесился Фёдор Дмитриевич, пытающийся разузнать, нашёлся ли Николаша. Руневской приходится разрываться между этими звонками, вампирами, физически находящимися рядом, и мыслями о дочери.       Счёт идёт на часы.       — Почему вы всё ещё здесь? — Алина смеряет трёх бедняг грозным взглядом. Вкупе с прерывистым дыханием Усачёва, который явно помышляет о том, чтобы на ком-нибудь сорваться, её слова приобретают особый вес. Вампиров как ветром сдувает, — Дмитрий Иванович, вы слышали, что я сказала?       — Слышал, — он цыкает, хватая со стола пачку сигарет, брошенную Алиной. Она провожает её ревнивым взглядом, — Только вот я не знаю, как мне применить ваш совет на практике. В моём подчинении сейчас находятся тридцать семь тысяч полицейских, которые не знают, кого слушаться и за что хвататься. Несколько участков сожжены, связь работает через пень-колоду, а Москва требует от меня таких вещей, будто я на днях возглавил страну и случайно об этом забыл. Я уже просто готов всех перестрелять.       — Я тоже, — проигнорировав очередной звонок от Фёдора Дмитриевича, Алина устраивается на ящике, скрещивая ноги в широких, заляпанных грязью штанах. Недавний дождь придал ей вид помойной кошки, и она с ужасом представляет, что творится у неё на голове. Пушистые пряди, вьющиеся от влаги, лезут в лицо, блузка пропиталась запахом крови и пороха, а обувь промокла до носков. Полцарства за горячий душ и кофе с коньяком, — Я отправила группу в дом Соколова.       — Есть результаты?       — Они ещё не добрались.       — Сообщите мне, как что-нибудь узнаете, — Усачёв поджимает губы и отправляется к одной из машин, чтобы в очередной раз облаять какого-нибудь чиновника.       Алина наконец-таки остаётся одна. Её глаза сами находят Сашу в разномастной толпе. Его спина прямее штыка, голова высоко поднята, голос, звенящий от смеси льда и пламени, слышен даже на расстоянии. Хаос ему определённо к лицу. Короткие тёмные пряди живописно оттеняют высокие скулы, губы сжаты в тонкую линию, китель заляпан манящими красными пятнами. Несмотря на только отгремевшую непогоду, Алина всё ещё ощущает в воздухе стойкий душок человеческой крови. Язык сам собой ложится на пересохшие губы, внутренности сжимаются в предвкушении. Нет, кофе ей определённо ни к чему. Ей нужен какой-нибудь очень плохой и скверный человек, чтобы не жалко было выпить из него душу. Она чертовски голодна и взвинчена.       Саша ловит на себе её взгляд. Ни кивка, ни улыбки. Только едва заметный, читаемый лишь по одним губам шёпот — что-то вроде «Я тебя люблю» или «Я тоже боюсь». Алина отвечает прищуром.       Телефон взвывает вновь.       — Алина Сергеевна, Исаакиевская площадь, — не глядя, она принимает вызов, — Я вас слушаю.       — Лейтенант Берёзин, участок на Рубинштейна, — голос в трубке совсем молодой, сдавленный от паники и хриплый от дыма, — Я не из Дружины, но матушка у вас работает, и она сказала...       — Быстрее, — приказывает Алина, спрыгивая со стола.       — Нас заблокировали в здании. Толпа игнорирует предупреждения, бьёт стёкла и планирует поджог. Люди кричат, что мы «кровавые жнецы». Я вот думаю, как бы им поаккуратнее сообщить, что из «кровавых жнецов» здесь только я один?       Руневская сжимает телефон так, что пластик чуть не трескается. Какое интересно прозвище... Караморовцы далеко не идиоты. Они понимают, что никто не поверит в сказки про вампиров, поэтому прибегают к множеству изящных аллегорий. Они кричат о тайной касте, о нелюдях, пьющих народную силу, о потомках дворян, правящих из тени. Люди, и без того напуганные ужасными законами, странными убийствами, а теперь ещё и взрывами, принимают эти байки за чистую момету.       — Не смейте открывать огонь на поражение, — Алина переходит на полюбившийся ей командный тон, — Всё, что вам нужно, — это немного продержаться. Мой супруг уже отправил группу на ваш участок. Я сейчас же включу в неё вампиров.       — Вас понял. Значит, держимся.       Сброс. Не глядя, она набирает нужный ей номер. Пальцы помнят раскладку, мозг — карту города, усыпанную горящими точками. Алина никогда не работала в подобных условиях, но тело и язык действуют практически на автомате. Сказываются долгие годы брака с офицером.       — Немедленно вышлите кого-нибудь на Рубинштейна, — приказывает она, едва заслышав щелчок, — Требуется нейтрализовать зачинщиков беспорядка. Никаких вампирских способностей на виду, для людей вы представляетесь военными. Если поймаете караморовца, а не просто их пустоголового фанатика, передайте его отделу внутренних расследований. Вопросы?       — Никаких.       Она кладёт телефон, чтобы тут же схватиться за второй. Будь неладен этот чёртов Фёдор!       — Есть новости?       — Есть, — огрызается Алина. Она вдруг замечает, что пальцы у неё перемолоты в фарш. Чёрт, она сама не заметила, как обкусала все заусенцы. Саша прав, дурацкая привычка, — Самая главная новость: Петербург горит. И пока он горит, у меня нет ресурсов, чтобы бегать за Романовым. Усачёв уже и так отправил за ним Зайцева. Если поступит свежая информация, вы узнаете об этом первым. А сейчас перестаньте меня донимать, у меня из-за вас целый канал без дела провисает.       Она отключается, не слушая никаких возражений. Жестоко? Да. Но каждая минута, которую Фёдор Дмитриевич у неё отнимает, может стоит им всем десятка жизней.       Глоток воздуха не приносит облегчения, иррациональный голод сводит желудок спазмами. Алина окидывает взглядом площадь. Поджарый офицер, похожий на гончую, шагает по земле, прижимая к груди перебинтованную руку. Сквозь бинты сочится кровь, но он не обращает на неё внимания, подходя к Саше. У того даже ноздри не дрогают, а вот Алине приходится собрать в кулак все силы. Она настолько привыкла к сытости и достатку, что организм отказывается подчиняться доводам разума.       Слабовольная тряпка. Руневская отвешивает себе мысленную пощёчину. Усачёв вываливается из машины, бросает на ящик помятую сигаретную пачку и глухо изрекает:       — Мне только что знакомый звонил. Все ждут, что власти возобновят работу метро, потому что в тоннелях сейчас заперты сотни людей.       — Это идеальное место для теракта, — голова гудит от того, как быстро Алине приходится перескакивать с темы на тему. Ничего себе, разминка для мозга! — Пусть спасатели работают по наземным станциям и эвакуируют людей. Перекройте ветки.       — Это не в моей компетенции.       — Скажите, что там заложена бомба. Если на вас давят органы, напомните им о том, что мы и Министерство обороны в данный момент обладаем абсолютно всеми ресурсами для того, чтобы подчинить себе насильно весь государственный аппарат. У нас больше всего вампиров, оружия и людей.       Руневскую тошнит от этих мелких междоусобных войн. Неудивительно, что Соколов сумел расколоть страну с такой лёгкостью. Как бы Алина не любила Россию, она не может не признать, что они абсолютно не были готовы к атаке такого масштаба. И ведь Стенька действует максимально просто! Все понимают, что где-то в Министерстве или Дружине кроется подвох в виде умелого расставленного капкана, но на данный момент его ходы кажутся до жути очевидными. Среди караморовцев много талантливых агитаторов, а народ просто-напросто дошёл до точки кипения. Ситуация сложная, потому что она выходит за рамки обычного протеста, но в ней не достаёт элементов, чтобы ввести военное положение. Приходится балансировать на тонкой грани между «Плохо, но терпимо» и «Плохо, но мы ещё живы» и надеяться, что это всё не является манёвром, отвлекающих их от чего-то по-настоящему страшного.       — Серьёзный аргумент, — Усачёв сводит тонкие брови у переносицы, — Мне нравится. Я, пожалуй, даже прислушаюсь.       — И даже не назовёте меня «глупой бабой»?       — Вы, может, и баба, госпожа Руневская, но точно не глупая, — от него это звучит, как комплимент, но Алина всё равно морщится. Она уже готовится отпустить в его адрес особенно неприятную фразочку, но их общее внимание привлекает голос, звучащей за периметром их скромного шатра.       Полковник Зайцев, стоящий на вытяжку, шумно переговаривается с молодым вампиром, которого Саша приставил к Алине в качестве охраны. А рядом с ним, как провинившийся школьник, мнётся никто иной как Николай Романов.       Ну наконец-то! Дмитрий и Алина синхронно вздыхают. Оставив его разбираться с метро, она обходит ящик и уверенным шагом направляется к выходу. Молодой вампир, смущённый её прытью, отпрыгивает в сторону, Зайцев сдержанно кивает, а Романов выпрямляет спину, взирая на неё либо как на пустоту, либо как на предмет интерьера. Выглядит он жутко. Кровь, пыль, дорожки засохших слёз на щеках... И вместе с тем — почти два метра роста, фигура атлета и нервно подрагивающая губа. Что с ним произошло?       Нет, важно другое. Какого чёрта он здесь забыл? Он должен быть в эвакуации! Алина долгие годы презирала всех тех, кто бежит от огня (тем более, она сама в нём буквально горела), но всё-таки нахождение Николая в безопасном месте было гарантом их личных свобод. Можно было не беспокоиться за его жизнь, не утруждать себя лишней паникой за это луковое горе, не возиться с охраной. А что теперь прикажете делать? Приставлять к нему сторожевых псов? Искать для него убежище? Алина хмурится, складывая руки на груди.       — Какого хрена вы здесь забыли?       Юный вампир в бессилии прикрывает глаза, как будто бы мечтая провалиться сквозь землю. У Зайцева вытягивается лицо. И лишь сам Романов не обращает никакого внимания на её панибратский тон.       — Мы можем поговорить? — голос у него хриплый и до странности напряжённый, как у человека, который много плакал и ещё больше курил. Табаком от него и правда несёт за километр. Что-то лёгкое, почти дамское и так не вяжущееся с его серьёзной внешностью.       — Не думаю, — Руневская поводит плечом, — Если честно, вы мне мешаете.       — Алина Сергеевна, ради всего святого... — Зайцев округляет глаза, но его никто не слушает.       Николай делает шаг вперёд, и ей, к собственному неудовольствию  приходится задрать голову. Он действительно чертовски высок.       — Руневская, — он делает долгую паузу, как бы подчёркивая серьёзность ситуации, — Дело не терпит никаких отлагательств.       — Романов, — она в точности повторяет его властную интонацию, которая бесит её до зубного скрипа, — Я работаю. А вы должны были отправиться в эвакуации, а не в Петербург. Уж не знаю, что вас сподвигло на подобную глупость, но...       — Нечаевых убили.       — Что?       По его лицу проходит судорога. Кожа под глазами истончена до вопиющего несовершенства, белоснежные яблоки оплетены красной сетью, крылья носа подрагивают, как у хищника в засаде. Его фактурная красота кажется сейчас не явлением живой плоти, а умелым макияжем для покойника. Сколько лбов им всем предстоит перецеловать! Алина почти чувствует этот холод под губами, почти слышит, как правильный рот исторгает из себя неправильное «Упокой, Господи, души раб Твоих усопших...». По спине — по тем самым предательски слабым позвонкам, которые Саша любит пересчитывать зубами, — стекает холодная капля пота.       Мертвы.       Чёрт, придётся опять звонить Фёдору. Он определённо будет в ужасе.       — Мои друзья были убиты, — Николай, вопреки душевной хрупкости, хватает её за локоть с такой силой, что она чуть не вскрикивает, — И я намерен узнать, как скоро Дружина накажет палача, — уже не заботясь о приличиях, он тащит Алину вглубь её маленького королевства. Зайцев удостаивается короткого, — Спасибо, вы свободны.       — Что вы себе позволяете? — Руневская возмущённо нахохливается, когда он подталкивает её к ящику. Усачёв, оробевший от присутствия такого важного гостя, решает вспомнить, что он не просто замминистра, а замминистра, готовый подлизать кому угодно. Низко поклонившись, он бросается к машине за термосом, который он с боем отобрал у какого-то бедного рядового.       Прежде, чем Николай успевает ответить, под навес заходит Саша. Он не здоровается. Не потому, что не уважает, а потому, что дела ему сейчас ни до кого нет. Его лицо выбелено до стерильности больничных стен, глаза откровенно зелены и опустошены. Сам ли он заметил, что Романов приехал, или ему доложили, — значения никакого не имеет. Он садится на ящик, интуитивно находя на досках отголоски Алининого тепла, и скрещивает лодыжки, засовывая большие пальцы в карманы штанов. Его бровь вопросительно взлетает вверх:       — Что происходит?       — Вот это я и пытаюсь выяснить! — Алина встряхивает волосами, — Я тут в эвакуацию человека отправляю, а он...       — Чай, господин Романов, — Усачёв выпрыгивает из машины, бодро переступая своими кривыми ножками, — Я тут сахарку от себя добавил, не знаю, любите вы или...       — Вон, — почти не размыкая губ, приказывает Николай.       — Простите?..       — Я сказал, чтобы вы ушли. У меня приватный разговор.       — Но как же...       — Усачёв, не искушайте терпение человека, у которого есть пистолет и который стреляет так плохо, что может прострелить себе ногу, — на бедре Николая, в чёрной кобуре из качественной кожи, и правда поблёскивает оружие, — Исчезните с моих глаз.       — Как... — до боли оскорблённый Дмитрий отступает назад, — Как прикажите.       Он уходит, одарив Алину напоследок таким взглядом, будто она только что его предала. У неё дёргается щека. Что, чёрт возьми, происходит? К чему такая секретность?       Саша едва заметно морщится. Кровь на щеке неприятно стягивает кожу, на кончиках волос сереют частицы пепла, на плечах отсутствует один погон. Не глядя, он находит запястье Алины, без слов приказывая ей сесть. Она молча занимает место рядом с ним.       — Мы рады, что вы живы, — сухо произносит он, — Но, увы, сейчас мы с супругой немного заняты. Будьте, пожалуйста, лаконичны. Мне ещё нужно успеть найти для вас охрану и водителя.       — Я никуда не еду, и уж тем более мне не нужен поводырь, — Руневские, совершенно не знающие Николая за пределами казённых стен, едва заметно переглядываются, — Я хочу знать, где Софи.       У Алины ёкает под сердцем. Пальцы сбиваются на непрезентабельную дрожь, которую она определённо не может себе позволить.       Саша рассказал ей абсолютно всё. И про побег Юсупова, и про его виртуозную ложь, и про Соню, которая, скорее всего, была взята неприятелем в плен. Князь, если верить информации, поступившей час назад, покинул город, разыграв настоящий спектакль на одном из блокпостов. Трасса, на которую он выехал, почти не имеет ответвлений, поэтому следом за ним Саша выслал группу хорошо обученных бойцов. Это всё, что они могут сейчас сделать.       Алина боится за Соню.       Это серьёзнее их вражды. Серьёзнее месяцев молчания, ненависти и всех обид. Алина не переживёт, если с ней что-то случится. София может быть сукой, убийцей, провластной ищейкой, но она всё равно остаётся той единственной женщиной, которой Алина дорожит до разорванного сердца. Это больше не имеет ничего общего с дружбой. Просто это важно.       — Мои люди её ищут, — отвечает Саша, тщательно подбирая слова. Что-то в голосе Николая заставляет его насторожиться, — А в чём, собственно говоря, дело?       — Я хочу знать, какие у вас на неё планы.       — Вполне конкретные, — Руневский сужает глаза, — София была несправедливо обвинена в государственной измене и захвачена в плен. Я намерен вытащить её из этого живой.       Алина косит взгляд в его сторону, чувствуя лёгкую дрожь в его напряжённых мышцах. Он боится даже вздохнуть, чтобы не выдать правду о том, что самым первым на поиски Сони он пустил не натасканных гончих, а полусумасшедшего Юсупова, который их предал.       Она очень хочет осудить Сашу за этот поступок, но не может, потому что понимает, о чём он думал в этот момент. Феликс — негодяй, изувер и в целом порядочный мерзавец, но... Он ведь выручал их до этого. Никто, конечно, не верил в чистоту его мотивов, да и Юсупов не скрывал, что взамен он потребует также много, но факт остаётся фактом: помощь от него была, и немаленькая. Про случай с трибуналом Алина и вовсе не может забыть, потому что это был первый раз, когда Феликс помог им добровольно. Можно ли ожидать, что зверь тебя укусить после того, как он лизнул твою руку? Конечно, нет.       Алина не доверяет этому ублюдку ни на йоту, а Саша знает, что Юсупов вёл со Стенькой далеко не милые беседы под луной. Но никому из них даже в голову не приходит, что Феликс может действительно их предать. Здесь не пахнет верой. Это просто привычка. Особенно, для Саши, который знает его больше двух веков.       Но ни Романову, ни другим нельзя знать, что он пустил лису в курятник, руководствуясь при этом сугубо личными мотивами. Алина вслепую находит Сашину руку, переплетаясь с ним пальцами. Николаша даже внимания на это не обращает.       — Вы знаете, что она сделала?       — Сомневаюсь, что Соня смогла бы что-то сделать, будучи похищенной, — узел в груди чуть расслабляется, когда Саша слегка надавливает на её костяшки. Алина делает глубокий вдох и спрашивает, — Неужели вы поверили в те бредни, которые Стенька попытался вложить всем в голову? Поверили, что наша Соня может...       — Я больше не хочу слышать оправдания в адрес этой суки, — Романов сжимает челюсти до скрипа. С его виска срывается капля пота. Алина видит в глубине его зрачков что-то совершенно новое, одержимое и злое. Он проводит рукой по лицу, как будто бы пытаясь стереть эту эмоцию со своего лица, а потом вдруг выдыхает, срываясь на какой-то животный, панический стон, — Это она их убила.       — Кого? — уточняет Руневский.       — Нечаевых.       Молчание, тот час же воцаряющееся в их маленьком кругу, звучит громче любого из взрывов. Даже грохот разбираемых завалов кажется приглушённым, словно звук проходит через толстую стену. Алина чувствует, как Саша судорожно сжимает её ладонь, заставляя тонкие косточки всхрустнуть и тут же заныть. Она не дышит, пытаясь осмыслить услышанное. Это кажется ей не просто ложью, а каким-то немыслимым абсурдным бредом.       — Что? — её собственный голос звучит неправдоподобно слабо и жалко. Она пытается прокашляться, но в горле застревает тяжёлый ком.       Романов, всегда такой собранный и незыблемый в своём холодном величии, стоит перед ними с трясущимися руками и глазами, полными немого, поистине детского ужаса. Он выглядит бесповоротно разбитым и сломленным.       — Я видел их в доме Юсупова, — шепчет он, — Софи разорвала Даше шею, а после пустила ей пулю между глаз. А Руслана она заколола. Даже будь у неё железное алиби, я бы без труда разобрал в этом всём её почерк. Вся Дружина пользуется огнестрелом и клыками, и лишь она одна предпочитает холодное оружие.       Алина резко выдёргивает руку из Сашиной хватки и вскакивает на ноги, задрожав от чудовищной смеси неверия, ужаса и гнева.       — Нет, — в сердцах выплёвывает она, — Вы ошибаетесь.       — Я не ошибаюсь! — взрывается Николай, делая стремительный шаг ей на встречу, — Они лежали в гостиной, а вокруг... вокруг... Эта тварь убила моих друзей! Она...       Саше хватает секунды, чтобы оказаться между ними. Алина чуть отступает назад, прожигая ему спину взглядом, полным раздражения, но он и не думает отойти. Для него непозволительно, чтобы кто-то повышал голос на его жену.       — Сейчас же успокойтесь, — холодно приказывает он.       — Я не могу успокоиться! Софи меня предала! Она наверняка с самого начала была заодно с Юсуповым и Стенькой!       — Ложь! — вскрикивает Алина. Саша не препятствует, когда она занимает место сбоку от него, но дальше продвинуться не даёт. Понимает, что ещё секунда, — и она вцепится Романову в глотку, — Соня скорее сама убьётся, чем предаст Дружину. Вы же её знаете!       — Я никого не знаю, — Николай яростно мотает головой, — Я думал, что знаю Софи, а она переметнулась на сторону врага. Я думал, что знаю Соколова, а он оказался безумцем с комплексом Бога. Я думал, что знаю Руслана, а он умер! Понимаете? Умер!  — он дышит, как загнанный зверь. Из его воспалённых глаз выкатывается крупная слеза, которую он стирает презрительным взмахом грязного рукава. Самый могущественный вампир России рыдает посреди руин... Даже Алине это зрелище кажется душераздирающим. Но она точно не намерена молчать в тряпочку и слушать, как её бывшую подругу обвиняют во всех смертных грехах.       Даже если он прав, Руневская не отступится. Нечаевы ей неинтересны. А Соня... Соня...       Какая же она дурочка. Алину чуть не разрывает напополам от жалости, когда она осознаёт масштабы происходящего. Соня оказалась отрезана от всего мира в доме своего жениха, который то ли её предал, то ли ещё что, и ей даже было не к кому обратиться за помощью. Нечаевы, караморовцы, оковы навешанных на неё статей... Алина взрывалась и в ситуациях менее страшных.       Она всё ещё сама не своя от обиды на Софию. Легче захлебнуться угарным газом, чем посмотреть на неё, заговорить с ней или просто оказаться в одной комнате на расстоянии выстрела. Но даже так Руневская скорее предпочтёт сама встать под пулю, чем толкнуть под неё Соню. Она знает её с той стороны, с которой не знает никто другой.       Она помнит их бесконечные, — старые, как мир, — споры о Боге и долге, когда Соня ледяным тоном пыталась доказать ей, что честь — это не пустой звук, а единственное, что остаётся у человека, когда всё рушится. Помнит, как Соня плакала, согнувшись в три погибели, в те страшные годы после войны, а потом стискивала зубы и училась ничего не чувствовать, а просто делать, что ей скажут.       «Она не предатель, — бьётся в голове отчаянная мысль, за которую Алина цепляется, как утопающая за плот, — Она глупая, наивная фанатичка с мозгами, промытыми верой и чёртовой Россией, которой в той или иной степени болеем мы все. Она взойдёт на эшафот под грохот аплодисментов, но никогда не предаст то, во что её научили верить».       Наверное, в этом и заключается вся соль. Алина умеет быть гибкой, Соня — нет. Они обе родились идеалистками в мире циников, но Руневская обошла систему, а Соня разбила об неё голову. И если она и впрямь убила Нечаевых, то это произошло не потому, что она продалась, а потому, что её загнали в угол. Это не более чем акт самоуничтожения, в котором нет ни капли привычного для неё расчёта. Лишь безумная, всепоглощающая боль.       Алина видит отсветы собственных мыслей в глазах мужа, и это придаёт ей сил. Они найдут Соню, даже если весь мир скажет им, что это безумие. То, что она может убить, не сомневается никто. Но предательство? Никогда.       — Послушайте меня, — тихо говорит Руневский, предпринимая попытку успокоить Николая звучанием своего твёрдого голоса, — Мы во всём разберёмся. Но вы должны понимать, что...       — Хватит её защищать! — Романов встряхивает головой, — Посмотрите, во что она превратилась! Она связалась с двумя исчадьями ада и испортила всё, что только можно было испортить! — его голос снова набирает силу, уже переходя в откровенную истерику. Он не в себе. Шок, боль, окружающая обстановка — всё это сводит его с ума. Алину охватывает странное чувство, вмещающее в себе и чисто человеческое сострадание, и некоторое презрение к его инфантильности. Неужели он никогда никого не терял? Неужели не видел мёртвых? Так не реагируют люди, прошедшие через хоть какие-то испытания. Очевидно было, что Николай вырос в стеклянной пробирке, но Руневской всегда казалось, что он прагматичнее боли, — Я хочу, чтобы вы её нашли и предали суду. Нет, я хочу видеть её труп!       — Вы не понимаете, что говорите, — негромко произносит она, — У вас шоковое состояние.       — Не делайте из меня психа! — его крик привлекает внимание проходящего мимо вампира. Алина медленно качает головой на его вопросительный взгляд: всё потом, — Я приказываю немедленно объявить Софию Ларину в розыск за государственную измену и убийство двух офицеров. Я требую, чтобы при задержании применялись все меры, вплоть до летального исхода.       Господи, как тяжело с этими с изнеженными аристократами...       — У вас нет доказательств.       — Моего слова достаточно. Вы забыли, кто здесь главный?       Ошибка. Алина видит это по застывшей гримасе на Сашином лице. Сочувствие сменяется на холодную, почти официальную сдержанность, так свойственную ему в те моменты, когда всё в этом мире летит к чертям       — Согласно Уставу Священной Дружины, в чрезвычайных ситуациях любой представитель Негласного комитета, коим я, к счастью, являюсь, а также глава или лицо, его замещающее, имеют право действовать без оглядки на ваше мнение, — произносит он ровным, не допускающим возражений тоном, — Ваш приказ будет рассмотрен на собрании, когда положение стабилизируется.       Николай застывает с открытым ртом. Он смотрит на Александра, словно впервые его видит.       — Вы отказываетесь подчиняться, Руневский?       — Я отказываюсь выполнять приказ эмоционально нестабильного человека, находящегося в состоянии острого шока. Мы найдём Софию, обеспечим её безопасность и выясним, что произошло на самом деле. До этого момента она будет числиться среди пропавших без вести. Вопрос закрыт.       — Прекрасно, — Романов стискивает зубы. Один его взгляд способен прожечь кожу насквозь, — Делайте, что хотите. Только учтите, что когда это всё закончится, вас будут судить вместе с Софи и её дружками.       Он разворачивается. Его спина прямее палки, но Алина видит, как дрогают его колени, когда он делает первый шаг. Он уходит, не оглядываясь назад и расталкивая всех солдат, попадающихся ему на пути.       Алина без сил опускается на ящик. Этот разговор вытянул из неё всё, с чем не справился стремительно угасающий день. Саша садится рядом, и она тут же прячет лицо в сгибе его шеи, надеясь таким образом укрыться от необходимости что-то решать. Единственное, что ещё держит её на плаву, — это знание о том, что Михаил Владиславович спрятал её семью. Может, они с Сашей и не переживут этот день, но у Свечникова, Маши и Вари есть призрачный шанс на спасение. В нынешних условиях это является практически чудом.       Алина представляет, как Варя сидит в укрытии, в том самом охотничьем домике, затерявшемся средь лесов. Она наверняка напугана, потому что её родители в который раз пропали в неизвестном направлении. Мамочка, когда ты вернёшься? Вечный вопрос в их доме. Алина сглатывает слюну, пропитанную горечью табака.       Я вернусь, когда перестанут взрывать дома. Вернусь, когда мы найдём предателя, а твой папа перестанет рисковать жизнью на каждом углу. Вернусь... Я ведь всегда прихожу обратно. В грязи, в пыли, со вкусом чужой крови на языке, но живая.       Много ли нынче надо?       Алина закрывает глаза. Под веками вспыхивают образы: улицы её города, залитые кровью, рухнувшие здания, лица людей, искривлённые болью и ненавистью. Варя выросла в этом мире. В мире, где мама не ночует дома сутками, а папа пахнет исключительно сигаретами. В мире, где никто не отвечает на вопросы, потому что правильные ответы убьют детскую психику. В мире, где по ночам на кухне ведутся напряжённые споры, странные рыжие девушки появляются из ниоткуда, а серые коты, взятые из домов расстрелянных, имеют свою лежанку у камина. Алина надеется, что Варя не забыла взять кота. Дымок не выдержит один, он и так до сих пор не понимает, куда делся его настоящий хозяин. Спасибо Софии.       — Думаешь, это она убила Нечаевых? — Алина тычется носом в мужскую щёку, как тот же котёнок. Саша запускает пальцы в её волосы, прижимая её ближе к себе.       — Не знаю, — честно отвечает он, — Но я в любом случае буду на её стороне.       — Я тоже, — объяснений не требуется. Им жалко Нечаевых. Они были молоды даже по меркам Алины. Но между едва знакомыми вампирами и Соней они без всяких сомнений выберут последнюю. Для Саши она хороший, добрый друг, который никогда его не подводил, для Алины... Она и сама уже не знает, — Нельзя оставлять Романова без присмотра. Она представляет угрозу и для себя, и для окружающих. Не дай Бог, сам ещё ринется искать Соню.       — Твоя правда, — чуть отстранившись, он выпрямляет спину, окликая Зайцева, который нервно переминается с ноги на ногу в отдалении вместе с Усачёвым, — Полковник!       Тот подходит почти сразу же. Дмитрий шествует за ним, всем своим видом показывая, что он смертельно обижен на то, что раннее Николай его прогнал.       — Слушаю, — Зайцев выражает полную готовность к действию, будто бы ещё несколько часов назад он не огрызался на то, что ему не до Дружины.       — Господин Романов находится в состоянии крайнего нервного истощения, — сообщает Саша, — Его присутствие представляет опасность для него самого и для операции. Немедленно соберите группу из самых надёжных людей и спрячьте его. Из города выезжать уже поздно, но я надеюсь, что вы сможете найти укрытие в самом Петербурге. Обеспечьте ему максимальную безопасность. Если будет оказывать сопротивление, примените самые жёсткие меры, вплоть до физического воздействия.       — Форменное безумие, — Зайцев вздёргивает бровь, но спорить не решается. Видимо, понимает, что сейчас Николай может навредить не только случайным людям, но и себе самому, — Под вашу ответственность.       — Как всегда, — слабо улыбается Александр.       Вздохнув, Зайцев уходит, чтобы поскорее разобраться с этой проблемой. Усачёв с ужасом и восхищением взирает на Руневского, который только что пересёк черту, к которой прежде никто не смел даже приблизиться.       — Вы оба сумасшедшие, — он поправляет очки, переводя взгляд с Александра на Алину. Муж и жена — одна Сатана, это Дмитрий теперь знает точно.       — Возможно, — лениво соглашается она.       За спиной громким звуком взрывается очередной телефон. Она берёт трубку, принимая прощальный поцелуй от Саши в уголок губ. Ему пора к своим солдатикам.       — Исаакиевская площадь, слушаю вас, — её голос снова приобретает необходимую твёрдость. Она будет спасать тех, кого ещё можно спасти, будет командовать, искать Соню и выслушивать хоть по десять оскорблений за минуту. Всё ради того, чтобы однажды окончательно вернуться домой к своей дочери и сказать: мама не сбежала, мама смогла.

