Солнце

«Не дай же мне убавиться, Господи, ибо уповала я на твой Свет от начала... Не отврати лица твоего от меня, ибо сильно истерзана я... Спаси меня Архонтов ради, что ненавидят меня, ибо ты знаешь тесноту мою и муку мою и муку силы моей... Ждала я супруга моего, не явится ли он, не сразится ли за меня, — и не прибыл он. И ждала я, не явится ли он, не даст ли силы мне, — и его не нашла я. И когда я искала свет, они дали мне тьму...». И было: когда Иисус сказал эти слова его ученикам, Он сказал им: «Это гимн, который рекла Пистис София в своём первом покаянии, каясь в своём грехе и говоря обо всём, что произошло с ней. Ныне же тот, кто имеет уши слышать, да услышит он».

«Pistis Sophia».

      Утопая в потоках неверия, но не имея возможности распороть себе грудную клетку, — ибо каменная та, — Соня переступает порог залитого солнцем кабинета. Наспех надетая мужская рубашка цвета передержанного вина велика ей в плечах, но времени переодеться у неё нет. София сразу же подходит к столу, заваленному документами, хрустальными безделушками, тяжёлыми книгами и толстыми папками. В стены кабинета давно уже въелся характерный княжеский запах, и впервые он вызывает у неё явную, с трудом подавляемую тошноту. Сигареты, которые она ненавидит, духи, которые лгут, алкогольные нотки, с которыми у неё нет сил бороться. Каждый уголок продолжает дышать Феликсом, хотя Соня считает этот кабинет по большей части своим. Он здесь только курит, томно созерцает виды и пристаёт к ней за работой, игнорируя многочисленные «Отстань, я пишу рапорт».       Сердце пронзает короткий укол. Соня берёт в руки одну из книг. Томик стихов — последнее, что Феликс читал ей, захлёбываясь экспрессией, — кажется вещью из чужого, не принадлежащего ей мира. Поля на некоторых страницах исписаны почти полностью, Юсупов любит таким образом выделять моменты, которые ему нравятся. Соню эта привычка раздражает и умиляет одновременно.       Её взгляд невольно падает на вазу с сиренью, стоящую на подоконнике. Вчера, как только она приехала, Феликс потащил её в сад. Стоит ли говорить, что они больше целовались, чем беседовали? Наверное, нет, у неё давно губы стёрты в кровь. Но ей было приятно хоть ненадолго расслабиться в его навязчивых, не знающих устали руках. Феликс нарвал ей пышную охапку сирени, перевязав веточки её же лентой, которую он нагло украл. В последние месяцы он слишком часто дарит цветы. Даже в Москве Соня регулярно получает от него дорогие букеты с записками. Розы, хризантемы, пионы, альстромерии. Ей иногда хочется притвориться перед курьерами, что это не для неё. Потому что слишком отвлекает, слишком много, слишком настырно, слишком...       Не прицеливаясь, она швыряет книгу в сторону вазы. Раздаётся звук битого фарфора и плеск разлитой воды. Соня рухает в кресло, ощущая, как мигрень наползает на виски, порабощая собой каждую клеточку тела. Вопреки тёплому дню, её знобит от смеси неверия, ужаса и боли.       Это не может быть правдой.       Пожалуйста... Зачем именно сейчас? Почему это не могло произойти хотя бы на полгода раньше, когда ей ещё хватило бы сил вырваться из этих пут? Тогда Соня не стала бы размусоливать и сомневаться. Она вырвала бы пистолет из кобуры и застрелила Юсупова без оглядки на чувства. Сейчас же ей хочется застрелить только себя.       Дура.       И этим всё сказано.       У неё даже нет сил, чтобы позвонить кому-нибудь для выяснения подробностей. Она просто сидит, рассматривая свои дрожащие руки и слушая тиканье часов. Солнце жжёт ей спину и затылок, а она не может сдвинуться с места, поглощённая иррациональным страхом за себя и Феликса.       Рубить сгоряча — не в её привычках. Возможно, произошла какая-то ошибка, которую Юсупов смог бы ей объяснить, если бы был рядом. Но он сейчас занят своим внезапным арестом, Дружиной и компанией Тимофея Алабина. Всё, что сказал Руневский, не укладывается у Софии в голове. Феликс Юсупов, её жених, её солнышко, её чудесный мальчик, был пойман в обществе террориста, который его пытал. Звучит до дикости сюрреалистично.       Но возможно, чёрт возьми!       События последних месяцев встают на свои места. Его показательная увлечённость предстоящей свадьбой, нежелание уезжать из Петербурга, многочисленные подарки, чтобы заранее её задобрить, частые отлучки по «важным делам». Соня ни разу не спрашивала, чем Феликс занимается вне её поля зрения! Она считала, что эти детали не стоят её дорогого, едва ли не эксклюзивного внимания. Ну куда, скажите на милость, может ходить картёжник и пьяница со склонностью к гедонизму?       Лучше бы у него была любовница. Это по-человечески мерзко и предсказуемо для мужчины, который прежде не пропускал мимо себя ни одной юбки. Но Феликс ведь так не любит соответствовать чужим ожиданиям! Он решил пойти дальше. К Стеньке, чёрт возьми!       Соня силится понять, когда это произошло. Сколько месяцев Юсупов водит её за нос? Или, может, в его любви изначально не было ничего от правды? Но тогда зачем это всё? Феликс творил ради неё безумные в своём героизме вещи, отдавал ей всю свою любовь и ласку, терпел её холод, целовал на ночь, носил на руках, баловал и ценил. Разве это похоже на игру? Даже самому талантливому актёру будет не под силу изобразить чувства такой глубины и силы.       «Учитывая, что мы виделись от раза к разу, ему, наверное, было несложно это всё провернуть».       Сама виновата.       Вот, что ей скажут. И Феликс, несомненно, будет придерживаться такой же точки зрения.       Хватит. Надоело это всё. И он, и люди, и их языки. Резким движениям Соня выдирает один из ящиков стола, заставляя бумаги разлететься по воздуху. Она не ищет что-то конкретное, ей просто нужно понять, почему Юсупов...       В одной из надёжно спрятанных шкатулок обнаруживается двойное дно. София разбивает её о краешек стола, вытряхивая наружу пакетики, плотно набитые кокаином. Это не то. Она лезет дальше. Её собственные отчёты, её ручка, заколка, альбом с рисунками... Конечно, Феликс же не идиот, чтобы оставлять улики прямо у неё под носом. Вытряхнув все ящики, но так ничего и не обнаружив, Соня принимается за книжный шкаф. С минуты на минуту здесь будет Дружина или кто похуже, и ей нужно заняться до их приезда хоть чем-то.       