***

      Загородный особняк Юсупова, который он, в виду своей эдакой природной скромности, окрестил всего лишь «охотничьим домиком», стоит в глухой чаще, в отдалении от всех поселений и проезжих частей. Двухэтажное здание с резными ставнями и высоким крыльцом прячется в тенях многовековых сосен, чьи вершины уходят далеко в небо, теряясь в красках медленно наступающих сумерек. Воздух вокруг кажется совершенно неподвижным. Густой, смолистый, терпкий, — он забивается в лёгкие с первого вдоха и оседает в органах, талантливо мешаясь с запахом страха и придавая тому особую перчинку.       Внутри самого дома, в просторной гостиной с высокими потолками, царствует влажный полумрак, разбавляемый исключительно светом, мерцающим в глубине камина. Свечников разжёг его, воспользовавшись трухлявыми брёвнышками, принесёнными Мишей из дровяника. Пламя выхватывает из окружающей черноты множество жутковатых деталей. На полу покоится медвежья шкура, избранная Варей в качестве своего маленького, но надёжного форпоста. На полках и столах расставлены чучела барсуков, зайцев, птиц и, конечно же, лисиц. Рыжие, чёрно-бурые, серебристые... Кажется, ни одну из плутовок Юсупов в своё время не смог обойти. Их стеклянные глаза равнодушно следят за гостями из каждого угла. Между ними стоят шкафы из тёмного дуба, под завязку набитые пыльным хрусталём и дорогим фарфором. На стенах висят охотничьи ружья с инкрустированными прикладами, дуэльные пистолеты в бархатных футлярах, кавказские кинжалы, охотничьи ножи, пожелтевшие карты давно позабытых губерний и кабаньи клыки. Честно говоря, Маша бы никогда подумала, что Юсупов питает такую дикую страсть к охоте.       Подобным дома свойственна показная, немного варварская роскошь, кою старая аристократия впитала с молоком матери, а Маша так и не смогла понять и полюбить. Её взгляд мечется от лосиных рогов, грузно висящих над камином, до рояля у окна, чьи клавиши давно запали и пожелтели. Кажется, нога человека не переступила порог этого особняка добрые лет десять. На всех поверхностях толстым слоем лежит пыль, а углы Старцева и вовсе предпочитает обходить десятой стороной из-за паутины, висящей на стенах клочьями.       Варя, закутанная в плед, привезённый с собой, как будто бы ничуть не смущается этого безобразного колорита. Она смотрит в огонь, почти не мигая, а на её коленях посапывает Дымок. Он мурлычет в полудрёме, лениво перебирая коготками тёмную ткань пледа. Машу и всех остальных он игнорирует с поистине царским презрением.          Свечников, как руководитель их маленького кружка, восседает в потёртом кожаном кресле прямо перед медвежьей шкурой. Старцева примостилась на краешке пыльного дивана, забросанного подушками, а Миша — единственный в их компании, кто действительно способен обороняться, — застыл у окна в позе внимательного часового.       — Прелестная берлога, — Свечникова поджигает толстую сигару, пододвигая к себе Бог весть где найденную пепельницу, сделанную из черепа неизвестной птицы, — Наш милый князь, должно быть, приводил сюда людей, чтобы продемонстрировать им свои навыки таксидермиста.       — Думаете, он сам делал все эти чучела? — Маша, последовав его примеру, извлекает из кармана чёрных штанов помятую пачку сигарет. Щёлкнув тяжёлой зажигалкой, одолженной на веки вечные у Руневского, она глубоко затягивается, надеясь, что хоть так ей удастся избавиться от скованности в мышцах.       — Если меня не обманывает память, в своё время это входило в список его увлечений.       — Так же как и предательства, — буркает Миша, складывая руки на груди. Старцева прослеживает за тем, как ткань потрёпанной рубашки натягивается на его предплечьях. Годы тренировок, не иначе.       — Юсупов хороший, — возражает Варя, перебирая пальцами тёмно-серую шёрстку. Взрослые хмуро переглядываются, понимая, сколь бесполезны их попытки убедить её в обратном. Девочка почти полностью изолирована от происходящих событий. Она знает, что мама и папа защищают Петербург, но подробности ей никто не сообщил, — Он подарил мне браслет на прошлое день рождение.       — В нынешних условиях это веский аргумент, — Мария говорит это скорее для Миши и Свечникова, чем для Вари, — Он, может, ещё и Стеньке браслетики дарил, пока мы все тут глазами хлопали. Я вообще не понимаю, что мы здесь делаем. Разве нельзя было найти убежище получше?       — Вам стоило раньше проявить инициативу, — беззлобно протягивает Владимир, стряхивая пепел, — На данный момент мы не располагаем никакими альтернативами.       — Юсупов наверняка сдал это место караморовцам.       — Возможно, — он пожимает плечами, — Но при всей моей нелюбви к Юсупову, я знаю, что при заключении сделок он редко нарушает условия. Простите старика за излишний оптимизм.       — Мне здесь нравится, — сообщает Варя, — Как будто в книжке. Только вот лисички грустные, — она кивает в сторону бурого чучела с оскаленной мордой, — И мамы с папой не хватает. Они скоро приедут?       — Не знаю, золотце, — честно отвечает Свечников, — Надеюсь, что да.       — А если с ними что-то случится? — осторожно спрашивает она, переводя на дедушку обеспокоенный взгляд. Её пальцы ненароком смыкаются на шерсти Дымка с той ненужной силой, которая свойственна детям её возраста. Он мяукает, стукая её лапой. Как всегда, без когтей. Царапает он только Александра и Машу. Варя разжимает пальцы, успокаивающе проводя ладонью по его спине.       Старцева резко выдыхает дым, чувствуя, как у неё сжимается сердце. От мысли, что с её Алиной может приключиться беда, ей становится дурно. Это будет так же ужасно, как смерть отца и Таши. Нет, даже хуже, потому что когда они умерли, она пошла к Руневской. А что делать, если и её не станет? Ложиться в гроб следом за ней?       — Твои родители — самые живучие люди из всех, кого я только знаю, — твёрдо произносит Владимир, — А, поверь мне, людей я знаю немало. Твой отец пережил Бородино и ещё с десяток заварушек, которые были на порядок хуже, чем нынешнее положение дел. А твоя мать пройдёт любой ад исключительно для того, чтобы наказать тех, кто его устроил.       — Но сейчас не Бородино, — Варя хмурится, мысленно отмахиваясь от той войны, которую она знает исключительно по книгам из отцовского кабинета и по блеску его же старинных сабель, — А мама и вовсе...       — Она справится, — неожиданно произносит Миша, отходя от окна. Он присаживается рядом с ней на звериную шкуру, смотря на неё прямым, ни чем не замутнённым взглядом. Старцева подсознательно понимает, что эта маска. Почему-то это невыносимо её бесит. Грёбаный оловянный солдатик.       — А какую работу выполняет София Володаровна? — её вопрос звучит как вызов. Она не хочет этого говорить, но говорит, исходясь бешенством при одной мысли о том, что её новая семья может пострадать из-за идиотизма некоторых слепых особ, — Или, может, она уже перешла на сторону тех, кто нынче устраивает взрывы в Петербурге?       — Мария Васильевна, — предупредительно шикает Свечников, — София Володаровна имеет к этому всему ровно такое же отношение, как и мы все.       — Ах, ну конечно! — язвительно усмехается Старцева, уже не в силах остановиться, — Она же просто ангел во плоти, которого все так любят предавать и подставлять! Куда нам, простым обывателям, до этого божьего идеала!       Она ждёт, что Миша взорвётся. Более того, она хочет, чтобы он взорвался и наконец показал людям вокруг, что он, как и все, сделан из крови и плоти. Но в гостиной повисает напряжённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Варя смотрит на Машу с непонимания. Дымок дёргает ухом.       Старцева ненавидит эту тишину. Ненавидит неизвестность. Ненавидит себя за свою слабость и за ту едкую, колючую ревность к Софии — к этой идеальной, ни в чём непогрешимой женщине, которая даже сейчас умудряется оставаться центром вселенной для всех людей, которые ей дороги. Даже Алина...       Даже? Тут скорее подойдёт «Тем более». И Маше обидно до слёз, пусть она и понимает, что не права. Ей до смерти хочется, чтобы Руневская была здесь, чтобы она обняла её и сказала, что всё будет хорошо. Но она не придёт. Потому что абстракция бывает плотнее реальности, а София для неё навсегда останется самой любимой, самой важной подругой. И Миша тоже предпочтёт её.       Ну же. Накричи. Разбей что-нибудь. Скажи хоть слово!       Его взгляд становится до жути отстранённым, как бывает у людей, которые держатся на лезвии ножа и рискуют вот-вот сорваться в пропасть. Он медленно поднимается, стряхивая пыль с колен.       — Я бы вас ударил, если бы вы были мужчиной, — сухо произносит он и, не сказав больше ни слова, выходит из комнаты, хлопнув дверью.       Мария вспыхивает и жёстко вбивает сигарету в подлокотник, прожигая обивку. То, что вырвалось из её рта, кажется ей теперь уродливым и недостойным. Но извиняться она точно не собирается.       — Ну и прекрасно, — она фыркает, пытаясь сохранить браваду в голосе, — Нам здесь лицемеры не нужны.       — Маме бы это не понравилось, — Варя сводит брови к переносице, обнимая Дымка и закутывая его в плед вместе с собой, — Ты грубая.       — Я честная, малыш.       — Это не честность. Тётя Соня очень добрая. Она любит меня и маму.       Старцева вздыхает. Она чувствует на себя проницательный взгляд Свечникова, но старательно его игнорирует. Ей кажется, что у неё на лице красными буквами написана эта удушающая, животная потребность в том, чтобы на неё обратили внимание.       «Вся в мать», — сказала бы Таша. Отец бы дёрнулся, как от удара, но промолчал, сделав вид, что не услышал. Потому что для него не существовало никаких замен и копий. Ольга Граббе была его первой и единственной любовью. А все остальные были просто фоном.       Фон... Вот, кем Мария ощущала себя до этого всего. Теперь она видится себе просто дурой, которая кусает руку, которая её кормит. Дешёвая карикатура на себя прошлую. Как будто она надела своё детское платье, которое теперь жмёт ей под мышками. Надоело ли ей это? Безусловно. Но как перестать? Как не умирать от мысли, что она всегда вторая, всегда на задворках чьей-то любви, всегда слишком истеричная, слишком злая, слишком... Как же это всё глупо. Она смотрит на Варю — на эту яркую, умную девочку с материнским глазами и отцовской совестью — и не понимает, куда пропало её собственное детство.       Она любит этого ребёнка. Не потому, что Варя продолжает Алину, — хотя и это, конечно, имеет для Маши ценность, — а потому, что у девочки есть то, чего не было у неё самой. Это одно из самых чистых чувств, которые она испытывает. Все остальные окрашены ревностью, завистью и ненавистью.       Детей просто любит. Они не запятнаны той гадостью, которую Старцева видит во взрослых. Общение с ними даётся ей проще всего, потому что они ничего от неё не ждут. Варя пофырчит на неё, но никогда не обидится и не обидит. И только с ней Мария не чувствует на себе давление собственных юных лет, которое ей приходится испытывать из-за того, что все вокруг уже успели прожить несколько веков, навлюбляться, намиловаться и накосячить.       — Я тоже вас люблю, — негромко произносит она, — Пусть и не так долго, как тётя Соня.       — Любовь измеряется поступками, а не временем, — глубокомысленно замечает Варя, — Так папа говорит.       — Конечно, говорит, — Свечников потирает висок. На его пальце тускло поблёскивает тяжёлый перстень, — Они с твоей матерью за несколько месяцев прошли все этапы и даже почти успели умереть в один день. Я до сих пор задаюсь вопросом, чем они занимались весь последующий век.       — Жили, — она пожимает плечами, а потом возвращается к Маше, — Мы с мамой тоже тебя любим, но не говори так про тётю Соню.       — Не буду, — хрипло обещает Старцева. Внутри всё сжимается.       — Надеюсь, — Владимир едва успевает потушить одну сигару, как новая тут же появляется в его руках. Выпустив несколько колец, он говорит с долей усталости, которую он редко показывает, но которая всегда в нём чувствуется, — Знаете, дети, я прожил долгую жизнь. Я видел немало кризисов, которые казались концом света. Войны, революции, эпидемии... Но я вас уверяю, это всё проходит. Остаются только вампиры. Вам, Мария Васильевна, только предстоит это узнать. А для этого вам так или иначе придётся научиться оценивать риски. Михаил Владиславович бросил всё и вся, чтобы помочь нам троим, хотя среди нас нет его близких.  Он отдал бы жизнь за Софию, но вот он здесь, а она где-то там — сражается или умирает за людей, которые, будем честны, сделали для неё крайне мало хорошего. Вы хоть понимаете, как тяжело Михаилу Владиславовичу оставаться с нами и выслушивать ваши злоязычные упрёки?       — Понимаю, — буркает она, сжимая пальцами пыльную диванную обивку. Свечников, как всегда, прав, и от ей становится только хуже.       — Это радует. Полагаю, вас не затруднит извиниться перед нашим единственным защитником?       — Я...       — Не заставляйте меня разговаривать с вами, как с непослушным ребёнком, — Владимир смягчается, но в его голосе по-прежнему звучит непререкаемая воля, против которой бессильны все, кроме Алины и Вари.       Маша сжимает зубы. Подобные упрёки всегда заставляют её чувствовать себя последней дрянью. Недовольно засопев, она поднимается с дивана и, не глядя больше ни на кого, направляется к двери, за которой скрылся Миша. Она предпочла бы провалиться сквозь землю, чем просить у кого-то прощения, но до споров со Свечниковым она ещё не доросла. Придётся играть по его правилам.       Она не стучится. Надавив на ручку, она юркает сквозь узкую щель и тут же отрезает себе все пути назад, захлопывая за собой старую скрипучую дверь.       Комната, открывшаяся её взору, выглядит как обычный кабинет, но с претензией на всем знакомую княжескую экстравагантность. Густой, спёртый воздух пахнет пылью, гниющей кожей старинных фолиантов и табаком, въевшимся в стены за долгие годы. Прямо напротив двери, между двумя окнами, висит портрет, затянутый паутиной. На нём изображён прекрасный юноша лет шестнадцати, пойманный художником вполоборота. Печальные глаза, в коих навсегда застыла смесь молодой надменности и детской незащищённости, смотрят куда-то в сторону; их укрывают тени, отбрасываемые пушистыми ресницами. Губы слегка приоткрыты, словно он хотел что-то сказать, но так и не решился, а меж светлых бровей залегает первая складка будущего цинизма. Так вот он какой, Феликс Юсупов в молодости...       Под портретом стоит массивный дубовый стол, заваленный бумагами и книгами, до которых давно уже успели добраться наглые грызуны. Рядом лежит изящный кастет с княжеской монограммой, в паре сантиметров от него — чучело белки в забавной позе, ржавый нож и небольшой глобус, на котором отмечены непонятные символы и линии, словно много лет назад Юсупов планировал какую-то загадочную, никому неизвестную военную кампанию.       На стеллажах расставлены призы и кубки — свидетельства былых побед на скачках и в европейских университетах. На отдельной полке теснятся пузатые графины с остатками грязной жидкости на дне, несколько пузырьков с выцветшими этикетками и изящный шприц, без слов говорящий о менее респектабельных увлечениях хозяина. По спине у Старцевой пробегает холодок, отнюдь не связанный с температурой в комнате.       Миша стоит у одного из окон, напряжённо вглядываясь в лесную чащу, едва различимую за мутным стеклом. Он не оборачивается, но явно понимает, кто к нему пожаловал.       Мария делает глубокий вдох, и запах старой бумаги сразу ударяет ей в нос.       — Я пришла извиниться, — её голос звучит неестественно громко в пределах этой комнаты, — Моё поведение было неуместно, и я не имела права так говорить о Софии Володаровне. Прошу прощения.       Он медленно поворачивается. Его лицо будто бы высечено из самого настоящего камня — он не морщится, не кривится и уж тем более не выражает злости. Его молчание звучит громче любых упрёков. Они оба понимают, что её извинения по большей части формальные, и они уж точно не удовлетворяют его на самом деле. Но всё же через несколько секунд он произносит с убийственной вежливостью:       — Извинения приняты.       И... всё? Старцева переминается с ноги на ногу, ожидая продолжения. Но Миша не спешит заполнять дыру её эмоционального голода. Он смотрит на неё странно. Так отец её бывшего жениха смотрел на больную кудлатую суку, чей возраст требовал усыпления. Ириша с Юлей тогда очень плакали. А Маше было страшно.       Ей страшно и сейчас. Кажется, что все вокруг пышат благородством и храбростью, и лишь она одна погрязла в пучине собственного эгоистичного малодушия. Тысячи и миллионы девочек растут без матерей и лишаются отцов раньше, чем наступает пора идти под венец. Многим не к кому обратиться. Но что есть боль абстрактного множества против тех червей, что гложут тебя саму?       — Почему вы не с ней, если вы так её любите? — голос понижается до шёпота, обнажая редкую — и от того ещё более страшную — уязвимость.       Она не ждёт, что он ответит. Тема слишком личная, и вряд ли Миша горит желанием обсуждать её с девушкой, которую он отверг на похоронах её же отца. Но он неожиданно произносит:       — Потому что я люблю не красивую абстракцию, Мария Васильевна. Я люблю её принципы, люблю наше с ней прошлое, люблю ту науку, которую я постиг благодаря ней. Вы думаете, София Володаровна бросила бы старика с ребёнком? Никогда. Она бы без приказа ринулась их спасать. Я впитал эти качества в себя вместе с её кровью, — Миша ерошит волосы привычным взмахом руки. Полумрак добавляет его чертам далеко не мальчишеской глубины и мощи. Юный князь на портрете по сравнению с ним кажется простым миражом — рыцарем печального образа, не заслуживающим того внимания, которым все его одаривают. И снова вопрос, пронзающий голову: чего не хватало Софии? Разве зябь под ногами предпочтительнее твёрдой земли? — Я не слепой поклонник, я вижу её недостатки так же ясно, как и свои. София Володаровна может быть невыносимо холодной и отстранённой, когда ей кажется, что так будет правильнее. Она упрямая, жестокая, а система внушает ей больше доверия, чем живые люди. И я не одобряю это. Я не одобряю Юсупова, не одобряю её методы и, чёрт возьми, презираю саму идеологию, которой она придерживается. Но будь я проклят, если я её не понимаю.       В кабинете повисает непродолжительная пауза. Маша задерживает дыхание.       — Я знаю, какой ценой ей даётся вся эта выдержка, и знаю, что под слоями цинизма прячется девочка, у которой в своё время не было никого. И вы не представляете, как это больно, — видеть принцессу под бронёй и не иметь возможности её спасти, потому что она предпочитает драконов, а не рыцарей. Я хочу быть с ней. Но этого не хочет она. Единственное, что я могу сделать, — это сохранить преданность тому, во что мы с ней верим со времён войны, которая давно стала для нас глубоко личной, — Миша сжимает челюсти, от чего его скулы выделяются ещё больше. Для Старцевой он одинаково красив и недостижим, как реликвия за бронированным стеклом, — Я не прошу вас понимать. Вы ещё слишком молоды, чтобы различать оттенки и полутона в характерах других людей. Но поверьте мне на слово: любовь прощает многое.       — Любовь или привычка? — срывается с её пересохших от волнения губ.       Его глаза в наступающих сумерках кажутся совсем чёрными, что в сочетании с щетиной добавляет ему пару очков к тому запретному взрослому обаянию, которое так манит Машу. Она ждёт, что этим вопросом окончательно похоронит все шансы на хоть какую-то симпатию с его стороны, но он неожиданно миролюбиво проговаривает:       — Любовь бывает разной. Привычка — далеко не худшая из её форм.       — Это утомительно.       — Это безопасно, — равнодушно парирует Миша, — Может, меня и не назовёшь стариком, но и молодость моя давно канула в лету. Я успел попробовать себя и в роли монаха, и в роли Казановы. Оказалось, что аскеза мне ближе.       Он произносит этой с такой обезоруживающей простотой, что Старцевой на мгновение становится стыдно за свой напор. Миша сразу получился правильным, а она родилась слишком горячей и слишком голодной до жизни, которую ей всё никак не дадут прожить       — Безопасно... — повторяет она, пробуя это презренное слово на вкус, — Выходит, вы просто смирились с тем, что будете вечно стоять в стороне и наблюдать, как София Володаровна раз за разом влюбляется в других?       Чёрт, ну почему он не злится? Его спокойствие задевает её сильнее прямой ярости, ибо оно отмеряет дистанцию между ними, которую ей, судя по всему, никогда не удастся преодолеть.       — А что я могу предложить ей вместо этого? Страстные ссоры и примирения? Увольте, мы таким образом доломали бы друг друга до конца. Это не то, что нам нужно, потому что от нас зависят жизни других людей.       — А вам не наплевать? Почему нельзя быть просто человеком, а не бездушной шестерёнкой? — Маша делает шаг вперёд, сжимая пальцами краешек свитера, — Почему нельзя быть эгоистом и брать то, что тебе хочется, не оглядываясь на последствия?       — И что же я должен брать? — в его взгляде проскальзывает нечто, отдалённо напоминающее жалость, — Вас?       Удар приходится точно в цель. Маша чувствует, как кровь отливает от лица, а потом потоками приливает обратно. Она боится представить, как её обычно белоснежные щёки выглядят со стороны. Ей хочется бросить слово «Да!» прямо в лицо этому упёртому моралисту, как ту единственную правду, которая ей известна, но язык прилипает к нёбу, а в горле встаёт тяжёлый ком.       — Я не это имела в виду.       — А что же? — Миша не отступает, хотя очевидно, что этот разговор не приносит ему никакого удовольствия, — Вы молоды, у вас необычная внешность и интересный взгляд на мир. Кажется, я вполне правильно вас понял.       — Вы издеваетесь.       — Никогда, — серьёзно отвечает он, — Просто я пытаюсь сказать, что мир устроен гораздо сложнее, чем вам кажется. Я играю роль не шестерёнки, а человека, который знает свой текст наизусть. Речь не о механизмах, а о банальном порядке.       — Разве любовь не должна быть сильнее этого вашего порядка?       — Любовь, о которой вы толкуете, либо сжигает человека дотла, либо умирает ровно в тот момент, когда на вас обрушивается настоящая беда. Моя любовь тихая. Она заключается в том, чтобы понимать и отпускать даже тогда, когда сердце жаждет страсти. Да, в этом нет романтики. Но зато это надёжно.       Маша молчит. Она кажется себе ребёнком, который топает ногами и кричит на взрослого исключительно потому, что ему не купили игрушку. Эта правильность её убивает, низводит до ранга животного, который грызёт прутья, пытаясь выбраться на свободу. Она не понимает Мишу. И в этом, к сожалению, заключается её вечная беда.       — Вы считаете меня глупой, да? — наконец выдавливает она, отводя взгляд куда-то в сторону.       — Нет, — без колебаний отчеканивает он, — Я считаю вас другой. Возможно, в другом месте и в другое время ваш подход был бы правильным. Но сейчас... Сейчас — нет.       Миша кидает последний взгляд на лес за окном и направляется к выходу. Старцева не идёт следом за ним, понимая, что это будет означать её окончательный крах, как женщины. Она лишь бросает ему в спину неудобный, но необходимый, как ей кажется, вопрос:       — Вам было противно, когда я вас поцеловала?       Миша застывает у двери. Его пальцы, занесённые над латунной ручкой, слегка дрогают. Смятение или нервы? Мария уповает на второе.       — Это было смело, — он даже зрительного контакта её не удостаивает. Как в его понимании толкуется это «смело»? Слабоумие и отвага или риск, будоражащий кровь?       — А если бы... — она прокашливается, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — Если бы ваше сердце было свободно, вы бы мне ответили?       Миша медленно разворачивается. Его лицо — всё тот же невозмутимый бастион, через который не пробиться никаких орудиям, но в глазах, на самом их дне, мелькает нечто, походящее на сожаление       — Возможно, — произносит он спустя несколько секунд. Слово, лишённое конкретики и веса, пронзает её, точно вражеская стрела. Старцева до бастионов ещё не доросла, — Но в мире, построенном на вероятностях, мы все умерли бы задолго до Стеньки. Я предпочту реальную жизнь, а не гадания на кофейной гуще.       Он выходит, тихо закрывая за собой дверь. А Маше остаётся лишь кабинет, полный призраков. Это «возможно» звучит больнее прямого согласия. Миша, безусловно, прав: она слишком молода, и ей, наверное, никогда не понять его тихой любви. Но, сука, она и не хочет её понимать! Она хочет страсти, хочет бури, хочет, чтобы ради неё роняли небеса и рушили многовековые порядки. Может быть, именно это неукротимое пламя однажды сожжёт её дотла. Но лучше так, чем безропотно тлеть в тени чужой жизни, как тлеет он и все эти чучела со стеклянными глазами.       Миша — солдат, а они, как известно, не предают своих командиров и не изменяют присяге. Как хорошо, что Марии подобная участь не грозит. Отец и Таша были правы: она целиком и полностью пошла в мать. И осознание этого впервые приносит ей странное, горькое облегчение.