Голова разрывается от боли. Соня отправляет за пояс нож, который не могла найти неделю и который, оказывается, всё это время был у Юсупова, и сметает с полки очередную статуэтку. Под ногами всхрустывает особенно крупный осколок.       Тоже самое сейчас происходит с её жизнью. Ей даже не к кому обратиться. Тревожить Руневского ещё больше Софии не хочется, хотя она знает, что он поможет. Алина? Она разобьёт телефон, как только увидит там её имя. Миша в городе и наверняка уже в курсе, но у него недостаточно ресурсов. А Лёва…       Где он? Соня свято верит в его живучесть и знает, что ему, в отличии от многих, хватило бы ума не попадаться караморовцам. Может ли быть такое, что он сбежал, чтобы собраться с силами? Соколов всегда был немного не от мира сего. Он предпочитает действовать без оглядки на министерский пост и мнение людей. Но почему тогда он не предупредил Соню? Она не знает, что и думать. Её мир трещит по швам, а её лучший друг пропал без вести. В голове сами по себе всплывают самые ужасные предположения.       — София Володаровна! — Павлик влетает в комнату, чуть не снося дверь с петель, — Там машина приехала!       Вот оно, падение. Интересно, арестуют или сразу убьют?       — Прими гостей, — ровным голосом приказывает она, — Я сейчас спущусь.       — Но...       — Не заставляй их ждать.       Паша, судорожно дыша, бросается прочь, готовясь ко встречи с неизведанным. Соня застывает, ожидая, когда выровняется пульс. Он, напротив, ускоряется с каждой секундой. Полчаса, прошедших с момента звонка Руневского, лишили её способности мыслить. Наспех выпровоженная Виктория, свадебное платье, брошенное в гостиной, жемчужные шпильки, силой сдёрнутые с волос, — всё это давит на Софию похлеще предстоящего ужаса. Вместо слёз пришло животное отупение. Не осознавая ни себя, ни своих действий, она наскоро собирает волосы в привычную косу и, не удостоив устроенный ей беспорядок даже взгляда, выходит из кабинета, плотно притворив за собой дверь.       «Я сейчас упаду. Лишусь сознания или... Нет, нельзя».       Спина выпрямляется сама. Кость, ровная до механической бессознательности, так остра, что рвёт кожу насквозь. Соня неспешно спускается по лестнице, всем своим видом показывая, что она здесь хозяйка. Член Негласного комитета и лейтенант, а вовсе никакая не преступница. Невеста Феликса Юсупова, а не Сатаны. Впрочем, неизвестно, что теперь звучит хуже.       В коридоре её поджидают крайне неожиданные личности. Руслан и Дарья Нечаевы. Оба в форме, оба при оружии. Соня автоматически отдаёт честь.       — Вольно, — в тоне Руслана нет привычной лёгкости. Его напряжённый взгляд едва её касается, в то время как на лице обычно равнодушной Даши отражается целая гамма чувств, — Вы знаете, где сейчас ваш жених?       «Предпочла бы не знать».       Любая мысль о Феликсе отзывается глухим болезненным спазмом в горле. София не успевает даже остановиться перед «гостями», как ей уже кажется, что она оказалась на допросе. Она забыла, каким суровым Нечаев становится во время работы. Его прислал Романов, а не Дружина. Значит, её либо убьют прямо на месте, либо немедленно пощадят. Пока что ни Даша, ни Руслан не дают ей понять, что её ждёт.       — Он арестован, — Соня отвечает, как на плацу, не слыша своего голоса.       — Вам известно, что послужило причиной для его ареста?       — Он был пойман вместе с Тимофеем Алабиным.       — Какая точная формулировка, — Даша проходит вглубь коридора, —  Вы не против, если мы присядем в гостиной?       Против. София не испытывает никакого желания видеть свадебное платье. Она кидает быстрый взгляд на Павлика, стоящего в тенях, и он мигом бросается к дверям, поняв, что от него хотят.       — Это обязательно? — осторожно спрашивает она, — Вы разве надолго приехали?       — А это, товарищ лейтенант, зависит от вас, — Руслан поджимает губы. В последние месяцы они с Соней практически не пересекались, потому что он всё ещё хранит обиду на Юсупова. Обоснованную, как считает София в глубине души, но всё-таки нелепую для мужчины его статуса и возраста, — Пройдёмте, пожалуйста.       Сжав зубы, она жестом предлагает им пройти в гостиную. Взгляд, брошенный Дашей украдкой, исполнен жалости, лёгкого неверия и грандиозного по своим масштабам шока. У Сони ёкает под ложечкой, когда она вспоминает, что именно её обвиняют в сговоре с террористами. Не мерзкого Усачёва, не сомнительного Новосильцева, а её, женщину, которая потратила на это дело год своей жизни!       Паши в гостиной уже нет — он вышел вместе с платьем и наспех собранными шпильками через вторую дверь. Соня занимает кресло, а «гости» рассаживаются на диване, больше не нуждаясь ни в каких приглашениях. Она не предлагают им ни чая, ни кофе, замирая в ожидании приговора.       — Интересная история складывается, — произносит Руслан, не позволяя себя расслабиться на мягких подушках. Рубашка Феликса, которую Соня схватила в спешке, выглядит почти вызывающе на фоне военной формы, — Вам известны подробности задержания?       — Нет.       — Юсупов не посвятил вас в курс дела?       — Ни о чём таком я не была осведомлена.       Нечаев прищуривается, пытаясь поймать её на лжи, но её лицо остаётся нечитаемым, как книга на мёртвом языке.       — Феликс Феликсович был обнаружен в месте, имеющим весьма дурную славу, — сухо сообщает Даша, без задней мысли поправляя кобуру, едва различимую под тканью кителя. София расценивает это как угрозу.       — И что это за место, если не секрет?       — Притон.       — Очаровательно, — она чуть не прокусывает кончик языка от напряжения, — И что же там делала Дружина?       — Усачёв получил анонимное сообщение от благожелателя. Полиция по его приказу мгновенно среагировала, и через час ваш драгоценный князь был взят под стражу вместе с Алабиным. Похоже, Стенька самолично сдал своих подельников.       Соня позволяет себе на секунду закрыть глаза, чтобы собраться с мыслями. Мелкая дрожь колотит её изнутри.       — Где Феликс находится сейчас?       — Там же, где в скором времени окажетесь и вы, — ни разу в жизни Руслан не опускался до подобной грубости по отношению к ней, — Игры закончились, София Володаровна. Теперь вы будете говорить нам только правду.       — Я всегда говорю правду, товарищ генерал-майор.       Он сжимает зубы, уставившись на неё с раздражением.       — Казнь Виктора была заранее вами спланирована?       — Если планированием считается деятельность, задокументированная в отчётах и курируемая лично Николаем Романовым, то да.       — Я спрашиваю не об этом. Что вами двигало?       — Чувство долга, — холодно отчеканивает Соня. Немного подумав, выплёвывает, — И желание отомстить.       — За Юсупова?       — За всех.       — Вот как... Да вы прямо-таки Немезида! — Нечаев срывается на ироничный смешок, — Как вы тогда объясните нам это?       Он выхватывает из внутреннего кармана кителя бежевый, слегка помятый конверт и швыряет его прямо ей на колени. У Сони расширяются глаза при виде знакомого почерка. Её почерка. Фамилия, имя, отчество, — всё принадлежит её ручке и руке. Только вот она точно не отправляла никому таких писем!       — Это что? — горло будто перетягивают проволокой.       — Откройте и прочтите, — Даша скрещивает руки на груди, взглянув на неё с искренним разочарованием.       Негнущимися пальцами София вытягивает из конверта тонкий белоснежный лист, испещренный такими буквами, которые могла написать только она одна. Её взгляд останавливается на первых строчках.       «Тимофей Иванович, если вы ещё раз усомнитесь в словах Феликса, я выколю вам глаза раскалённым шомполом. Он не обязан перед вами отчитываться. Впрочем, как и я. Но если вам так нужны гарантии, то спешу вам сообщить, что двести тысяч российских рублей уже переведены на счёт вашего человека в Цюрихе. Ещё столько же вы получите после того, как груз будет доставлен в указанное место. Что касается ваших сомнений на счёт взрывчатки, тут я ничем помочь не могу. Ваше трусливое нытьё меня не занимает, берите, что дают, — либо же молчите и не донимайте других. Если хоть одна деталь исчезнет со склада на Гороховой, Стенька отрежет вам руки и засунет туда, откуда ни Лена, ни Глеб не смогут их достать.       С уважением, София.       P. S. — да, это угроза. Советую вам сохранить это письмо и в дальнейшем использовать его в качестве пропуска в ад».       Из-под ног уходит земля. К горлу подкатывает ком, боль в висках увеличивается по меньшей мере раз в сто. С отвращением откинув от себя письмо, Соня выдыхает:       — Я этого никогда не писала.       — Но почерк ваш, — тихо замечает Даша.       — Это подделка. Наглая фальсификация, чтобы меня скомпрометировать. Клянусь вам, я...       — Молчать, — Нечаев не повышает голоса, но приказ всё равно ударяет по Софии обухом, — Это письмо было изъято у Алабина при задержании. Ваши оправдания нам больше не нужны, вы уже проходите по делу о терроризме без всяких проблем. А если учесть ваши каналы в Цюрихе... Госизмена, товарищ лейтенант. Смертная казнь, которую вы же и ввели через третьи лица. Как говорится, не рой яму другому, сам в неё попадёшь.       — Но это всё ложь! — не выдержав, Соня поддаётся вперёд, — Я бы не посмела предать Дружину! Руслан Вадимович, вы ведь знаете, что я за человек, мы с вами... — она обрывает себя на полуслове.       Мерзость её положения встаёт перед ней во всей своей удушающей красе. Она — графиня, моралистка, женщина чести и слова — сидит перед своим бывшим любовником и его женой и оправдывается, как школьница, которую поймали за кражей конфетки. И во всём этот виноват проклятый Юсупов!       В который раз Соня становится жертвой его неразберихи и незрелости. Она вытаскивала его из ям, которые он сам для себя рыл, тянула его капризы и терпела эгоистичные желания. И неужели она снова должна разбираться со всем одна? Так это несправедливо! Соня устала быть единственным взрослым человек в этой песочнице. Ей хочется вскочить на ноги, заорать на Нечаевых матом и швырнуть им в лицо это грёбаное письмо, которое она никогда бы написала. Как они смеют обвинять её?! И это после всего того, что она сделала для России?       Огромным усилием воли София задавливает в себе гневливый порыв. Позже. Всё позже...       — Я не признаю эту улику подлинной. Более того, я отрицаю её в принципе. Почерк, вне всякого сомнения, принадлежит мне, но его нетрудно подделать. Помимо этого, у вас больше ничего нет.       — У нас есть могила Виктора на Смоленском кладбище, — Руслан поджимает губы, — Его труп — лучшее доказательство вашей причастности. Вы убили замминистра, потому что он, видимо, напал на след вашего дорогого Стеньки. Вы с Юсуповым сговорились с ним в прошлом году и всё это время действовали у нас за спиной. Это объясняет вашу медлительность в расследовании.       — Я требую адвоката. Дальнейший разговор будет вестись только в его присутствии. Без него я нахожу эту беседу нецелесообразной тратой времени, которая вредит мне и моей репутации.       — Значит, вам есть, что скрывать?       — Мне нечего скрывать, — подчёркнуто вежливо произносит Соня, — И адвокат это подтвердит. Если же вы не предоставите мне его в ближайшие часы, я пойду к Романову и буду говорить лично с ним.       — Вы больше никуда не пойдёте, — мягко проговаривает Даша, — Николай сыт вашим обществом по горло. Ваше дело передано нам.       — Вы не можете завести на меня дело из-за какого письма! Я член Негласного комитета и...       — И невеста Юсупова, — заканчивает Руслан, — По-моему, этого достаточно, чтобы немедленно вас расстрелять.       — За что? — откинув назад длинную косу, Соня резко вскакивает на ноги, — Я никого не убивала! А даже если такое и случалось, то я делала это для Дружины, за Дружину и по приказу этой же самой Дружины! Я не знала, чем занимается Феликс. Я не его нянька, чёрт возьми, чтобы нести ответственность за каждый его шаг. Да я даже не уверена, что он действительно виноват! Возможно, его, как и меня, просто подставили.       — Допустим, это так, — Нечаев пожимает плечами, — Но тогда ответьте мне на один маленький вопрос: если князь на самом деле предатель... Что вы с ним сделаете?       Сердце останавливается. Правильный ответ: повесить, расстрелять, немедленно устранить. Так ответит офицер, достойный своего звания, так ответит настоящий патриот. Но из её пересохшего рта вырывается только короткое:       — Не знаю.       И в этот момент София понимает: она уже проиграла.       Руслан встаёт, выпрямляя спину и делая шаг по направлению к ней. Даша медленно поднимается, её лицо становится жёстче и нетерпимее, чем в начале. Соня машинально отступает назад.       — Мы с вами сейчас поедем в город, — Нечаев сокращает остатки расстояния, мягко, но настойчиво обхватывая её локоть. София чувствует его нежелание причинять ей боль, и от этого ей почему-то становится ещё паршивее, — Вы дадите показания и...       — Нет.       — Простите?       — Я никуда не поеду. Либо вы доставляете мой труп, либо уходите одни.       — Не нужно разбрасываться словами. Я не хочу делать вам больно, но сделаю, если вы будете сопротивляться.       — Я буду, — вырвавшись из его рук, Соня отпрыгивает в сторону и выставляет ладони перед собой, — Вы не имеете право указывать мне в моём же доме. Я в десятый раз повторяю: я не при чём. Я ничего не знаю о делах Феликса. И к Стеньке я не имею ровным счётом никакого отношения.       — Мы разберёмся.       Она отшатывается, когда Руслан делает ещё один шаг вперёд. Её пятка нащупывает край ковра — София спотыкается, но не падает, машинально хватаясь за спинку кресла.       — Не подходите! — её голос звучит хрипло, почти по-звериному, — так, как не звучал очень и очень давно.       Нечаев даже не думает останавливаться. Его рука тянется к кобуре, а лицо искажается непонятной гримасой. Соня помнит, как он ненавидит это всё.         — София, — от волнения он даже забывает добавить отчество, — Перестаньте усложнять.       Она бросается в сторону, сметая на пути лёгкий журнальный столик. Даша, с чьих губ тут же срывается громкое проклятие, ловит её за запястье. Соня выкручивается, со всей силы ударяя её в солнечное сплетение. Даша глухо вскрикивает, но хватки не ослабляет.       — Успокойтесь! — рявкает она.       Соня отвечает пинком в голень. Даша на секунду разжимает пальцы, и этого хватает, чтобы вырваться на волю. Прямо перед ней вырастает Руслан, и это на мгновение охлаждает Сонин пыл. Перед ней стоит не Миша, который до сих пор не может победить её в рукопашном бою, и даже не игривый Феликс, которого можно сломить кокетливым укусом. Руслан Нечаев — сильный, натренированный солдат с внушительной мускулатурой. Вряд ли он сохранил хоть какие-то тёплые воспоминания с тех лет, когда они были вместе. Лично Соня никогда не предавала этому особого значения. И она знает, что Руслан в этом с ней схож. Как бы он не жалел её в глубине души, он никогда не откажется от шанса порадовать Николая сверженным врагом.       Соня бьёт первой. Кулаком врезается в мужское лицо, разбивая сразу и губы, и нос. Удар у неё чёткий, поставленный, не раз проверенный в полевых условиях, но Нечаева он только заставляет пошатнуться. Не проходит и секунды, как он уже пригвождает её лицом к стене. София взбрыкивается на манер амазонки, извергая из груди прерывистый выдох.       — Хватит, — приказывает Руслан, надавив ей на спину, — Вы же понимаете, что это самоубийство? Вы сами обрекли себя на...       Соня дёргает головой назад, полностью расквашивая ему лицо. Булькающий хрип придаёт ей сил. Изогнувшись лозой, она проскакивает под его рукой и прежде, чем он успевает опомниться, выдёргивает из-за пояса кинжал и выставляет его перед собой, как щит. Ей совсем не страшно. Она даже не понимает, что делает.       — Не приближайтесь. Я убью без заминки.       — Дура, — выплёвывает Даша, ринувшись к мужу. Даже если любовь их больше не связывает, это не отменяет того глубокого чувства привязанности, которое они друг к другу питают. У них три сына, больше десяти лет брака за плечами и общий начальник, которому они преданы до безобразия, — Уберите нож. Или лучше перережьте им глотку своему женишку. Никто другой не виноват, что вы выбрали постель дьявола вместо здравого смысла. Дайте угадаю, это он вас уговорил переметнуться на сторону врага?       — Я знаю свою сторону, — Соня покрепче стискивает рукоять, — Я — лучшее, что случалось со Священной Дружиной. Я работаю на неё дольше, чем вы живёте! И вы смеете обвинять меня в предательстве?       — Я обвиняю вас в глупости, — Даша вцепляется Руслану в руку, наполовину загораживая его собой. Он хмурится, настойчиво отодвигая её назад, — Вы мне нравились, София Володаровна. Очень нравились. Я считала, что вам хватит ума правильно распорядиться благосклонностью Николая. Но вместо этого вы решили подыграть своему любовнику на поле, где вы являетесь обычной пешкой, от которой не жалко избавиться в случае необходимости. По-женски мне за вас обидно.       До Сони доходит только общий смысл сказанного. В ушах стучит кровь, тело напрягается, как перед прыжком. По спине градом катится холодный пот.       — Уберите нож, — повторяет Даша.       — Уберите себя с моих глаз, — Соня упирается лопатками в дверь, — Я не собираюсь выслушивать этот бред. Возлегла с дьяволом, говорите? Так что же тогда вся Дружина принимала подачки из рук этого самого дьявола? Почему Негласный комитет поддержал его предложение о ведении цензуры? Какого чёрта Руслан Вадимович с ним любезничал, м?!       — Я привык верить, что во всех людях есть что-то хорошее, — Нечаев прячет Дашу себе за плечо. С его лица сливают все краски, — Но вы с Юсуповым показали мне, чем чревато такое мышление. Вы не просто опозорились на всю Россию, вы со звоном скатились на самое дно. Нам всем сразу стоило догадаться, что вы готовы променять страну, друзей и долг на возможность раздвигать ноги перед человеком, который уже однажды вас предал. Вы отдали Юсупову честь, разум, тело, — и продолжаете отдавать сейчас, когда он сидит в камере и сочиняет небылицы про себя и вас. Скажите, София, вы действительно считаете, что он вас любит? Считаете, что нужны ему? Если да, то я лично вас убью, потому что быть такой слепой идиоткой, — это то же, в какой-то степени, нарушение закона.       Каждое слово вонзается в грудь, подобно лезвию, вытряхивая наружу все страхи и обнажая целый пласт заскорузлых обид. Вы действительно считаете, что он вас любит?       Соня никак уже не считает. Размахнувшись, она метает нож прямо в центр мужской груди. Точный, совершенный бросок, лишённый хоть какого-то изъяна. Всего мгновение — и плоть раскрывается под напором серебра, и сердце, проколотое насквозь, останавливает свой ход. Вдох. Выдох.       Ноги Нечаева подкашиваются. Он рухает на пол с оглушительным звуком, который вырывает Софию из тумана. Даша издаёт нечеловеческий крик, способный разорвать барабанные перепонки. Вся эта возня давно должна была привлечь внимание Паши, но дом остаётся глух.       Соню захлёстывает сокрушительная волна, в которой стыд и ярость борются за трон. Наконец осознавав своё действие в полной мере, она сползает по двери, задыхаясь от нехватки кислорода. Дрожь переходит в конвульсию, в глазах темнеет, изо рта льются частые прерывистые вдохи.       — Я... Господи.       Господи, прости их, ибо они не ведают, что творят.       Даша реагирует молниеносно. Соня не успевает встать, как она уже налетает на неё, забыв и про пистолет, и про цивилизованное задержание, и про жалость. Она хватает Софию за волосы, резко поднимает и ударяет, что есть мочи, головой о дверь. Кожа на виске лопается. Соня отзывается скорее инстинктивно, чем вдумчиво. Она перехватывает Дашино запястье, — и они обе падают, сцепившись в разъярённый кошачий клубок.       Ногти впиваются в кожу, зубы лязгают по воздуху, но ни одна из них не сдаётся. Соня хватает Дашу за хвост, та вцепляется ей в горло ловкими пальцами, чтобы придушить. Их тела, неестественно сильные и быстрые, с грохотом катятся по полу, сметая мебель. Зарычав, Нечаева вдавливает Софию лицом в паркет, на что последняя резко выгибается, ломая захват.       Кровь — тёплая и густая — брызгает на стены и на ковры, над которыми так трясётся Юсупов. Даша впивается ногтями в чужое лицо, сдирая кожу до кости, но Соня не чувствует боли. Только поток горячей жидкости, заливающей ей глаза. Она ударяет противницу в живот, ломая ребро, но Даша, закалённая армией и опасным образом жизни, не утихает. Её нападки точнее ударов молота по наковальне, и Соня извивается между ними, гибкая и стремительная, словно тень Гекаты. Даша пытается дотянуться до пистолета, но Соня оказывается быстрее. Выхватив его из чужой кобуры, она разбивает Даше бровь прикладом и откидывает его куда-то в бок. Достаточно далеко, чтобы никто из них не сумел до него добраться.       Бой идёт не на жизнь, а на смерть. Кровь хлещет из виска, из носа, даже из шеи, впитываясь в красный шёлк. Ткань трещит в пылу драки, летят вазы, сбитые животной вознёй, ковры сминаются, не выдержав такого напора. Соня вырывает погоны капитана с мясом — Даша в отместку выворачивает ей руку. Преимущество переходит от одной к другой, но нигде не задерживается надолго. Всхрустывает чья-то нога, под спину попадает пепельница, упавшая со столика. Соня нащупывает её пальцами и заезжает Даше по уху. Стекло разбивается и сыпется на них обоих, попадая даже в рот. Отплёвываясь от пепла, Нечаева напрягает все мышцы и коленом прижимает Софию к полу, едва не ломая ей позвоночник. Короткое движение — и разорванная цепочка, на которой болтается крестик, исчезает где-то в складках ковра.       Это окончательно выводит Соню из себя.       Голод, дикий и неконтролируемый, вспыхивает в ней, как пожар. Рванувшись вперёд, она скидывает с себя Дашу, доходит до полуприседа и одним рывком пригвождает неприятельницу к паркету, зажимая её горло коленом. Из всевозможных ранок стекают целые водопады. Утерев лицо рукавом, Соня склоняется вниз и впивается в женскую шею. Клыки пробивают артерию, кровь, насыщенная силой чистокровного вампира, хлещет ей в рот. Из груди невольно вырывается стон, смешанный с рычанием. Феликс в тысячу раз вкуснее и слаще, но тот факт, что Даша родилась, а не стала вурдалаком, делает её кровь по меньшей мере приятной. Уж точно лучше, чем у Миши или Лёвы!       Даша бьётся в конвульсиях, пытаясь разжать её челюсть, но Соня только усиливает захват, углубляясь зубами в самую суть себе подобной твари. Она пьёт жадно, с хрипом и наслаждением, как будто бы пытаясь вырвать клыками трахею. Гортань расходится под ногтями, как перезрелый плод. Каждая капля — взрыв на языке, каждая жилка — дорога в давно позабытые миры. Даша, из горла которой льются короткие свистящие звуки, собирает в кулак все силы и наконец отталкивает её от себя. Она тут же обмякает, задрожав всем телом, а София бросается к пистолету. Нечаева, находящаяся в полуобморочном состоянии, не пытается её остановить.       Соня нажимает на курок.       Звук выстрела грохает в ограниченном пространстве гостиной, как маленький взрыв, пуля входит точно между глаз. Даша дёргается последний раз и замирает.       А потом наступает звенящая, мёртвая тишина.       София сидит, залитая кровью двух людей, и сжимает в руках дымящийся пистолет. Пахнет железом, порохом и смертью. Прерывистое дыхание, бешено вздымающаяся грудь, а внутри — ледяной вакуум, постепенно заполняющийся ужасом и страхом. Пистолет со стуком падает на грязный паркет. Её взгляд скользит с неподвижного лица Даши к Руслану. Он лежит у дивана, на его кителе расползается тёмное пятно. Открытые стеклянные глаза смотрят в потолок.       «Что я наделала?».       Мысль пронзает мозг, как раскалённая игла. Не расчёт, не хладнокровное убийство, на которые она бывает гораздо, а слепой порыв животного, защищающего свою территорию. Руслан ткнул пальцем в самую больную рану, и Соня просто взорвалась. Вокруг неё — осколки ваз и стекла, содранные шторы, обломки мебели, разбросанные бумаги, слетевшие со стола. И кровь, кровь, кровь... На коврах, на стенах, на её руках, на рубашке и брюках. Запах уже начал впитываться в воздух, уничтожая обычные аромата дома.       Соню сгибает напополам мучительная, сухая рвота. Она заваливается на бок, ладони скользят в луже крови. Чьей, она уже не понимает. Её, Даши или Руслана? Пальцы, покрытые алой плёнкой, не слушаются. София пытается стереть пятна с лица, но лишь размывает их ещё больше. На губах остаётся медный Дашин привкус. Слёзы, смешиваясь с кровью, текут по щекам горячими ручейками.       Убийца.       Она разорвала не врагов на поле боя и не предателей, а собственных коллег. Любимых друзей Николая Романова, родителей трёх мальчиков, которые теперь останутся сиротами, превосходных офицеров, которые потратили целую жизнь на то, что она разрушила за несколько минут.         Точка невозврата не просто пройдена — она стёрта с лица земли. Расстрел за госизмену теперь станет для неё милостью. Её ждёт позор и публичный крах, а её имя обратится в синоним предательства и безумия. Феликс...       О Боже. Что с ним? Он виновен или нет? Впрочем, это уже не имеет значения. Соня только что своими руками похоронила любые шансы на правду и справедливость. Она доказала всем, что Руслан был прав. Она — слепая идиотка, готовая на всё ради того, кто её использовал.       Где Павлик? Почему он не пришёл на шум? Мёртв, сбежал или, может, вызвал подмогу? Неважно. Нужно бежать прямо сейчас, пока не пришёл кто-нибудь похуже двух вампиров.       