***

      София надсадно кашляет, скребя ногтями по деревянному дну. Кровь, выпущенная клыками из тяжёлого ватного языка, наполняет рот вкусом едкого металла да размазывается по губам вперемешку со злыми слезами. Чужие руки, пахнущие чистой бескомпромиссной химией, елозят по бокам и вертят её, точно фаянсовую куклу. Бредут по животу широкие, испещренные морщинами ладони. Они тянут вверх ткань, что пропиталась влагой и грязью, а потом и вовсе касаются пресса, размазывая всю эту мнимую жизнь по коже. Холодный ветер заставляет Соню содрогнуться. Верхний ряд зубов соскакивает с нижних, но вместо крика изо рта выходит звериный вой. Живот напрягается, тошнотворный позыв сдавливает глотку, но наружу выходит только пустой свистящий выдох, а не дух святой, всеми столько раз обещанный и, к сожалению, так до неё и не снизошедший.       — Терпи казак — атаманом будешь.       Больно сильнее, чем проклятущее «Нужно». Пинцет заходит под кожу и скользит вдоль пули, пытаясь за неё зацепиться, но серебро засело глубоко и крепко — так сразу и не ухватиться. Дрожь, сотрясающая мышцы, задачу никак не облегчает.       Наконец, спустя несколько по-настоящему долгих секунд, пуля выпрыгивает из тела. Соня всхлипывает, утыкаясь лбом в жёсткие доски. Глаза упрямо не желают открываться, а боль — эта бесконечная, сучья боль — держит её, точно висельная петля. Незнакомец чуть приподнимает её, чтобы забинтовать рану, а потом приглаживает ей волосы, — кукле следует быть красивой, чтобы коллекционер был удовлетворён её видом за стеклом.       Соня летит сквозь землю, сквозь кору и мантию, — всё ниже и ниже, пока не рассыпается в пыль. Пальцы цепляются за борта надёжной лодки, но твёрдости в них нет, поэтому они тут же соскальзывают вниз, ударяясь об алюминиевый настил. София мысленно хлещет себя по щекам, но сознание ускользает от неё всё дальше, превращая весь мир в калейдоскоп образов и помех.       Воняет рыбой и кровью. У самых бортов плещется вода, но почему-то Соня никак не может вспомнить, где она находится. Разве вода должна так пахнуть? Да и нравился ли ей прежде этот запах? Наверное, нет. Лес ей больше по душе. Ах, как ей хочется обратиться древом! Спрятаться в глубокой чащобе среди себе подобных и понадеяться, что не сыщет её никогда топорик любовный и вражеский. Не губи, солнце, и без того едва жива. Её матушка не для того отводила серебряный нож от ветвистых вен, не для того доченьку свою дважды с того света доставала. Любила ли хоть немного? Может быть. Просто не нашла в себе сил, оказавшись заложницей нелюбимого мужа. «Горько, горько!», — кричали тогда люди, а сейчас лишь бес златокудрый оплетает тело и шепчет спьяну единственную правду: в радости, в богатстве, в здравии, пока не принесу я тебе бесславную собачью смерть.       Ему придётся встать в очередь, ибо желающих и так с перебором.       Хочется облачиться в его шкуру. Не любить. Не жалеть. Не чувствовать. Хочется стать по-настоящему жестокой, а не казаться, ведь у их истории в любом случае не будет ни продолжения, ни многоточия. Не будет драматического эпилога с красивым поворотом в конце. Соня не простит, а Феликс не попросит прощения. Наверное, кому-то это нужно. Чтобы люди знали: за ночью не всегда следует утро. Некоторые его дождутся или отобедают пустой надеждой, но она пережила время утрат. В ней всё отсырело и отболело. Осталась только жажда мести и дыра в груди размером с кулак.       София так устала быть для всех последней инстанцией... Устала от вечной бдительности, от смертей и от этих удушающих кошмаров, которые приходят к ней в княжеских объятиях. Но кто она есть без этого груза? Настоящая Соня — та Соня, которая может не спасать, не вытаскивать и не чинить, — была утеряна в изматывающей погоне за порядком. Она думала, что в этой борьбе заключается настоящий смысл, думала, что если она раздаст свои части людям вокруг, то это позволит ей забыть о том, что она разучилась принадлежать себе самой. Софии просто нужна тишина, где никто не будет ничего от неё требовать. Где можно будет уснуть — и не видеть во сне ни Алину, ни Виктора, ни Феликса. Ей нужен мир без этого чувства долга, висящего гирей на её шее.       Ей нужно... нужно... Чёрт. Вдох-выдох. Разве её сила была блефом? Конечно же, нет. Она храбрее того чудовища, что зовёт себя легионом. Нечистый рвёт цепи и выползает из гроба? Что ж, пусть тонет вместе со свиньями, ибо нет в ней и толики Христовой доброты. Соня больше не будет прощать. Запал в ней иссяк, а чувство брошенности разрослось до таких масштабов, что и представить страшно.       Предатель. Мерзкое, эгоистичное, самоуверенное животное, тушей которого она украсит стол на царском пиру. Уже неважно, когда и как Юсупов вышел на Стеньку. Значение имеет лишь то, что он это сделал. И София жалеет о каждой секунде, потраченной на него, о каждом поцелуе, выторгованном у совести. Будь у неё возможность, она бы не просто отмотала плёнку назад, а изрезала её вдоль и поперёк, чтобы точно уберечь Еву в себе от соблазна вкусить яблочный сок.       Как же так вышло? Почему она, всегда такая собранная и умная, повелась на этот фарс? Соня предпочла бы не знать ответ, но он вертится прямо у неё на языке. Феликс выстроил вокруг них идеально сбалансированную систему поощрений и наказаний. Она просто попалась на крючок, как и многие до неё.       Умно, нечего сказать. Каждую её задержку на работе, каждый вздох он трактовал как недовольство конкретно им. Это была красивая, уютная тюрьма, в которую она села по причине того, что её подсознание всегда жаждало излить на себя лишнюю желчь. Всякий раз, когда Феликс устраивал сцену из-за пустяка и когда в его глазах вспыхивал этот дикий недоверчивый огонёк, Соня чувствовала себя виноватой за то, что она живёт и дышит не только им одним. А потом он приползал к ней, сверкая глазами побитой собаки, и она всё ему прощала.       Юсупову и этого оказалось мало. Что ж, значит, теперь вместо «мало» он получит «ничего».       Ресницы, слипшиеся от крови и слёз, упрямо не желают подниматься. Из грудной клетки с одинаковой периодичностью вылетают сиплые вдохи и выдохи. София чувствует на себя вес старой кожаной куртки, и эта тяжесть кажется ей такой же знакомой, как и объятия человека, о котором в данной ситуации лучше не вспоминать, чтобы не осквернить то единственное, что у неё ещё осталось.       Убей, рядовой... Ты можешь лучше... Три цели... Лишнюю минуту жизни ты себе точно обеспечила... Ты что, пейзажи на поле боя рисовать собралась?.. Очень мне нравятся всякие научные книги... Особенно, по химии...       Лодка кренится на волнах, майский вечер пахнет насилием и рыбной снедью. Соня отсчитывает про себя удары сердца, а потом, собрав всю свою волю в кулак, открывает глаза. День, постепенно переходящий в сумерки, становится всё холоднее, — она чует это кончиком своего сучьего носа, натасканного на всё, кроме лжи от любимых. Мужчина, сидящий к ней спиной на другом конце лотки, молча орудует вёслами. Под тканью свободной белой рубахи перекатываются мускулы — не культурные слепки аристократии, а настоящая, природная мощь, внушающая Софии странный и, к сожалению, отнюдь не положительный трепет.       Стенька.       Вот он какой... Сквозь пелену, что замутила некогда ясный взор, она различает блеск его тёмных волос, щедро посеребрённых возрастом. Никакого капюшона больше нет. Лишь ремешки на затылке, крепко держащие чёрную маску, припаянную к коже долгими годами безбожного вранья. Ветер совсем стих. Лишь плеск реки и звуки сорванного женского дыхания нарушают эту странную тишину в созданном убийцей вакууме. Соня прикусывает губу до крови. Каждая клеточка тела молит о пощаде, но в голове наконец-таки хоть немного проясняется. Рана на животе затянулась, а многочисленные синяки пропали, не оставив после себя ни следа. Спасибо Дашиной крови.       При мысли о Нечаевых изо рта вылетает нечто среднее между хрипом и стоном. Стенька замирает, по-собачьи навостряя уши. Не выпуская вёсел из рук, он перекидывает ноги через лавку и поворачивается к Софии лицом. Ну, или тем, что его заменяет. Чёрная маска с узкими прорезями сделана из твёрдой, шлифованной кожи. Рукава мокрые от её крови, волосы напитались влагой, а глаза...       Соня знает их лучше, чем свои собственные.       Они светлее Ржевского неба в редкие минуты затишья. Кристально-чистые, лишённые старческой мути и невозможно колючие. Те самые глаза, которые десятилетиями были обращены только к ней одной. Глаза, в которых она находила безоговорочную веру и любовь. Взгляд из-под чёрных ресниц порой бывал холоднее слова, но София уповала на него, как на последнюю свою инстанцию. И вот финишная черта.       — Нет... — вырывается у неё, — Пожалуйста, нет...       Стенька молчит. Соня приподнимается на дрожащих руках и, собравшись с силами, ползёт по неровному дну лодки, цепляясь окровавленными пальцами за кренящиеся борта. Сердце пропускает удар — это галлюцинация или лимб, но никак не реальная жизнь. Каждый сантиметр даётся ей мучительным усилием воли, но боль и страх отступают перед необходимостью узнать правду. Стенька не шевелится, предоставляя ей полную свободу действий. Облокотившись о скамью, Соня занимает сидячее положение прямо у его ног. Ведомая непонятным импульсом, она поднимает руки, и Стенька, готовый к этому, смиренно склоняет перед ней голову, позволяя ей коснуться открытого участка кожи у висков. Её пальцы скользят по седым прядям, пока не сходятся на ремешке на затылке. Щёлкает металлическая застёжка. Секунда, две...       И мир окончательно уходит у Софии из-под ног.       Она отшатывается назад, со всей дури ударяясь спиной о твёрдый бортик. Из глотки вылетает бессвязный скулёж, глаза расширяются до немыслимых пределов, а грудная клетка сжимается, превращаясь в импровизированную гробницу для слабого сердца. Звон в ушах, только минуту назад сошедший на нет, возобновляется с новой силой. Зубы выбивают чёткую дробь, а руки сами смыкаются на груди в защитном жесте.       Нет, нет, нет...       Только не он.       Но, вопреки всему, это именно он. Тот, на кого Соня даже думать не смела.       Её лучший друг. Тот самый мужчина, который шёл ради неё в лобовые атаки, который верил вместе с ней в возвращение птиц, который... который... На секунду Софии кажется, что кто-то опутал её лёгкие стальными нитями. Кислород почти не поступает, в глазах темнеет, а с трудом обретённая твердость тает, как дым на ветру.       — Не бойся, — обманчиво мягко произносит он, мерно разгребая вёслами воду.       Когда они были на берегу, его голос звучал иначе. Если его лицо ещё можно списать на проделки зрения, то вот в отсутствии у себя слуховых галлюцинаций Соня уверена точно. Что за чёрт?       Язык прилипает к нёбу. С трудом отодрав его, она безумно мотает головой, пытаясь отползти ещё дальше, но когда пространство для манёвра ограничено тремя метрами аллюминия и досок, выбор не то чтобы велик. Стенька — Лёва — смотрит на неё так, как никогда не смотрел в их совместной жизни. Не с любовью, а с интересом энтомолога, которому удалось наколоть на булавку особенно интересный экземпляр. Соня могла бы решить, что спит, если бы плеск волн не звучал настолько реально.       — У тебя, наверное, есть вопросы, — констатирует он.       — Ты... — она обводит взглядом его фигуру, которую, казалось бы, должна знать лучше собственной. Но сейчас София понимает нечто чудовищное: она ничего не знает об этом человеке, — Стенька?       — Можно сказать и так.       — То есть, ты не Лев Соколов, — резюмирует она еле слышно. София всегда знала, что в прошлом его звали иначе, но она и помыслить не могла, что всё обернётся таким образом, — Какое твоё настоящее имя?       — У меня много имён. Все из них были для меня настоящими в определённый момент жизни, — Лёва склоняет голову в бок, наблюдая за её реакцией с отстранённостью божества, спустившегося с небес и оказавшегося в компании простой смертной, — Мой ответ зависит от периода, который тебя интересует.       Соня отлипает от бортика, преодолевая сопротивление в ноющих мышцах.       — Кем ты был изначально? — она выбирает самую верную, как ей кажется, постановку вопроса, пусть и не желает слышать из его уст честный ответ. Он ведь просто Лёва. Её друг, брат, почти что отец. Разве существует другая правда?       — Я был человеком.       Ни добавить, ни прибавить. В этом коротком предложении кроется вся суть его изначального «Я», у которого отобрали не только семью, но и личную принадлежность к определённому биологическому виду. София хмурит брови. Она, как считает Соколов, делает это очаровательнее всех на свете. Может, именно поэтому он, изначально планировавший молчать, вдруг произносит:       — Слушай загадку, Сонечка. Угадаешь или нет — неважно, в моих играх нет системы поощрений и наказаний, я просто люблю сам процесс, — он чуть поддаётся вперёд, не сводя с неё леденящего взгляда, — Мой отец был пришлым на Дону. Звали его по-простому, но встречали всегда по-царски, ибо был он одним из самых удалых бойцов своего времени. Матушка же славилась на всю станицу и на десять соседних своей редкой, как цветок, иноземной красотой. Ты родилась в дрянном мире, но твой мир уже знал Екатерину Великую, знал царевну Софью Алексеевну, знал Жорж Санд и Марию Талоньи. Мой мир знал только рабынь и пленниц. Вот и мать моя была одной из них. За много лет до моего рождения отец насильно угнал её на Дон. Была она магометанкой, по её жилам текла чистейшая турецкая кровь, но отца едва ли это тревожило. Он обратил её в свою веру и изнасиловал. По крайней мере, такое слово использовали бы современные люди. Для нас же это было чем-то абсолютно обыденным, поэтому ни я, ни мои старшие братья никогда не задумывались над нормальностью этого союза. Всего нас было трое, но иногда у меня создавалось ощущение, что я единственный ребёнок в семье, потому что меня и среднего брата разделяли целых восемнадцать лет. Мы были близки настолько, насколько вообще бывали близки люди в то время. Я учился у братьев, я воевал за братьев, я... — пауза. Такая тяжёлая, что Софии кажется, что у неё из груди вот-вот выскочит сердце. Лёва потирает кончик уса, — Старшего брата убили первым. Семнадцатый век, украинская осень, Днепр, поляки... Ты наверняка читала. Только вот незадача: умертвило его не вражье копьё, а русская петля. Он был атаманом, и подобным образом его наказали за то, что он пытался в своеволку увести всех казаков. Второй брат... Тут я подсказывать не буду. Но он был четвертован, милая. Его плоть кинули собакам на съедение, а меня, как его маленького питомца, бросили в пыльный погреб и пытали на протяжении шести лет. По официальной версии я был казнён в тысяча шестьсот семьдесят шестом году. Говорит ли тебе это о чём-нибудь? Достаточно ли данных, чтобы угадать моё первое имя?       Воцаряется густое, непробиваемое молчание. Соня смотрит на того, кого знала больше семидесяти лет со смесью ужаса и отвращения, но из её рта не вылетает ни звука. Её мозг, перегруженный ненавистью, страхом и болью, работает безупречнее швейцарских часов, что для её нынешнего состояния является чудом.       Семнадцатый век. Отец его был казаком, но явно не донским, мать — иностранкой. В голове что-то щёлкает. Соня погружается в свой мысленный кладезь знаний, перебирая известные ей факты о том временном промежутке. Существенная разница в возрасте со старшими братьями, восточная кровь, две показательные смерти, явно исказившие психику того безымянного мальчика до безобразия. Пытки длиною в шесть лет. Раз известна официальная дата его смерти, значит, он имел определённую славу. Неужели?..       «У Степана Разина было два брата. Не помню, что случилось со старшим, но вот младший... Ну нет. Не может быть. Это слишком странно. Его ведь казнили. Даже свидетели были. Вот например один нидерландский купец, прибывший в Россию вместе с послом, писал об этом в своих дневниках. Это подтверждённые факты».       Игнорируя взгляд Лёвы, Соня закусывает внутреннюю сторону щёки. В те годы нередки были случаи, когда под видом конкретных преступников казнили случайных людей, взятых с улицы. В теории такое могло случиться с младшим братом Степана Разина. В конце концов, кто, кроме властей, сможет подтвердить его личность? Газеты? В России их не было до Петра I. Про иное и говорить нечего. Ты либо веришь, что на помосте стоит убийца или вор, либо отправляешься на тот свет вместе с ним.       Соня делает глубокий вдох и без всякой уверенности обращается к Стеньке:       — Тебя зовут Фрол Тимофеевич Разин.       Он одобрительно кивает, расплываясь в том, что прежде она приняла бы за искреннюю улыбку. Становится ли легче от правды? Нет, только хуже.       Её лучший друг — брат атамана, о котором в своё время говорил весь мир. Её лучший друг — донской головорез. Её лучший друг... А был ли он вообще?       Не единоразовый обман. Не тот бездарный спектакль, который устроил Феликс, и даже не череда жестоких пакостей.       Годы и декады лжи. Ржев, Беларусь, Берлин — обман. Дружина, должность главы, министерство — обман. Этого вранья так много, что Софии кажется, что она вот-вот задохнётся. Льва Соколова просто-напросто не существует.       Она пытается отыскать в его чертах — в этих до боли знакомых морщинах, в жёсткой складке у рта, в пронзительной синеве глаз — хоть что-то от того Лёвы, которого она знала ещё вчера. Но сколько сил не прикладывай, получается лишь эта почти четырёхсотлетняя пустота.       — Зачем это всё? — хрипло спрашивает она, — Зачем ты был со мной, Лёвушка?       — Потому что хотел, — просто отвечает он, — И ты похожа на Стёпу. Он был столь же фанатичен и слеп по отношению к себе, своим идеалам и близким. Я питаю очень сильную слабость к подобным аллегориям.       Соня прикрывает глаза. Под веками вспыхивают картины из прошлого: окопы подо Ржевом, мужская спина, заслоняющая её от огня, фляга с трофейным шнапсом, твёрдая ладонь на пояснице, говорящая о защите. Выходит, каждое слово, каждый жест, каждая секунда их странного, но нерушимого товарищества были ложью?       — То есть, я всегда была для тебя просто аллегорией? — еле слышно спрашивает София. Не дождавшись ответа, она задаёт следующий вопрос, — В нашей дружбе всё было построено на обмане?       — Не всё, — серьёзно возражает Соколов, — Ненависть к Юсупову, отвращение к этой бюрократической машине и большинству людей, привязанность к тебе — это правда. Я люблю тебя, — и ты это знаешь. Ты мой единственный друг. С того момента, как я перестал быть Фролом, этого звания удостаивались лишь трое людей. Василий Старцев, Ольга Граббе и отчасти Настасья.       Святый Боже... Он знает ту ведьму! Откуда, чёрт возьми? Какой путь он прошёл, чтобы оказаться здесь? И насколько жалкой должна быть жизнь, чтобы за столько лет сблизиться с таким крошечным количеством людей? Впрочем, вряд ли это можно назвать близостью, ведь двоих из них он сам же и убил. Софии кажется, что абсолютно весь её мир рухнул. Она жила в театре, играла в нём одну из главных ролей и даже не подозревала, что её друг и жених дёргают её за ниточки.       Мать, умирая, любила сочинять сказки. Она говорила с портретами предков, целовала пустые рамы и шептала по ночам слова на том диалекте румынского языка, который почти отдаёт венгерским. Соня сидела на постели в доме для душебольных, смотрела на эту некогда красивую женщину, которая видела в ней призраков давно умерших, а то и вовсе не существующих людей, и думала, что вот с ней-то точно никогда подобного не случится. Она будет сильнее, умнее, храбрее... Какая наивность! Сейчас София знает, что ей на роду написано сгнить в такой же палате. Все вокруг сумасшедшие, — и она такая же.       Эта мысль приносит ей пусть и горькое, но облегчение. Если мир — это бред, то её собственная немощь является лишь частью этого общего хаоса. Если все лгут, то её вера была симптомом болезни, а теперь она наконец исцелена. Реальность — это песок, утекающий сквозь пальцы, это Феликс, целующий раскрытые для него губы и в то же время плетущий петлю на шее, это Лёва, прикрывающий от пули и годами точащий нож, чтобы потом ударить в спину. Реальность была в их словах или прикосновениях? А где было предательство? Наверное, оно нашло свой приют в самом воздухе. Это фундамент, на котором построен мир. Фрол и Степан Разин были преданы казаками, которые поймали их и сдали русским палачам. Страна была предана Соколовым, который присягал ей на верность. Соня была предана им же и собственным мужчиной вдобавок, но это капля крови в багровом море истории.       Она правда верила, что хоть чем-то отличается от матери, что её безумие, если оно и есть, окажется хотя бы благородным, что оно послужит чему-то большему, чем эта вечная грязь и ненависть. Долг, честь, Россия, Священная Дружина...       Что же в ней священного? Просто сборище ублюдков, невротиков и лжецов, которые возвели собственную паранойю в ранг добродетели. Они все защищают свои кресла, привилегии и ту уютную шизофрению, в которой есть хорошие вампиры-хранители и варвары в человеческих шкурах.       Лёва просто оказался самым последовательным из всех. Быстрее прочих осознав, что они живут в театре, он успел устроиться на должность режиссёра, а не актёра. Софии досталась роль дурочки, которой морочат голову сказками о любви, а потом отбирают всё, включая честь.       Нет, сейчас она не сойдёт с ума. Она уже сошла, когда поверила в то, что в мире может быть хоть что-то настоящее. Теперь, когда все маски сброшены, она видит сплошную ненасытную пустоту. За спиной Лёвы скрыты века боли, за спиной Феликса — патологическая жажда разрушения. А за Соней — горы трупов. Виктор, Нечаевы, Павлик... Все те, кто верили в её силу и разум. Соня вела людей за собой, будучи уверенной в том, что знает дорогу, но по итогу именно она привела всех на плаху, которую подготовили её лучший друг и возлюбленный. Она не жертва, а соучастница. Так кто из них троих безумнее? Тот, кто мстит миру четыреста лет? Тот, кто разрушает из прихоти? Или она, до последнего верившая, что на этой земле ещё можно кого-то спасти?       Ответа нет. Есть только доски за спиной и спокойный голос чудовища, который предлагает ей новую сказку, которая наверняка окажется самой страшной из всех.       Лодка медленно стремится к берегу, разверзая воды, не отогревшиеся со времён зимы. Соня покрепче запахивает полы кожаной куртки, которая висит на ней мешком. Жалкое зрелище, дорогая. Скажешь, что уродливая душа становится уродливой плотью, а потом вспомнишь кудряшки цвета поздней ржи, и сама же своими словами подавишься. Потому что не работает это с теми, кто тварью родился, а не стал. Люцифер ведь, поговаривают, тоже был на редкость красив. Баланс, вашу ж мать.       — Молчишь.       Удивительно точное наблюдение. Соня смотрит на Лёву сквозь полуопущенные ресницы, надеясь, что сейчас он растворится в воздухе сам собой.       Дыши, сука. Дыши, пока жива.       — Мы скоро будем на месте, — продолжает он, так и не дождавшись ответа, — В городе мои ребята навели шороху, а вот здесь тебе будет хорошо и безопасно. Тебя не тронут, покуда я с тобой.       София не хочет, чтобы он был с ней. Пусть они все сгорят в синем пламени. А она, так и быть, снова пробьётся сквозь пепел, используя его, как удобрение для будущей себя.       Боль всепоглощающая, а «всё» редко обозначает что-то конкретное. Оно гораздо охотнее становится ничем, примеряя на себя одежды вечного траура. Нет смысла ни в борьбе, ни в чести. Лишь жажда возмездия заставляют Соню отдавать сигналы лёгким.       Она убьёт их всех.       Феликс будет первым. Чёрные мысли ложатся на дно сознания, как мёртвые листья на дно колодца. Его смерть будет медленной. Соня представляет его на коленях. Не так, как в тот день, когда он её поцеловал, а так, как стоят на коленях побеждённые и сломленные. Он будет оправдываться и болтать без умолку, а она выслушает его, как выслушивала всегда. Постепенно он начнёт осознавать, что его слова больше на неё не действуют, и в нём появятся первые трещины, которые в итоге разрастутся до настоящего, животного ужаса. Сначала София лишит его власти. Затем — статуса, богатства, связей. Она сделает его изгоем ровно так же, как он сделал изгоем её. Пусть его демоны шепчут о спасении — их она тоже вырежет с корнем, выскребет из его души ложкой, если понадобится. А потом, когда от князя Юсупова не останется ничего, она заставит его посмотреть ей в глаза.       Будет ли он плакать? Наверное, да. Но ей не жаль, потому что она знает, что её собственные слёзы окажутся куда горячее. Она оплачет ту маленькую девочку в холодном доме, которую никто не любил, оплачет женщину, которая так отчаянно старалась быть сильной и правильной, оплачет Виктора, Нечаевых, самого Феликса с его слепой калечащей любовью и, конечно же, Лёву.       Боже, как это страшно, — жалеть тех, кого любишь! Жалеть эти раны, этот ужас, эту ненасытную пустоту. И Соня злится, ведь они породили эту боль и для неё.       Соколова она оставит на десерт, вопреки тому, что убить его — это как убить ту часть себя, которая грелась у буржуйки в блиндаже и которая писала имена погибших на стене Рейхстага. Лёва украл у неё прошлое — Сонечка украдёт у него будущее. Его смерть не будет ни медленной, ни быстрой. Она просто растворит этого почти четырёхсотлетнего монстра в кислоте, чтобы от него не осталось даже тени. Он предал брата, его идеалы и друзей и превратил свою боль в оружие против всего мира. Соня направит меч, который он выковал собственноручно, против него. Она найдёт каждого его последователя, и развенчает миф вокруг него. Она не станет слушать объяснений, не будет переглядок и слёз. Его тоска теперь едва ли её волнует. У неё своей хватит на десятерых.       Лодка причаливает, мягко тыкаясь носом в илистый бережок. Соколов, разминая затёкшую шею, ловко выпрыгивает на землю. Его рука по инерции раскрывается перед Софией, предлагая поддержку и помощь.       — Пойдём, родная, здесь недалеко.       Смерив его ладонь ненавидящим взглядом, она опирается на бортик, перекидывает через него ногу и неизящно приземляется на землю. Ладони упираются в мокрый песок, дыхание срывается. Соня прислушивается к внутренним ощущениям. Регенерация определённо завершилась, но она слишком долго травилась серебром, чтобы сейчас сразу встать и побежать.       Значит, поползёт.       Лёва не корит её за упрямство. Он сам взрастил в ней эту волю. Соня отмеряет расстояние до ближайшего дерева, делает глубокий вдох и выкидывает вперёд одну руку, чтобы переместить на неё весь вес. Живот напрягается, безразмерная куртка затрудняет движение, но она не обращает на это никакого внимания, подтягивая тело к руке. Девять метров. Может, чуть больше. Плёвое дельце для неё вчерашней и целая Виа Долороса для неё сегодняшней. Соколов никак это не комментирует, но в его глазах мелькает нечто, напоминающее уважение. Он никогда не станет помогать без надобности, потому что считает, что любые трудности закаляют характер. У Софии он перегрелся до такой степени, что скоро треснет.       Вместо обычных десяти секунд она тратит минуту. Когда же песок наконец остаётся позади, она хватается за торчащую ветку, густо истекающую смолой, и встаёт на ноги. Колени слегка дрожат, но ей удаётся удержать равновесие.       — Зачем мы здесь? — спрашивает она. Лёва подходит к ней со спины, выдерживая расстояние в добрые два метра.       — Потому что в городе я не смогу тебя защитить.       Соня мрачно хмыкает, впиваясь ногтями в шершавую кору. Ветер треплет грязные растрёпанные волосы, придавая её окровавленным чертам поистине безумный вид.       — От кого ты собрался меня защищать, Лёвушка? От своих людей, которые прострелили мне брюхо, или от Дружины, которая объявила на меня охоту?       — От всех.       — Ты сам загнал меня в эту ловушку. Ты спланировал абсолютно всё.       — Частично, — признаётся он с отстранённой прямотой, — Но мне и в голову не приходило, что ты убьёшь Нечаевых. Это была целиком и полностью твоя инициатива. Дружина никогда тебя за это не простит. Николашка — тем более. Они тебя либо казнят, либо, если узнают, что ты пьёшь вампирскую кровь, отправят на опыты. Я же предлагаю тебе свободу.       — Свобода в твоей клетке... Очень мило, — она поворачивается к нему. Сумерки сгущаются, делая его фигуру поистине монументальной, — Хочешь превратить меня в кирпич, который ты используешь при постройке нового мира?       — Ты — краеугольный камень, а вовсе никакой не кирпич, — Лёва делает шаг вперёд, заставляя её инстинктивно вжаться в дерево, — Я наблюдал за тобой десятилетиями: и за Софией, и за Ахамот. Признаться честно, я дорожу ими обеими.       — Ахамот? — странное, чуждое имя звучит, как удар хлыста. Гностицизм... Соня вспоминает Лёву, книги в его доме, которые он открывал только по праздникам, крепкие, ни разу не согнутые корешки, и при этом болезненные проблески эрудиции в те моменты, когда никто от него этого не ожидал. Значит, далеко не Шекспира он читал по ночам.       — Она есть грех, принявший обличье женщины, — его голос звучит почти по- заговорщически, — Ты становишься ей, когда позволяешь себе жестокость на допросах, когда пьёшь кровь Юсупова, когда убиваешь тех, кто встал на твоём пути. Сейчас ты питаешься только её силой. От Софии ни рожек, ни ножек.       Её охватывает омерзение, но не от его слов, а от того, что они бьют точно в цель. Значит, всё это время Соколов препарировал её в своей голове и давал имена тем частям её души, о которых она даже думать боялась? Интересно...       — Ты сумасшедший.       — Мне говорили это так часто, что я уже и со счёту сбился. Но, по крайней мере, я вижу тебя без прикрас. Юсупов и Руневские любят Софию, Дружина ценит твою эффективность, но боится твоей жестокости, а Романов уважает тебя лишь тогда, когда ты пляшешь под его дудку. А я предлагаю тебе выбор, — он делает паузу, и в его глазах на мгновение мелькает что-то от того Лёвы, которого она знала. Он махает рукой вглубь леса, указывая на одну из троп, — Первый путь — возвратиться к Софии. Я могу стереть и твои, и мои грехи с полотна истории. Я докажу всем, что Нечаевы стали жертвой Лены или Глеба, а тебя возведу на пьедестал как чудом спасшуюся героиню, которую я, будучи Львом Соколовым, вывел прямо из-под огня. Мы вернёмся в Дружину как ни в чём не бывало, и ты снова будешь моей правой рукой. Через добрые лет пятьдесят мы, возможно, наведём хоть какое-то подобие порядка, но тебе придётся надеть маску, забыть о мести и простить Юсупова.       — А второй путь? — спрашивает Соня, задерживая дыхание.       — Принять в себе Ахамот, сбросить со своих плеч все кресты и перестать прощать, — Лёва наклоняется к ней. Она больше не отступает, смотря на него широко раскрытыми глазами. Нужно ли затрястись для наглядности?.. Как давно она не участвовала в подобных играх... — Отдайся, Сонечка. Но не мужчине, как ты любишь делать, а той ярости, что загорелась в тебе сегодня. Останься со мной. Мы больше не будем служить системе, а пойдём против неё. Против всех, кто причинил нам боль, против князя, против Романова. Мы вдвоём сокрушим этот мир и построим на его обломках нечто новое. Я не буду контролировать тебя в твоих порывах. Я буду аккуратно направлять, обеспечивая тебя властью, ресурсами и информацией. Если Алина Руневская не будет упрямиться и перейдёт на нашу сторону, то у тебя будет добрая подруга, а у нашего бунта появится настоящее лицо, не замутнённое морщинами сластолюбия. Она станет нашим новым Законом, а мы получим возможность беспрепятственно вершить кровавый суд в складках теней. Ты сможешь сделать с Юсуповым всё, что захочешь.       Определённая логика в его словах прослеживается. Он не предлагает ей спасения, — это было бы слишком лицемерно даже для него, — а хочет обнажить её до самой гнилой кости и выпустить из неё всех демонов. Привлекает ли её сам замысел? Возможно.       — А что будет потом? — негромко спрашивает Соня, — Ты построишь для нас всех новую тюрьму, чтобы самому играть в ней роль надзирателя?       Под усами вспыхивает улыбка, но совсем не такая, какая была у её старого друга. В исполнении Стеньки это скорее похоже на оскал.       — Ещё рано загадывать. Либо мы сгорим вместе с миром, либо найдём в этом хаосе что-то настоящее. Но это будет наш выбор, а не чей-то ещё.       Он протягивает ей руку, но уже не для того, чтобы помочь. Дьявол предлагает сделку. В его ладони светится обетование конца.       — Выбирай. София или Ахамот, долг или месть, система или мы с тобой, стоящие на её костях.       Ветер несёт с собой запах гниющих водорослей и крики караморовцев, плывущих в лодках вслед за своим предводителем. Где-то в городе полыхают пожары, где-то Феликс мчится за ней, выжимая из машины экстремальные двести сорок, где-то Руневские пытаются склеить вазу, которая разбивается чаще розовых очков.       Но здесь, на холодном берегу, есть лишь двое. Лев Соколов — он же Стенька, он же Фрол Разин, — и его блистательная ищейка, сменившая кожу намордника на вкус живой плоти. Два вида безумия, два лица, два предательства. София смотрит на протянутую руку, а потом поднимает взгляд, чтобы встретиться глазами с мужчиной, которой больше ей не знаком.       Выпустив весь воздух из лёгких, она делает шаг вперёд.