Ноги не держат, но Софии всё равно как-то удаётся подняться. Хватаясь за стены, она направляется ко второй двери. Гул в ушах нарастает, превращаясь в рёв вины и отчаяния. Она поднимает крестик с пола и, не глядя, засовывает его в карман.       В коридоре тихо. Из больших окон льётся дневной солнечный свет, которого прежде было достаточно, чтобы все кошмары рассеялись. Но в этот раз он кажется Соне насмешкой над её состоянием и жизнью в целом. С горизонта наползают чёрные тучи, но пройдёт немало времени прежде, чем небеса разверзнуться и смоют с неё грехи.       — Паша?       Ответа нет. Остальная прислуга появляется лишь в определённые дни, охрана куда-то пропала. Из библиотеки доносятся странные звуки. Соня устремляется на источник шума, заталкивая мысли о Нечаевых в самый дальний уголок сознания.       Она толкает дверь плечом. Но вместо ожидаемого книжного царства перед её глазами предстаёт совсем иная картина.       Паша стоит на коленях в центре комнаты, опутанный серебряной проволокой, которая заставляет его кожу дымиться даже сквозь одежду. Позади него, в роскошном глубоком кресле, восседает молодая женщина со светлыми волосами, небрежно собранными в пучок на затылке. На подлокотнике рядом умещается мужчина с длинными изящными руками. Другой, пониже и пополнее, полулежит на стуле. Его ноги в грязных стоптанных сапогах закинуты на стол. Ещё один увлечённо крутит глобус, явно не подозревая о наличии алкоголя внутри.        — А вот и наша милая Ахамот! —заприметив Соню, застывшую в дверях, женщина хлопает в ладоши, — Мы вас заждались. Пожалуйста, проходите, не стесняйтесь. Меня зовут Лена.       Твою ж мать.       — София Володаровна! — вскрикивает Павлик.       Его зов тут же тонет во всхлипе. Лена пинает его в спину, и он падает плашмя, стёсывая подбородок об пол.       Тело, только-только пережившее драку, вновь напрягается. Соня по привычке тянется к поясу, но ни пистолета, ни ножа там больше нет. Вот это она попала...       — Кто вы?       — Ваши новые друзья, — очаровательно улыбнувшись, Лена махает рукой в сторону парня, сидящего рядом, — Это Глеб. Нас двоих вам стоит хорошенько запомнить, мы теперь часто будем видеться.       Это Феликс отозвал охрану. Больше некому, чёрт возьми! Кажется, что хуже некуда, но он умудряется обнажать всё новые и новые грани сумасшествия. Софии становится так плохо, что ей едва удаётся удержаться на ногах. Всё тело болит и ноет.       — Отпустите Пашу.       — С чего бы?       — Он просто слуга.       — Слуга-вампир? Интересная концепция. Но, увы, София Володаровна, он видел слишком многое. Мне бы не хотелось, чтобы к завтрашнему утру вся страна знала, как мы выглядим. Вдруг мы проиграем? В таком случае я предпочту сбежать, а не нести ответственность за несколько терактов в городе.       Блеф. Не может такого быть! Соня в глаза не видела утренних новостей, но слова Лены звучат слишком безумно, чтобы правдой.       — Это моя личная заслуга, — продолжает женщина, — Конечно, без помощников не обошлось, но я полностью курировала создание всех взрывных устройств. Боюсь, скоро полгорода взлетит на воздух.       — Чего вы хотите? — София делает микроскопический шаг по направлению к одной из полок. За ней расположен камин, а над ним висит старинная сабля. Феликс утверждает, что она принадлежала его предку.       — Стенька просил передать вам самые тёплые поздравления с грядущей свадьбой. Жаль, жених задержался. Но не волнуйтесь, это не значит, что вы останетесь без брачной ночи. Стенька готов не только отвести вас к алтарю, но и поддержать свечку.       Мужчина у глобуса заходится грубым хохотом, довольный сальной шуткой своей подруги. Глеб сдержанно улыбается, манерно поправляя рукав.       — Свечку будут держать люди на ваших похоронах, — Соню передёргивает от унижения, — Скоро здесь будет Дружина.       — Вампиры заняты разборками в центре города. Максимум, кто может к вам приехать, — это Романов, чьих питомцев вы убили. Очень диверсионный акт, кстати. За такое вас на куски разорвут.       — Я расскажу им всю правду.       — Какую правду? — Лена картинно удивляется, вскидывая вверх светлую бровь, — Вы понятия не имеете, что происходит. Вы даже не знаете, почему Юсупов вас предал!       Соня готова ринуться вперёд и вырвать преданного Пашу из плена, перерезав всем глотки, но тело не слушается. Адреналин, который ещё минут назад гнал кровь по венам, застывает в ледниках. Ноги ватные, в висках стучит.       — Он не предавал меня. Вы врёте.       — Вы же умная женщина, София Володаровна. Сами должны были догадаться, что он не просто так пропадал со всех радаров и выдумывал встречи с друзьями. Или вы считали, что он вам изменяет?       Мужчина, расположившийся за столом, хрипло хихикает. Потянувшись, он достаёт из-за пояса поцарапанный Вальтер.       — Хватит болтать. Стенька ждёт.       Лена вздыхает, будто бы ей действительно жаль прерывать этот милый обмен любезностями. Она коротко махает рукой.       — Берите её. Но только живой!       Мужчина поднимает пистолет, собираясь навести дуло на Софию, но она успевает рвануться в сторону камина. Пальцы впиваются в рукоять сабли, сталь со звоном выходит из ножен.       Выстрел.        Горячая боль пронзает участок кожи под грудью. Серебро! Изо рта вылетает мучительный стон, и новый поток крови выплёскивается на многострадальную рубашку.       — Сука! — Павлик дёргается вперёд, наплевав на проволоку.       Лена вскакивает на ноги, выдёргивая из кобуры собственный пистолет. Она стреляет, почти не глядя. Соня то ли кричит, то ли падает, то ли уже просто плачет, спутывая от боли все эмоции и себя саму. Паша заваливается на бок, приняв на себя не самую быструю, но однозначно верную смерть. София выпускает из рук саблю и окончательно теряет равновесие, со всей дури ударяясь головой об угол камина. Воздух в лёгкие практически не поступает.       — Не злитесь, скоро всё закончится, — Лена поднимает саблю, рассматривая его с большим интересом, — Забавная вещица. Её можно дорого продать.       Последнее, что чувствует Соня перед, кем окончательно погрузиться во тьму, — это толчок, когда один из мужчин отрывает её от пола. Её несут мимо бездыханного тела Павлика, сквозь вонь крови и пороха, прочь из дома, который она долгие месяцы называла своим. Теперь дорога лежит только к Стеньке.