***

      Машина летит по трассе, разрывая в клочья наступающую ночь. Цифры на спидометре давно уже перестали что-то значить. Феликс жмёт на педаль с таким остервенением, будто за ним гонятся.              Грех.       Слово звучит в такт с ударами сердца. Громко, навязчиво и совершенно невыносимо.       Грех, грех, грех...       Он не видит дороги. Перед глазами стоит образ Сони, её доверчивые глаза, её пальцы, держащие кисть, пряди у висков, идущие серебром, чувственный изгиб верхней губы, которую он так любил прикусывать в минуты сладостного забытья. В глубине её зрачков тонет год болотистого, хрупкого исцеления. Он чувствует себя последним подонком. Человеком, который все ломает, которому ничего нельзя доверить, который абсолютно всё делает не так. И самое страшное, что он не знает, как это исправить. Он искал в ней Бога, но когда ты проклят, невольно натыкаешься на своё изображение даже в самой гладкой из поверхностей. Что он обещал ей в их последнюю ночь, когда она смотрела на него с усталой улыбкой, которую он считал своим личным выстраданным чудом? Защиту? Верность? Нет, ничего конкретного не было. Только тепло и молчаливая клятва, что всем кошмарам скоро придёт конец.       Страшный грех.       «Я не знал, — взмаливается Феликс, — Не знал, что Соколов окажется Стенькой!».       «Но ты добровольно заключил с-с-с ним с-с-сделку. Ты знал, что с-с-ставишь её безопаснос-с-сть под угрозу, но вс-с-сё равно это с-с-сделал. Ты лишь притворялс-с-ся, что у тебя вс-с-сё под контролем».       «Оно и было под контролем до этого дня!», — оправдания выстраиваются в голове чёткими рядами. Юсупов просто хотел защитить Соню! Хотел выманить Стеньку, обезвредить и стать героем в её глазах. Это была блестящая комбинация. Разве он виноват в том, что соперник оказался хитрее? Феликс играл в шахматы, а этот плебей перевернул доску и пустил в ход топор! Какая уж тут логика!       «Зубки молочные, мягкие, как у щенка... Тебе ли с-с-с волкодавом тягатьс-с-ся? Надобно бы для начала шкурку потолще отрас-с-стить. Там, глядишь, и чуйка проявитс-с-ся».       Машину круто заносит на повороте. Юсупов судорожно выворачивает руль, по ушам ударяет визг многострадальных шин. Ему с трудом удаётся удержаться на дороге. Сердце колотится где-то в горле, сдавливая дыхание.       Конечно же, он виноват. Он снова предал её доверие. Но на этот раз он не просто распустил о ней слух, а заключил сделку с самим дьяволом. Даже Бес — эта тварь без чести и совести — понимает масштаб катастрофы. Жизнь преподнесла ему ангела на блюде, а Феликс это блюдо разбил, над ангелом надругался, а плотью его закусил очередную стопку. Кушайте, не обляпайтесь. Вкусно, скотина?       Виноват. Из вопроса это обращается в факт, который походит на шрам от клейма. Юсупов слышит собственное дыхание — оно звучит по-детски жалко и нелепо в этой консервной банке, которую он либо раздолбает на следующем повороте, либо утопит, когда доберётся до воды. Из зеркала заднего вида на него смотрит большеглазый перепуганный мальчишка с амбициями не по возможностям. Никакого тебе кукловода и виртуозного интригана. Грех глупости не смыть ни слезами, ни кровью.       Единственное, что он сделал, — так это разобрался с путями для отступления. Как только Феликс выбрался из Мариинского дворца, ему в голову сразу же пришла нехорошая, но крайне своевременная мысль. Он дал Руневскому координаты места, о существовании которого якобы никто не знает. Когда туда придут караморовцы, — а они придут, — всем сразу станет понятно, кто их сдал. Пришлось решать эту проблему на ходу. Юсупов потратил драгоценное время на то, чтобы заехать к одному из своих вечных должников — сыну Аглаи Филипповны — и направить его по нужному адресу с его лучшими людьми. Неважно, выживет ли кто-то в том доме. Важно, что Феликс как бы попытался защитить Свечникова и Варю. Значит, он заодно с Руневскими, значит, он хороший, значит, герой! Комар носу не подточит. Все решат, что Стенька узнал о существовании этого места случайно.       За окнами уже почти полностью стемнело. Асфальт сменяется резким бездорожьем, и Феликсу приходится сбросить скорость. Ногу сводит судорогой, и он машинально потирает бедро. Портсигар безвозвратно утерян при задержании, поэтому он лезет в бардачок в надежде на то, что Руневский хоть что-нибудь припрятал. Пальцы натыкаются на смятую пачку дорогих крепких сигарет и тяжёлую зажигалку, отлитую из золота. Юсупов прикуривается, не открывая взгляда от дороги.       «Чего ты хочешь, Феликс-с-с? Её жизни, с-с-своей влас-с-сти или с-с-справедливос-с-сти?».       «В справедливости нуждаются только слабые».       «Никого с-с-слабее тебя не знаю».       — Я не слаб, — произносит Юсупов вслух, стряхивая пепел прямо на обивку, — Ошибки — это удел живых.       «О, как пафос-с-сно! С-с-скажи мне, филос-с-соф, а кто за твои ошибки платить будет? Не ты же. Ты привык отс-с-ступать. Твоя ис-с-стинная с-с-сила заключаетс-с-ся в том, чтобы выживать за с-с-счёт других».       «Заткнись», — мысль слабая и беззубая, как и сказал Бес.       «Твоя вина заключаетс-с-ся не в предательс-с-стве, а в том, что ты продул партию, как какой-то юнец. Ты едешь не с-с-спасать принцес-с-су, а отыгрыватьс-с-ся, чтобы доказать ос-с-стальным, что ты...».       — Я люблю её.       «Любовь — это крас-с-сивая обёртка, которой ты прикрыл жажду обладания, — Бес фыркает. Звук напоминает скрип ржавых петель, — Ты хотел омыть с-с-себя её чис-с-стотой, но грязь имеет с-с-свойс-с-ство въедатьс-с-ся в кожу».       Впереди мелькает указатель. Феликс выкручивает руль, направляясь к воде. Возможно, Стенька и переиграл его, но сведения, которые Юсупову предоставляли его люди за участие в этом фарсе, вряд ли окажутся ложными. Феликс точно знает, где Стенька прячет Соню.       Он бьёт по тормозам и выпрыгивает из машины. Не удосужившись даже заглушить мотор, он мчится к домику, стоящему в отдалении от полуразрушенной пристани. В окнах зияет сонная тьма, но Феликса это не останавливает. Он ударяет в дверь всего один раз, но с такой силой, что стёкла звякают в трухлявых рамах. Не проходит и десяти секунд, как в домике зажигается свет. Феликс слышит скрип кровати, шорох одежды и шаркающие, неспешные шаги. Дверь приоткрывается.       На порог выходит мужчина с нечёсаной гривой седых волос. В его руках, как предупреждение, покоится старая двустволка. Пахнет человеческим потом, старостью и водкой. В другой ситуации Феликс бы обязательно это прокомментировал, но сейчас у него нет ни одной лишней минуты. Стой перед ним сам Харон, он бы и бровью не повёл.       — Тебе чего, парень? — грубовато спрашивает старик, направляя дуло в пол. Судя по всему, вид златокудрого юноши не внушает ему никаких опасений.       — Мне нужно на тот берег. К Стеньке.       — Караморовец?       — Да, — без заминки произносит Юсупов, — Он должен был вас предупредить.       — Не припоминаю, — старик крякает, почёсывая грязную щёку, — Стенька сказал, никого без приказа не переправлять. Убирайся, пока цел.       «Я его сейчас сожру».       «И что нам это дас-с-ст? Будем тут до утра с-с-сидеть да блинчики по воде пус-с-скать. Лучше заплати».       «Чем? Телом?», — раздражённо парирует Феликс. Карманы пусты, на пальцах нет ни колечка. Из имущества — пистолет да нож, но их он действительно не может пустить в ход.       «У тебя одна мера везде. Коль так неймётс-с-ся...».       Шикнув, он внезапно вспоминает о серьге. Дрожащие пальцы сами тянутся к застёжке. Юсупов грубо выдёргивает украшение из уха и протягивает его вперёд, демонстрируя лодочнику одно из тех произведений искусства, которые он привык носить с долей небрежного княжеского шика. Каплевидный рубин тёмного оттенка вправлен в сложное золотое переплетение, усыпанное мелкими бриллиантами безупречной огранки, которые мерцают столь же неумолимо и холодно, как и взгляд самого Феликса в лучшие его дни.       — На кой хрен ты мне стекляшку суёшь, шайтан? — старик сплёвывает в сторону, но в глубине его зрачков появляется алчущий блеск, — У меня внучка в таких щеголяет, им цена...       — Здесь двенадцать бриллиантов, — и каждый из них весит почти по полкарата. Рубин привезён из Цейлона, его вес превышает пять карат. Оправу изготовил Карл Фаберже в конце XIX века. На аукционе это украшение было оценено в триста тысяч фунтов, — он говорит о стоимости Сониной жизни или собственной души? Наверное, одно неразрывно связано с другим. Вся его человечность всегда была завязана именно на ней, — Можете продать и купить себе ещё хоть десять лодок.       Старик замирает. Его заплывшие глаза прилипают к камню, а губы бледнеют, смыкаясь в тонкую линию.       — Где вторая? — он прокашливается.              — Потерялась, — лжёт Юсупов, не моргнув и глазом.       Мужчина крепко задумывается. На его лице отображается тяжёлый мыслительный процесс. Феликс не торопит его, хотя, видит Бог, терпение у него на исходе. Старик тыкает в серёжку грязным пальцем с разбитым ногтём, как будто бы проверяя, настоящая ли она.       — Ладно, — наконец произносит он, видимо, посчитав риск оправданным, — Но учти, что лодка у меня старая. Потонешь — не взыщи.       — Надеюсь, обойдёмся без этого.       Мужик выдёргивает из-за пояса грязный платок. Он принимает серёжку, заворачивает её в грубый кусок ткани и прячет за пазуху. На том и сходятся. Старик уходит в дом, чтобы накинуть на себя куртку.       Лодка оказывается дряхлой, скрипучей посудиной, выдолбленной, кажется, из самого старого местного дерева. Ни тебе мотора, ни каюты, ни хотя бы второй лавки. Феликс нервно наблюдает за всеми приготовлениями, стоя на берегу. На волнах покачиваются ещё несколько лодок, но их старик не трогает. На всё про всё у него уходит около десяти минут, но и за этот жалкий отрезок времени Юсупов успевает весь известись. Каждая секунда нынче на вес золота.       Феликс с неохотой забирается в лодку. Старик молча следует за ним, застёгивая куртку до самого подбородка. Приближается ночь, но ни звёзды, ни луна не спешат выходить на небосвод. Ветер колышет осоку, густо разросшуюся вдоль берега, в далёких травах стрекочут кузнечики. Феликс устраивается прямо на корме, чтобы следить и за водой, и за мужиком. Спиной он ни к кому не поворачивается, кроме Сони.       Лодка отчаливает от берега, наполняя тишину жалобным скрипом уключин. Старик берётся за вёсла с откровенной ленцой — зевает показательно да откидывает спутанные волосы за спину, открывая миру впалые скулы и жёлтую щетину. Вёсла скрываются под маслянистой чёрной гладью, потом — выныривают на поверхность, взметая в воздух миллиарды брызг, которые тут же налипают на кожу. Феликс бездумно проводит рукой по кудрям.       — Долго плыть?       — Около часа, — буркает старик, накидывая на голову капюшон. По сравнению с ним Юсупов кажется себе совершенно голым, — Тебя как звать-то?       — Феликс.       — Что значит?       — Счастливый, — голос невесело ломается на последнем слоге. Бес фыркает, обдавая затылок горячей волной. Пальцы тянутся к сигаретной пачке, прихваченной из машины, а спина — всегда такая прямая и гордая — слегка сгибается под тяжестью невысказанного. Ветер спешит затушить новорожденный огонёк, но Юсупов упорно прикрывает сигарету рукой, пытаясь попасть по колёсику. Проклятый тремор.       — Доброе имя.       Мужик замирает в ожидании встречного вопроса, но Феликс уже не обращает на него никакого внимания. Холод пробирается под кожу, цепляясь за непрочные рёбра и налипая на изогнутый каркас туманными волокнами, но князю отныне всё нипочём. Он не чувствует дискомфорта.       Он ничего не чувствует, кроме её дыхания на своей щеке.       С-о-ф-а.       Герою — слава и обладание. Мученику — только крест. Феликс затягивается так глубоко, что голова идёт кругом, а лёгкие наполняются клубами горького дыма. Увы, даже табак не способен вытравить изо рта вкус той самой низости, которую он  распробовал на зубок ещё в двенадцать лет. Как нелепо тогда всё вышло... Сердце сжимается — это случается с ним всякий раз, когда он вспоминает, что Стенька режиссировал ту жестокую бойню. Вот, откуда взялся Бес. Что с ним было раннее, Юсупова волнует всё меньше. Лишь бы избавиться от этой дряни. Лишь бы разучиться спать без кошмаров и любить без цепей.       Феликс не знает, как стать другим, как перестать быть марионеткой и делать марионеток из тех, кого он любит. Чувства его всегда были сравнимы разве что с гранатой в руках неразумного ребёнка. Его тело измучено постоянным зудом. Ощущение, будто миллионы невидимых червей копошатся под кожей, требуя того, чего не может дать им само сердце. Прежде князь жаждал греха всей своей гнилой душой, он хотел утонуть в нём с головой, чтобы хоть на секундочку заглушить звуки чужого смеха. Но он даже падать без благословения любимой не научился. Поэтому и вышла такая глупая история. Он — кастрат собственного разложения, не больше и не меньше. Стенька явил ему лицо истинного порока, лишённого этой слащавой позолоты, на которую так падок сам Феликс.       Гениальная, гениальная игра! Снять бы шляпу, да голова нага, как весенний одуванчик. Сигарета отправляется в воду, за ней следует вторая. После — третья. Старик молчит, но дышит тяжело, почти по-лошадиному. Годы, должно быть, сказываются на костях.       Юсупов закрывает глаза, воображая Соню. Не ту, какой она вот-вот перед ним предстанет, а настоящую, живую, пахнущую вермутом и порохом.       Соня в своём кабинете. Брови сведены у тонкой переносицы, ручка скользит по бумаге, исправляя ошибки за Виктором, корректируя чью-то речь или просто составляя суровый рапорт.       Соня с пистолетом. Плечо отклонено назад, нога выставлена вперёд, в чёрных глазах — смесь ледяной собранности и искренней увлечённости. Пряди, выбившиеся из косы, прилипают к затылку, — Феликс сдувает их, ловит, наматывает на палец, чтобы позднее по нему получить. Поцелуй получается коротким, но полным от крови и азарта.       Соня в первую ночь. В последнюю. В любую из тех грёбаных минут, когда она лежала под ним с распахнутыми глазами, в которых тонул весь мир. Феликс прикусывает костяшку, чтобы не застонать вслух и чтобы Бог не услышал, как отчаянно дьявол умеет молиться на свою Мадонну. Она всегда была с ним, но никогда — для него, и эта разница до последнего резала его без ножа.       Нет, нельзя о ней думать. Нужно думать о том, как действовать дальше и как победить Стеньку, чтобы вырвать Соню из его фантазийного пантеона. Феликс смотрит на своего личного Харона, на бархатное небо, с которого схлынули все дневные краски, на воду, что в его представлении плотнее вязкой нефти... Он вдруг с невероятной остротой ощущает всю глупость своих действий. Он плывёт наобум. У него нет людей за спиной, нет идеи и нет плана. Только пистолет, нож и сигареты. И ничего из этого ему не принадлежит.       Феликса пробирает на смех. Вся его жизнь была цепью таких же безумных авантюр. Он блефовал, играл на чужих слабостях, верил в собственную исключительность — и всегда сталкивался с теми, кто по итогу оказывался умнее и сильнее его. Абсолютно все они мертвы, потому что князь Юсупов, может, и импульсивен, но точно не обделён хитростью. Удастся ли сейчас вырваться из капкана? Он не знает. Но он точно знает, что если его решат посадить, ему будет абсолютно всё равно. Настоящее судилище начнётся и закончится на коленях перед женщиной, которая умеет выносить приговоры, как никто другой.       Час проходит быстрее и в то же время медленнее, чем ему хочется. Старик, багровый от усталости, пристраивается к берегу. Лодка врезается в песок.       — Слушай, парень...       Юсупов выпрыгивает из лодки и оглядывается, пытаясь привыкнуть к окружающей темноте. Луна, наконец, показывается из-за облаков, кучкующихся на горизонте, но её свет слишком обманчив, чтобы доверять ему наверняка.       — Вы свободны, — бросает Феликс через плечо и отправляется по маршруту, про который Стенька сам ему рассказал. Возможно, это окажется очередной ловушкой. Терять в любом случае уже нечего. Сгорел сарай — гори и хата.       Через двадцать метров он натыкается на три лодки. Он замедляет шаг и втягивает носом воздух, пытаясь найти в нём хоть намёк на Соню. Намёк оказывается на редкость прозрачным.       Кровь.       В одной из лодок царит настоящий хаос. Упаковка из-под бинтов, разорванная чьими-то клыками, бурые пятна, уже успевшие въесться в доски, и клочок красной рубашки. Его рубашки, а никак не Сониной. Сердце ухает куда-то в пятки, но Юсупов заставляет себя мыслить трезво. Тела нет. Соответственно, Софа жива и, судя по всему, даже перевязана чужой рукой. Можно не сомневаться, что это Соколов над ней поколдовал.       «Боишьс-с-ся?».       «Больше всего на свете».       «За неё или за с-с-себя?», — придирчиво вопрошает Бес, всем своим существом обращаясь вслух.       «Разве есть разница? — Феликс выдёргивает пистолет из-за пояса и проверяет нож в кармане брюк. Вряд ли это хоть чем-то ему поможет, но лучше быть во всеоружии, — Без неё меня не существует. Надеюсь, тоже самое она думает и обо мне».       «А я?».       «Что ты, чертёнок? Кажется, я вполне ясно дал понять, что я разрываю этот контракт. Я его даже не подписывал».       «Ты мне должен».       «Я помню. Но я надеюсь, что ты не решишь взыскать с меня долг прямо сейчас».       «Нет. Прос-с-сто пообещай мне кое-что», — в голосе Беса проскальзывает жадная нотка. Феликс застывает, почувствовав дуновение ветра прямо под одеждой.       «Что ты хочешь?».       «С-с-стеньку».       «В каком смысле? Ты хочешь вернуться к нему или, может, убить?».       Второй вариант предпочтительнее. Почему-то от мысли о том, что Бес может променять его на казака, Юсупову становится крайне неприятно. Нет уж. Теперь это его питомец. Он избавится от него, но точно не через символическое передаривание.       «Это неважно. Прос-с-сто с-с-скажи, что он дос-с-станетс-с-ся мне. С-с-скажи — и я больше никогда не ос-с-скверню твою С-с-софочку ни единой мыс-с-слью. С-с-скажи, княже, и я с-с-снова заговорю смерть, чтобы она обошла наше тело с-с-стороной. С-с-скажи...».       Так ли важны слова? Разве может эта тварь действительно что-то сделать? В конце концов, Феликс не подвержен её влиянию ни на физическом, ни на эмоциональном уровне. Бес бесправен, а все эти сделки не стоят и выеденного яйца.       «Обещаю. Стенька твой», — отмахивается он и срывается с места, чтобы поскорее отыскать Соню. Только она сейчас волнует его по-настоящему.       Он бредёт, не видя перед собой ничего. В темноте все деревья сливаются друг с другом, а наглые корни так и норовят подлезть прямо под ноги. Лес упрямо сопротивляется вторжению. Ветви хлещут по лицу, оставляя на коже мелкие, быстро заживающие царапины. Феликс продирается вперёд с упрямством, граничащем с одержимостью. Даже паутина, липнущая к волосам, не вызывает у него желания завизжать и удрать отсюда, сверкая пятками. Он уже давно погряз в этом всём с головой.       Тишина нарушается редкими, но от того не менее жуткими звуками. Где-то вдалеке ухает сова, оглашая территорию криками, больше походящими на предсмертные вопли. В кустах копошится мелкая живность — Юсупов до странности ярко чувствует эту вибрацию в воздухе, как будто бы сам Бес пытается её уловить и извлечь наружу. За спиной падает шишка. Пахнет смолой, гнилыми листьями и первозданной жизнью, не знающей внешнего лоска.       Но всё это можно перетерпеть. Куда сильнее Феликса пугает темнота, клубящаяся между деревьями плотной, осязаемой субстанцией. Кажется, что за каждым стволом кто-то стоит, ожидая, когда он продвинется вглубь леса и позабудет дорогу назад. Юсупов заставляет себя смотреть исключительно под ноги. Он боится, что если остановится, то услышит само звучание этой земли, — низкое и мерное, как пульсация вен под кожей. Он привык просыпаться от кошмаров и прятать лицо в сгибе тёплого плеча, упиваясь своим правом на страх, но сейчас у него нет ни времени, ни желания, чтобы трястись от каждого шороха. Просто нужно двигаться быстрее. Тогда, глядишь, тени не успеют к нему присмотреться, и уйдут, чтобы найти добычу повкуснее.       Наконец, деревья понемногу расступаются, а в воздухе появляются первые намёки на дымок. Феликс ускоряет шаг. Через несколько минут он различает впереди очертания какого-то здания. Стенька говорил про это место. Заброшенный склад, сохранившийся со времён войны, или что-то в этом роде. Обычная бетонная коробка с разбитыми окнами и кусками фанеры вместо дверей.       Он выходит на поляну, залитую робкими брызгами лунного света. Бес принюхивается, и всё его сознание наполняется странным, несвойственным ему трепетом, словно бы одного намёка на Стеньку достаточно для ликующего настроения. На Соколова он так не реагировал. Видимо, теперь у него просто  нет нужды скрывать свои порывы. Двуязычная тварь.       «Какой у нас-с-с план?».       «По-твоему, наличие одного пистолета и ножа достаточно для хоть какого-то мало-мальски хорошего плана? Просто зайдём — и всё».       «Ты с-с-спятил».       «У тебя есть идеи получше? Если да, то озвучь их поскорее, я начинаю уставать от твоей болтовни».       «Ты играешь с-с-с огнём».       «Я играю в русскую рулетку. И я более чем уверен, что Стенька не станет меня убивать».       «Я и не вёл о том речей. Он уничтожит тебя иначе. И, поверь моему опыту, с-с-сделает он это руками твоей невес-с-сты».       «Чепуха. Она и пальцем меня не тронет».       Собравшись с духом, Феликс направляется к ржавой двери, которая, судя по всему, используется в качестве входа. Через разбитое окно льётся скупой неровный свет от импровизированного костра. Юсупов ударяет костяшками по железной пластине, обозначая своё присутствие.       Внутри тишина. Проходит минута-другая прежде, чем раздаётся скрежет отпираемого засова. Ни вопросов, ни сомнений. Людям внутри либо нечего терять, либо у них ум за разум заехал настолько, что они не боятся ни вампиров, ни возможного штурма.       Дверь приоткрывается на пару сантиметров. В образовавшемся проёме мелькает светлая женская голова. Лена? Кажется, да. За время своего братания со Стенькой Феликс запомнил только её и Глеба. В иерархии караморовцев они занимают высшую ступень.       — Юсупов? — в её голосе нет удивления. Лишь ленивый, почти формальный вопрос, не предполагающий реального ответа.       — Впусти.       Она отступает назад, чтобы он мог пройти, но Феликс врывается отнюдь не как проситель. Он буквально перепрыгивает через порог, оттесняя Лену в сторону и сразу же пробегаясь глазами по открывшемуся ему пространству. Большое помещение — пятьдесят-шестьдесят квадратных метров навскидку — расчищено настолько, насколько это вообще возможно. Высокие стены уходят под потолок, который затянут сетью старых труб, огромные окна в некоторых местах забиты фанерой, а в некоторых — просто пусты. Земляной пол утрамбован ногами множества поколений. В его центре — вокруг маленького костра — сидят люди. Глеб, плотно сбитый уродец с потной рожей и тощий крысёныш, чьё плечо туго забинтовано, а нос разбит. Под ними расположены большие ящики. Оружие или взрывчатка.       Юсупов сглатывает, пытаясь понять, в чём подвох. Стенька не мог сбежать сюда в составе такой маленькой группы. Значит, где-то ещё есть люди. Или они прибудут позже?       — Где Стенька? — хрипло спрашивает Феликс.       Глеб, увлечённый разбором пистолета, лениво поднимает голову. Его лицо не выражает ровным счётом ничего.       — Ты что здесь забыл?       Двое незнакомых мужчин, занятые самокрутками, реагируют на появление Юсупова тупыми переглядками. Значит, пушечное мясо у местной элиты при себе.       — И правда, — Лена проходит мимо Феликса и падает на один из ящиков, скрещивая длинные ноги, — Ты же вроде был арестован.       Терпение постепенно иссякает. Уроды! Насколько заранее планировался его арест? И почему никто не пытается на него напасть? Он выбрался из расставленного ими капкана. Разве это не должно их спровоцировать? Бес тоже в недоумении.       «Будь ос-с-сторожен. Я пока что не понимаю, в чём заключаетс-с-ся их план».       — Я сбежал, — Юсупов заставляет свой голос звучат ровно и уверенно. Так, словно арест был всего лишь одним из многих досадных недоразумений в длинной череде его жизненных неудач, — Я спрашиваю ещё раз...       — Одного достаточно.       Феликс невольно вздрагивает. Стенька.       Он выходит из-за угла, заложив руки в карманы штанов. Но не его присутствие заставляет Юсупова напрячься, а запах, который он на себе несёт.       Софочка.       Кровь! И ничего более. Запах настолько резкий, будто Стенька вскрыл её на живую за этим самым углом. Но, что удивительно, аромат успел настояться. Она где-то здесь. И сейчас, по крайней мере, она точно не ранена. Это открытие заставляет Феликса выдохнуть.       На лице Стеньки красуется маска, дающая понять, что караморовцы всё ещё ничего не подозревают о настоящей личности своего лидера. Феликсу хочется содрать её вместе с кожей. Паршивый ублюдок! Как смеет он, голытьба донская, появляться перед самим князем Юсуповым после всего того, что он сделал? Первый порыв — выстрелить. Не думать, не размусоливать, не играть. Просто взять и нажать на спуск, закончив это всё раз и навсегда. Но Бес рыкает на него с таким лютым остервенением, что рука дрогает, а палец сам соскальзывает с курка:       «Не с-с-смей! Ты обещал, что он дос-с-станетс-с-ся мне. Ес-с-сли с-с-слово с-с-своё нарушишь, я тебя с-с-со с-с-свету с-с-сживу».       Гадство. Феликс резким движением засовывает пистолет за пояс. По лицу пробегает выразительная судорога, которую ему не удаётся сдержать.       — Вы меня искали, — констатирует Стенька, замирая на расстоянии одного метра от него, — Чем могу быть полезен?       Его наглость чуть не сбивает Юсупова с ног. Соколов ведёт себя так, будто вовсе и не пытался засунуть его в тюрьму несколько часов назад! Поразительное самомнение!       — Вы меня подставили, — тон получается таким жалким, что Феликсу хочется самому себе по морде надавать.       — Правда? — Стенька склоняет голову в бок, как будто бы данное утверждение заслуживает какого-то отдельного анализа, — В моём мире это называется иначе.       — Мне наплевать, как это называется! — рявкает Юсупов, сокращая расстояние между ними до минимума. Краем глаза он видит, как напрягаются люди. Это льстит его истерзанному самолюбию. Значит, они хоть сколько-то его побаиваются. То-то же, — Вы выставили меня идиотом на глазах у всей страны!       — Полно, князь. Вы справляетесь с этим и без чужой помощи, — Стенька издаёт сухой, бездушный смешок, — Да и какие ко мне могут быть претензии? Вы живы. Вы стоите здесь, имея при себе две руки и две ноги. У вас даже хватает сил качать свои права. По-моему, всё в порядке.       «Я его сейчас убью. Просто вырву ему трахею зубами и...», — горло сжимается, как от удавки. Бес прав. Не на счёт Стеньки, а в целом. Нужно держать себя в руках. Он приехал сюда не за тем, чтобы выяснять отношения.       — Вы нарушили наше соглашение, — отчеканивает Феликс, возвращая себе хоть какое-то подобие самообладания, — И мы ещё к этому вернёмся. Сейчас же я хочу видеть Соню. Где она?       — Под замком, — просто отвечает Стенька, — Для её и, что главное, для моей безопасности. Ей пока что тяжело смириться с нынешним положением дел. Но я работаю над этим.       Волна невозможного облегчения затапливает Юсупова с головой. Она жива, она борется, она знает, что её спасут. Отчаянная, храбрая девочка, которая не по зубам никому из них. Так было, есть и будет.       «Он лжёт».       «Что?».       «С-с-стенька лжёт. Оказывай она с-с-сопротивление, он бы не ходил такой довольный. Я знаю этот его тон».       «Хочешь сказать, что он что-то с ней сделал?», — внутри всё холодеет.       «Нет. Она точно жива. По крайней мере, какая-то её час-с-сть. И что-то мне подс-с-сказывает, что далеко не лучшая. Будь ос-с-сторожен с-с-с ними обоими».       — Отведите меня к ней, — приказывает Юсупов, собирая всю свою волю в кулак. Он ждёт сопротивления, но вместо этого Стенька запускает руку в карман штанов и извлекает на свет небольшую связку ключей. Вот это точно выглядит подозрительно. Но Феликс берёт ключи, потому что он не в том положении, чтобы отказываться.       — По коридору, левый поворот.       Юсупов уже собирается уйти, но что-то не даёт ему так просто отступиться от Стеньки. Лев Соколов в нём и правда практически не угадывается. Друг Софии одевается иначе. Он иначе держится, иначе говорит, иначе пахнет. Подобный уровень маскировки заставляет Феликса присвистнуть. Он склоняется к чужому уху, понижая голос до вкрадчивого шёпота:       — Красивая маска, господин министр. Я потом полюбуюсь, как она треснет.       Он не ждёт никакой реакции, но она читается в самом дыхании врага. Юсупов слышит, как оно на несколько секунд ускоряет свой ход, как будто бы Соколов не ожидал, что будет раскрыт подобным образом. Феликс, удовлетворённый воспроизведённым эффектом, отправляется туда, куда ему было сказано.       В коридоре света нет. Юсупов чуть ли не вслепую устремляется к первому повороту, ощупывая ногами дорогу перед собой. Под безнадёжно испорченными туфлями из лакированной кожи хрустят ветки и осколки разбитого стекла, лежащие здесь с незапамятных времён. Стенька будто бы специально выбрал самое безнадёжное место из всех возможных.       Коридор заканчивается одной-единственной дверью, из-за которой не раздаётся ни звука. Феликс делает глубокий вдох и присаживается перед замочной скважиной, пытаясь на ощупь понять, какой из ключей к ней подойдёт. Спустя несколько секунд он разбирает пальцами большую ржавую выемку.       «Что думаешь? Ловушка или нет?».       «Не знаю. Но она точно там. Чувс-с-ствуешь?».       «Чувствую. Пахнет её кровью».       Юсупов проворачивает ключ в старой скважине, преодолевая сопротивление, появившееся из-за коррозии. Петли протестующе взвизгивают, но поддаются. Он ныряет в комнату и сразу же захлопывает за собой дверь.       Помещение оказывается небольшим, но светлым. Из окон, расположенных под потолком, льётся достаточно света, чтобы разглядеть окружающую обстановку. Деревянный, прогнивший в некоторых местах пол, стены, затянутые паутиной, и всё те же трубы. У одной из них его взгляд и находит Соню.       Она без сознания. Рванная рубашка — его рубашка! — висит на ней мешком, обнажая окровавленные участки кожи и тугой бинт на животе. Волосы, слипшиеся от крови, обтекают границы лица, заключая его в чёрный, потускневший от грязи и пыли оклад. Руки неестественно криво прилегают к трубе над головой, а запястья скованы массивными наручниками. Серебро оставляет на коже глубокие, мокнущие борозды, — не ожоги, а скорее язвы, словно бы металл целенаправленно разъедает плоть, не давая ей зажить до конца. Но остальная кожа кажется свободной от каких бы то ни было ран. Стенька позаботился об этом.       Её лицо, всегда такое строгое и холодное, сейчас кажется абсолютно пустым. Мышцы расслаблены, губы слегка приоткрыты. Перед Феликсом скорее чучело, оставленное Соколовым в качестве жуткого трофея, чем живая женщина. Но нет, она дышит. Грудная клетка тяжело вздымается, а изо рта вылетают сиплые звуки.       Мир переворачивается с ног на голову. Вся ярость, вся пафосная решимость разбивается об эту тишину и неподвижность. Юсупов делает шаг вперёд. Его пятка натыкается на пустую железную банку, которую он тут же откидывает в сторону. Соня никак не реагирует на звук.       «Всё можно исправить. Она проснётся, и я объяснюсь. Она поймёт меня, как понимала всегда. Просто нужно подобрать правильные слова».       Не долго думая, Феликс опускается на колени и касается женской щеки. Кожа гладкая, высушенная жаром, покрытая пятнами подсохшей крови, серыми чёрточками пыли и дорожками затвердевших слёз. Он проводит кончиком большого пальца по скуле, ловя отголосок её неровного дыхания. Отсутствие сопротивления и в целом какой-либо реакции внушает ему надежду: может, всё не так уж и плохо?       — Ангел... — он не называл её так с момента их декабрьской ссоры, но сейчас это прозвище само срывается с губ. Пальцы дрожат, сердце колотится где-то в горле. Феликс склоняется к Софии, смешивая их дыхания, — Всё кончено, любимая. Я пришёл за тобой.       И именно в этот миг её глаза распахиваются. В них нет ни сонливости, ни растерянности, — только предвкушение зверя, сидящего в засаде и, наконец, готового совершить свой прыжок.       Феликс не успевает ни о чём подумать, как женское тело, всего секунду назад казавшееся совершенно безвольным, напрягается. Соня выпрямляет ногу и со всей дури пинает его в живот. Воздух с громким хрипом вылетает из лёгких, и Юсупов валится назад, обдирая ладони о грязную древесину и сжимаясь от смеси невероятной боли и оглушительного унижения.       Какого чёрта?! Закашлявшись, он сгибается напополам. Ему требуется чуть ли не целая минута на то, чтобы элементарно выровнять дыхание. Соня за это время не издаёт ни звука. Парализованный шоком, Феликс медленно поднимает на неё обескураженный взгляд, на который она отвечает резким прищуром.       — Софа...       — Не трогай меня, — она подтягивает ногу к груди, не скрывая, что делается это для защиты, а не для удобства, — И не разговаривай со мной, я не желаю слушать твои убогие оправдания.       «Дешёвый трюк. Она вс-с-сегда их с-с-слушает. Хотя… Что-то не так, княже. И с-с-с ней, и с-с-с С-с-соколовым. Кто-то из них определённо с нами играет. Или, возможно, у них уже ес-с-сть какой-то с-с-свой план. В любом случае, с-с-смотри в оба. Не рас-с-слабляйс-с-ся».       Феликс выпрямляет спину. Живот отзывается глухим спазмом, и ему с трудом удаётся собрать в кучи все свои мысли и подняться на ноги. Соня прослеживает за его движением нечитаемым взглядом, но когда он опускается перед ней на колени, выражение её лица резко меняется. Она инстинктивно вжимается в трубы, стараясь увернуться от прикосновения или ещё раз его пнуть, но Феликс успевает перехватить её ногу.       — Не прикасайся ко мне, — повторяет она, — Я не шучу.       — Ты никогда не шутишь, — он вжимает её колено в пол, — И в этом, дорогая, заключается твоя главная проблема.       Вторая рука сама собой поднимается к её лицу. Соня замирает, будто бы готовясь к удару, но Феликс лишь заправляет ей за ухо длинную прядь, выбившуюся из косы. Он не хочет причинять ей боль. Ему просто нужно ощутить её кожу под пальцами, чтобы убедиться, что связь между ними по-прежнему неразрывнее любой из пуповин. Кончиком ногтя он скользит по пыльной щеке — движение ласкательное, пугающе трепетное и глубоко интимное. Чёрные ресницы дрогают, опускаясь вниз. Для Софии это — операция без наркоза и разрезание плоти на живую.              — Я понимаю, что ты злишься, — Феликс не знает, почему из горла вместе твёрдой истины вылетает лишь слабенький шёпот, — И ты, конечно, имеешь на это полное право. Я сам никогда не смогу простить себя за то, что произошло. Но я примчался сюда, как только смог. Софочка, я…       — Ты примчался, чтобы вернуть свою вещь, — она отводит голову в сторону, — Не притворяйся рыцарем, им не свойственно продавать своих дам террористам. Ты не хочешь меня спасти, ты хочешь, чтобы я пала вместе с тобой. Чтобы мне было так же больно и гадко, как и тебе.       Каждое слово бьёт по нему точнее её ноги. Он морщится, но не отступает.       — Это был план. Я хотел его переиграть, хотел...       — Заткнись, — в её голосе вспыхивает горячая нотка, полная нескрываемого отвращения, — Ты врёшь даже тогда, когда в этом нет необходимости, потому что ты — и только ты — есть настоящее воплощение лжи. Я одна верила, что в тебе ещё осталось хоть что-то стоящее.       — Ты знала, кто я, — Феликс прищуривается, сминая ткань собственной рубашки, прикрывающей её беззащитные птичьи плечи, — И тебя всё устраивало, потому что...       — Я сказала: заткнись! — Соня изгибает шею, пытаясь цапнуть его за запястье, но Юсупов резко отводит руку назад, заставляя её клацнуть клыками по воздуху. Задрожав от ярости, она предпринимает очередную попытку высвободиться, шумно звякая наручниками. Её сопротивление выводит его из себя, а слова ужасно ранят, напоминая ему о реальном положении вещей, — Ты просто ублюдок. Грязное ничтожество, которое...       — А Стенька? Про него ты не хочешь сказать то же самое? Тебе вообще известно, как его на самом деле зовут?       Он одинаково сильно надеется и на «Да», и на «Нет». Если она ещё не в курсе, у него будет время, чтобы подготовить её. Для Сони это открытие не пройдёт бесследно. Феликсу хочется минимизировать риски. Он более чем уверен, что она никуда с ним не пойдёт, если узнает, что на расстоянии всего двух коридоров от них находится её лучший друг.       Вместе с тем его гложет странная надежда. Его поступок, по его же собственному мнению, несоизмерим с поступком Соколова. Что есть маленькое отклонение от нормы против десятилетий лжи? Если так посудить, знание о том, кто скрывается под маской, заставит Софию задуматься. Лёва приковал её наручниками к батарее, а Феликс бросил всё и вся, чтобы её найти, Лёва протащил её через эмоциональную мясорубку, а Феликс всего лишь-то оставил между ними пару недосказанностей. Разве он злодей? Конечно же, нет. Юсупов горячо уповает на то, что Соня осознает это вместе с ним и выберет его, а не старого товарища, который больше половины века кормил её сказками       Она долго молчит. Феликс и прежде едва ли понимал её эмоции, а уж сейчас он и вовсе пребывает в состоянии полного смятении. Глаза у неё заплаканные и донельзя мутные. Глянцевый белок покрыт тонкой сеткой лопнувших капилляров, а промеж бровей залегла глубокая болезненная складка. Добавляет ли это трагичности её чертам? Отнюдь. Куда больше София походит на затравленную волчицу, которая готова вцепиться в глотку кому угодно. Вот здесь Феликс точно в фаворе.       — Он позволил мне снять с него маску, — она прислоняет затылок к стене, сокращая расстояние между ними, — Я видела его лицо.       Так значит, «Да». Что ж, это упрощает дело. И в то же время всё становится в десятки раз сложнее, пусть и кажется, что сложнее уже некуда.       — И что ты думаешь? — осторожно спрашивает Феликс.       — Я думаю, что ты паршивый щенок, который заигрался в гончую, — на её лице появляется гримаса, которую он прежде никогда не видел, — Я бы могла сказать, что вы друг друга стоите, но это будет ложью, потому что ты не стоишь ничего. Ты — самый жалкий из всех кукловодов, которых я когда-либо знала. А он... — Соня делает паузу. То ли собирается с силами, то ли до сих пор не может до конца осознать, с кем она имела дело на протяжении всех этих лет, — Он обскакал нас всех.       — Вот уж вряд. На нашей стороне военные, законная власть, оружие...       — У людей больше нет стороны. Bellum omnium contra omnes. Слышал про такое?       — Цинизм тебя не красит.       — А тебя не красит глупость. И всё-таки это не мешает тебе быть идиотом. Ты пришёл сюда, неся знании об его настоящем имени, как индульгенцию, подписанную самим Богом. И даже с этим ты умудрился облажаться. Стенька и Лев Соколов — это не один и тот же человек, потому что Льва Соколова просто-напросто не существует. Его зовут иначе.       — Это ничего не меняет. Он всё равно был твоим лучшим другом. И он тебя предал.       — Как и ты, — просто отвечает Соня. От этой простоты Феликса всего передёргивает.       — Не смей, — предупреждает он, слегка усиливая хватку на её коленке. Она в открытую морщится, напрягая мышцы, — Я тебя не предавал. Наоборот, это твой Соколов меня предал!       — Ты вообще слышишь себя? Ты, будучи лицемером, обвиняешь другого человека в том же самом лицемерие? Белое пальто не жмёт?       — А тебе? — зло парирует Юсупов, сужая глаза, — Ты полжизни проработала на систему, которая покрывает таких тварей, как Стенька. Ты месяцами, а, может, и годами, жила с ним, общалась, миловалась... И даже при этом всём ты умудрилась проморгать убийцу! Незнание, Софочка, не освобождает от ответственности. Твои руки по локоть в крови. Просто ты пролила эту кровь по приказу. Я же проливаю кровь по велению сердца. Чьё пальто грязнее?       — Мои кресты — моя забота. Не тебе меня судить.       — А у тебя есть кто-то ещё? — Феликс склоняется к ней, замирая в непосредственной близости от её уха, — Где твои друзья, ангел? Ах да, их больше нет. Соколов предал тебя, а ты предала Алину Сергеевну. Александр Константинович слишком занят своей женой и страной, которая вскоре эту самую жену сожрёт. Михаил Владиславович... Хм, без понятия, жив ли он вообще. Дружина от тебя отвернулась, звания тебя вскоре лишат, а твоё место в Негласном комитете займёт какая-нибудь розовощёкая дурочка с ещё более промытыми мозгами. Ты осаждена со всех сторон, — он мажет губами по краешку её холодного, покрытого мурашками уха. От Софии больше не пахнет ни полынью, ни порохом. Только кровью, — У тебя остался только я. Да, я совершил грубейшую ошибку. Но ты не была на моём месте. Ты понятия не имеешь, какого это, — быть мной и чувствовать то же, что чувствую я. Представь, что тебя ежеминутно раздирает на части голодное существо без имени и тела. Представь, что ты слышишь в своей голове голос, который вечно попрекает тебя тем, что ты недостаточно хорош, храбр и умён. А потом ты узнаёшь, что этот голос был вживлён в тебя насильно после того, как ты убил своего единственного друга. И виной тому — Стенька. Он оставил мне в наследство свою пустоту. Я годами пытался заполнить её женщинами, вином, картами и тем хламом, который зовётся искусством. А затем я понял, что ничего из этого не работает. Только ты. Но и ты бы от меня отвернулась, если бы узнала, как на самом деле глубока эта чёрная дыра.       Его голос падает до шёпота. Он тяжело, часто дышит в чужую ушную раковину, надеясь услышать в ответ не только эхо. Дрожь в теле Софии стихает, на смену ей приходит окаменелость во всех мышцах. Она не отвечает. Более того, она вряд ли вообще понимает, о каких голосах он толкует. Но Феликсу нужна эта исповедь больше, чем ей. Пусть слышит. Пусть знает, кому сказала «Да». Не глядя, Феликс поднимает одну руку. Он нащупывает скрюченные от боли пальцы и разжимает их одним резким движением. Кольцо на месте. Погладив камешки, Юсупов спускается чуточку ниже и просовывает палец между серебряной дужкой и волдырями на тонком запястье. Он тоже хочет чувствовать эту боль. Соня сжимает челюсти, а он прикусывает себе щёку до крови, вспоминая, как точно такие же наручники сковывали его самого. Кожа моментально нагревается до пульсирующего ожога.       — Я правда пытался быть хорошим, — всё настойчивее продолжает Феликс, — Но чем больше усилий я прикладывал, тем больше разверзалась эта пустота во мне. Я хотел, чтобы ты считала меня достойным мужчиной, но ты продолжала смотреть на меня так, будто я уже сломан. И я могу тебе сказать, что это совершенно невыно...       — Ты болен словоблудием, — Соня прерывает его, напрягая запястье. Палец врезается в дужку со всей силы, и он едва подавляет вскрик, — Мне надоело слушать твои жалобы, которые больше походят на детский лепет. Ты ничего не знаешь о боли. Ты несёшь какую-то чушь, значение которой мне неясно, и считаешь, что я должна простить тебя лишь за то, что ты приехал на мою казнь. Но мир не так устроен. Я не была на твоём месте, но я знаю, что ты сам выбрал хождение по мукам, а не нормальную жизнь. А вот ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что со мной сегодня случилось. Я убила Нечаевых. Пашу застрелили на моих глазах, а меня похитили, избили и чуть не изнасиловали. Я узнала, что человек, которого я люблю больше всех на свете, годами меня использовал. Этого всего достаточно, чтобы переплюнуть все твои выдуманные беды.       Феликс чувствует, как что-то холодное и тяжёлое застывает у него в груди. Слова о Паше и Нечаевых отскакивают от его сознания, как горох от стенки. Весь его мир сужается в пределах одной фразы. Человек, которого я люблю больше всех на свете...       — Соня... — его рука взметается от колена прямо к её лицу. Он больше не ощущает жжение серебра. Только бесконечную потребность хоть в каком-то признании. Юсупов запускает пальцы в её волосы, его губы касаются скулы, щеки, потом — кончика брови, но не опускаются ниже, боясь нарваться на клыки. Беспорядочные, горячие поцелуи если и трогают её, то лишь в негативном ключе. Но остановиться он уже не может, — Я ведь пришёл. Я здесь, чёрт возьми. А он просто оставил тебя прикованной к батарее.       — Он оставил мне выбор, — мягко поправляет она. Её нос дёргается, когда на него приходится очередной поцелуй. Это больше походит на тыканье слепого щенка, чем на настоящее насилие. Неизвестно, что хуже, — София или Ахамот, долг или месть, ты или он... Знаешь, что самое смешное? Он даже не считает тебя достойным соперником. И я прекрасно его в этом понимаю.       — Не говори так, — сипит он, ощущая, как под ногами рушится последняя опора, — Мы...       — Никаких «мы» больше не существует. Есть только я и Соколов. Это наше личное дело. Ты даже в роли злодея оказался на редкость никчёмен.       — И всё-таки сейчас ты в моих руках, — Феликс пытается уцепиться хоть за что-то. Кажется, это работает, потому что по всему её тела проходит волна, — Он сидит со своими людьми, а ты сидишь здесь, со мной, и до сих пор принимаешь мои касания как нечто само собой разумеющееся.       — Я их терплю, — сухо произносит София, — Но это не означает, что мне нравится находиться рядом с тобой. Ты ведёшь себя, как последний извращенец, потому что знаешь, что я не могу дать тебе отпор.       — Ты можешь.       — Тогда сними с меня наручники.       — Чтобы ты меня убила?       — Да.       Юсупов заходится нервным, лающим смехом. Его глаза горят от смеси безумия, тоски и извращённой нежности.       — Как скажешь.       «Нет! — взвизгивает Бес, — Не с-с-смей! Она с-с-с ним заодно!».       «Её бросили здесь, прикованной к трубе. Не похоже, что она с кем-то там заодно», — Феликс поднимет связку ключей, которую он в порыве чувств бросил на пол. Так...       «Потому что он никогда не придумывает лёгких планов. Я с-с-ставлю твою жизнь на то, что С-с-соня либо заключила с-с-с ним нас-с-стоящую с-с-сделку, либо она водит за нос-с-с вас-с-с обоих. В любом с-с-случае ей нельзя доверять».       «Поздно. Я доверяю ей больше, чем тебе».       Он находит нужный ключ. Безусловно, то, что Стенька вообще его ему дал, уже вызывает вопросы, но Юсупову наплевать. Он находит небольшое углубление на наручниках. Щёлк. Первая серебряная дужка размыкается, повисая на трубе. Женская рука безвольно опадает вниз.       Феликс ловит на себе внимательный взгляд Софии. Вопреки всем увещеванием Беса, он представляет, как она бросится к нему на шею, чтобы обнять, а не придушить. В таком случае он, конечно же, будет очень мил. Он твёрдо скажет ей, что бояться нечего, что они победят и что он осознал свою ошибку и готов вместе работать над исправлением.       Щёлкает вторая дужка. Звон серебра, падающего на бетон, звучит для Феликса громче любого приговора. Он замирает. Сердце колотится в груди, выстукивая безумный бой надежды.       Соня не бросается к нему на шею. Она в принципе на него больше не смотрит, сгибаясь напополам и прижимая к груди венчанные волдырями запястья. Пальцы, грязные и тонкие, судорожно трут кольцо красной плоти, словно пытаясь стереть с кожи само свидетельство неволи. София опускает голову, пряча лицо за ширмой в конец растрепавшихся волос. Дыхание её то и дело прерывается, но звучит ровно, будто у солдата перед финальным марш-броском.       Феликс не шевелится. Он сидит перед ней, как мальчик, ожидающий награды или наказания от строгого родителя. Её кожа начинается потихоньку восстанавливаться. Краснота спадает, пузырящиеся раны затягиваются молодой кожицей. Юсупов заворожёно следит за процессом.       Проходит минута. Потом — вторая. Снаружи доносится приглушённый смех караморовцев и дребезжание неплотно приколоченных фанерных листов.       Наконец, Соня поднимает голову, и их взгляды встречаются.       В её глазах нет ни благодарности, ни облегчения, ни даже привычной усталости. Только холодный сумрак, в котором тонут мириады звёзд. София медленно опускает руки.       Нет.       Его тело, измученное адреналином и отчаянием, реагирует с опозданием на долю секунды.       Соня срывается с места не с криком, а с тихим выдохом, который больше походит на свист клинка, рассекающего воздух. Её движения лишены изящества и ярости, есть лишь чистая эффективность убийцы, взращённая в ней войной и болью. Она не просто бросается, а падает на него всем своим весом, пригвождая к полу. Колено впивается в солнечное сплетение, вышибая воздух из лёгких. Прежде, чем Феликс успевает хотя бы моргнуть, Соня хватает его за волосы и с размаху ударяет затылком об деревянный пол.       Искры взрываются под веками. Острая боль пронзает череп, а мир кренится и плывёт, как лодка на волнах того же Стикса. Бес испускает возмущённый клёкот.       Феликс пытается вырваться, схватить её за запястья, но его тело, парализованное шоком и этой нечеловеческой силой, отказывается подчиняться. Сквозь пелену он видит Сонино лицо. В бездонных глазах затухают последние огоньки.       Феликс захлёбывается воздухом, сплошь состоящим из боли и пыли. Кажется, что ещё секунда, — и её пальцы сомкнутся на его горле, вырывая из него ту хриплую исповедь вместе с подлой княжеской душонкой. Бес вне себя от ярости. Юсупов чувствует, как его собственная рука судорожно пытается нашарить пистолет за поясом. Смерть всегда приходила к нему в обличии врага, но ещё ни разу — в обличии любимой женщины. Её зрачки — две чёрные дыры, готовые поглотить и его, и весь этот проклятый мир. Он не знает, успеет ли выстрелить. Не знает, стоит ли ему ответить ударом на удар или просто подставить горло, чтобы, наконец, обрести покой в сладком удушье её рук. Он не знает ничего, кроме вопля Беса, белого шума в висках и влажного пятна на своей щеке от своих же собственных, наконец пролившихся слёз.