***

      Щёлк.              Голова раскалывается от боли. Запёкшаяся кровь стягивает губы тонкой плёнкой, затрудняя любое движение рта. Хочется курить. Хочется спать. Хочется вернуться к Софе и подглядеть украдкой, как она смотрится в свадебном платье.       Щёлк.       Она наверняка выбрала что-нибудь безвкусное. Увы, белый ей категорически не идёт. Но разве это важно, когда чуть позже ты получишь возможность её раздеть?       Щёлк.       — Хватит! — рявкает Алабин, отрывая голову от кирпичной стены, — Я тебе, сука, сейчас руки оторву и обратным концом вставлю.       — Рискни, — огрызается Феликс, снова щёлкая металлической бабочкой. Его толком не обыскивали, поэтому ему удалось сохранить при себе один из ножей, позаимствованных у Сони несколько недель назад. Против вампира его не используешь, потому что сделан он из обычной стали, но вот для какого-нибудь Алабина вполне сгодится, — Только учти, что я сейчас не в наручниках.       — Думаешь, меня это остановит?       — Думаю, клыки выглядят внушительнее кулаков.       Раздражённо фыркнув, Тимофей упирается затылком в стену позади себя. Кажется, его вполне устраивает место на грязном полу. А вот Феликс чувствует себя откровенно плохо даже от того факта, что ему — князю! — приходится довольствоваться жёсткими нарами, а не пуховыми перинами, взбитыми лично для него.       Чёрт, как это всё несвоевременно!       Феликса разрывает на части от бешенства, затаившегося в глубине вен. Он злится на Алабина, на Стеньку и, в первую очередь, на себя самого, проколовшегося на ерунде. От одной мысли, что подумает Софа, по телу пробегает дрожь, совсем не связанная с его обычными грязными фантазиями.       «Она меня убьёт прежде, чем я успею хоть что-то ей объяснить».       «Ты — паршивый предатель. Конец объяс-с-снению».       «От предателя слышу. Не ты ли, дорогой, скрываешь от меня настоящее имя Стеньки?», — поморщившись, Феликс в очередной раз щёлкает ножом. У Алабина дёргается щека.       «Потому что мне не нужно, чтобы ты вс-с-сё ис-с-спортил».       «Что именно? Не хочешь меня просветить?».       «С-с-с чего бы?».       «Хм, дайте-ка подумать... Может, с того, что ты находишься в моём теле на птичьих правах? Я не такой добренький, как Стенька. Под твою дудку я плясать не собираюсь».       «Конечно, у меня ведь нет ямочек на щеках».       «Да пошёл ты».       Чуть ли не застонав от бессилия и скуки, Феликс свешивает вниз одну ногу. Ему становится ещё хуже, когда он замечает пятнышко на коленке. Как же бесит грязь!       План изначально был дырявым, как решето. Нет, даже не так. План был откровенно идиотским, и он с самого начала находился под угрозой разоблачения. Юсупов во многом уповал на свою природную удачливость, лояльность Софы и непробиваемую уверенность Стеньки, смешанную с его комплексом Бога. Феликс, не доверяющий бумаге, просчитал всевозможные ходы в голове. У него получилось три варианта развития событий. Первый: он переигрывает Стеньке, становится героем для Сони и без промедления занимает пост главы Священной Дружины. Второй менее оптимистичен, но тоже не плох: Стенька умирает, а Дружину приходится отложить на неопределённый срок. В третьем варианте Юсупов нагадал смерть себе самому, перепугался и перестал строить теории. Он не успел дойти до той альтернативы, где Стенька делает первый ход! Вернее, Феликс, конечно, догадывался, что этот казачишка непременно его подставит, но чтобы так быстро... По официальному плану до основного действа остаётся ещё две недели. А Феликс заперт в темнице сейчас!       Господи, Соня осталась совсем без присмотра! Юсупов отозвал охрану несколько дней назад, потому что они со Стенькой встречались у него, и он не хотел, чтобы Софии, находящейся в Москве, доложили о таком необычном госте. И вот теперь у неё нет абсолютно никакой защиты. Весь план летит в грёбаные Тартарары!       Если Феликса спросят, как это произошло, он вряд ли сможет чётко ответить. Это была простая, вполне себе закономерная случайность, балансирующая на тонкой грани между здравым смыслом и дерзкой самоуверенностью. Обычное состояние для Феликса. Заключая сделку со Стенькой, он думал только о власти, которая для него желаннее рая.       Он назвал это срывом. Ломкой наркомана, который, не выдержав гнёта стабильных будней, тащит деньги из материнского кошелька, чтобы купить себе очередную дозу. Чёрт, это сильнее его! Он правда старался наслаждаться тем, что имеет, и мириться с жизнью домашнего кота, которому, вдобавок, ещё и когти отрезали, но когда Соня приговорила Виктора к смерти, его терпение окончательно лопнуло.       Он держался весь декабрь, несмотря на её плачевное состояние. В нём не осталось ни разочарования, ни злобы. Ничего, кроме глухого отчаяния и попыток достучаться до Софии. Ей было плохо — и это «плохо» находилось от него за тысячу вёрст. Ей снились кошмары, но она упорно делала вид, что их не существует, натягивая одеяло до самого носа и притворяясь глубоко спящей. Она истончалась на глазах, и ему чуть ли не насильно приходилось заставлять её пить кровь. Феликс ходил вокруг неё на цыпочках, боясь потревожить, разозлить или расстроить.       Соня благодарила его за новые краски, отказывалась от ужинов, соглашалась на массаж, чтобы уснуть в первые пять минут, — и всё это она делала, мыслями витая где-то в районе Аляски или грёбаного Плутона. Юсупов готов был стоять на коленях, умоляя её об отдыхе, а Софа надевала китель и уезжала в военную часть. Он пытался её развеселить, но мазал мимо, пытался расслабить, но только больше напрягал. Он казался себе безоружным пехотинцем, стоящим у Великой Китайской стены. Все её «Не хочу», «Не буду» и «Отстань» доводили его до белого каления. Да, Соня стала позволять себе гораздо больше вольностей в его присутствии. Она засыпала, сидя у него на коленях, просила его петь для неё, первой настаивала на близости, при чём со всеми прелестями садо-мазо, но этого было недостаточно, потому что ему доставалась только её физическая оболочка. А Феликсу хотелось нормальных разговоров! Таких, чтобы они были не связаны с её работой и самобичеванием. Для Сони зимой — это было что-то за гранью возможного.       Нельзя сказать, что в дальнейшем ей стало лучше. Юсупов до сих пор притворяется, что он не в курсе её истерик, плохих снов и одиночных запоев в Москве. Для Софии черта между заботой и посягательством на личное пространство столь неочевидна, что Юсупову иногда кажется, что он ходит по минному полю.       Особенно неприятный эпизод произошёл перед возвращением в Петербург. Соня сделала несколько глотков человеческой крови, и почти сразу же после этого её вырвало. Феликс не на шутку перепугался. Учитывая, какой крепкий у неё организм, нет ничего удивительного в том, что он заподозрил беременность. Он всегда старается контролировать свои эгоистичные желания, но пару раз было такое, что под влиянием лишнего бокала коньяка он отпускал себя и заканчивал внутрь. Господи, как же он пожалел об этом, когда Соня стояла, склонившись над раковиной и дрожа от мучительных горловых спазмов! Его воображение моментально нарисовало отвратительные картины возможного будущего: нежеланное отцовство, дурацкий шум, восхитительная фигура любимой женщины, с которой придётся попрощаться как минимум на год... К собственной гордости Юсупов умудрился не заорать от счастья, когда Соня мёртвым голосом сообщила ему, что никакой беременности нет.       Он повёл себя почти как джентльмен! Подумаешь, слегка улыбнулся! Разве это преступление: не хотеть ребёнка? Оказалось, что да. Софа выскользнула из постели посреди ночи и до самого утра просидела в ванной. А Феликс лежал под холодным одеялом, слушал, как она ревёт, и уже жалел о своей реакции. Он не понимает, — действительно не понимает, — что делать с её слезами. Они так непредсказуемы и честны, что при малейшем намёке на них Юсупов забывает, как двигаться и дышать. Вот и в те часы он не знал, чего Соня от него ждёт.       Разве она не понимает, что сейчас не время? У неё и без этого крыша летит ко всем чертям! Обрекать её на новые муки, когда она едва держится? Увольте! По мнению Феликса, это настоящий садизм. Гораздо хуже пары безобидных шлепков и придушивания в постели.       Но нет, для неё он — злодей, посмевший забыть об её монопольном праве на страдание, а она — жертва, на чьи плечи якобы взвалили весь мир. Почему, сука, ему нельзя учитывать тот факт, что она сама любит играть в великомученицу? Он пытался её предостеречь десятки раз! И что в результате? Шиш с маслом — вот что. Его желания игнорируются, а Соня по-прежнему продолжает выбирать не его. Он ревнует её к работе, к порядку, к тишине и даже к её силе, потому что эта сила предназначается не ему, а миру, Дружине и её друзьям. Всем, кого зовут не «Феликс Юсупов».       Ему кажется, что после того, как он чуть не потерял её навсегда, он должен хвататься за каждую минуту и пить её, как умирающий от жажды. А Соня устаёт! Феликс знает, что она не его собственность, но внутри сидит этот чёртов демон, который шепчет: «Она твоя, только твоя... И если она не хочет тебя сейчас, значит, не захочет никогда. Значит, ты ей не нужен. Ты проиграл».       Юсупов верит тем речам, которые ведёт его собственное подсознание. Их с Соней счастье — то самое, за которое он готов биться насмерть, — далеко не всегда способно выдержать внешний натиск. Наедине с Софией он ещё более-менее понимает, как надо действовать. Она заскучала? Он купит развлечение. Они поссорились? Он купит примирение. Феликс уже наловчился различать полутона её настроения. После редких, но метких скандалов, которые он же и разжигает, Соня обычно не хочет, чтобы он мельтешил у неё перед глазами. Да и Юсупова это нервирует. Поэтому он привык либо пропадать на несколько дней по собственному желанию, либо принимать на себя роль провинившегося дурака, которого ссылают в его же кабинет на пару-тройку ночей. Ему не нравится, что Соня позволяет себе такие вольности, — никто ещё не выгонял князя Юсупова из принадлежащей ему спальни! — но он знает, как действует этот механизм. Соню нельзя затащить в постель во время или после конфликта. С ней вообще никогда не бывает страстных примирений! Она всегда ждёт, чтобы он извинился словами через рот, а все его подарки превращаются скорее в ненужные ей подношения, чем в его благосклонную милость.       Это раздражающий, но хорошо знакомый сценарий, и Феликс плавает в нём, как рыба в воде. Он знает, что после самых страшных ссор и самых унизительных извинений ему можно будет забраться к ней под одеяло и легонько обнять. Любое его движение, любая попытка инициировать близость будут пресечены, но он, двухсотлетний соблазнитель с репутацией, способной сжечь дотла монастырь, будет молчать и терпеть, потому что так захотелось его женщине. Бесит ли его это? Безусловно. Иногда Юсупову кажется, что Соня задалась целью проломить его хребет каблуком. Но он обожает эту игру!       Игру, в которой нет места другим людям. Они могут спокойно взаимодействовать друг с другом лишь тогда, когда рядом нет отвлекающих факторов. Жизнь в таком случае становится очень приятной, и Феликс чувствует себя самым счастливым мужчиной на свете. Близость? Сколько угодно, если у Софии не болит голова! Грубо, нежно, до ран у него на шеи, до фиолетовых соцветий на её бёдрах, до последнего рубежа, где она не свалится на постель без сил. Феликс обожает, когда Соня, сидящая сверху, доводит его до бреда своим медленным вдумчивым темпом, обожает потом пригвождать её к простыням и пускаться во все тяжкие, оставляя разводы собственной крови на её ягодицах.       Он любит минуты нежности, которые приходят после оргазмов, те ленивые глубокие поцелуи и ни к чему не обязывающие ласки, которые служат простым подведением итогов. Каждый час, проведённый с Соней наедине, Юсупов бережёт в своей памяти, как зеницу ока. Их совместную ванную, не осквернённую её слезами, редкие ямочки на её щеках, морщинки, которые собираются у чёрных глаз, когда ему удаётся выдать по-настоящему хорошую шутку. Это всё такое... родное. Феликс, привыкший спорить до хрипоты, теперь с попеременным успехом может слушать аргументы Софии без желания затопать ногами и выбросить что-нибудь в окно. Они дискутируют о роли одалисок в гаремах, о социальном неравенстве и фатализме, о цели, которой служит искусство, и о сути самой любви, которую они выражают кардинально по-разному. Это всё в глазах Юсупова имеет глубоко сакральный смысл.       Но стоит смениться декорациям, как он перестаёт понимать правила игры. Да что там правила, ему даже неизвестно, кто и какими фигурами играет! Его опасения на счёт людей вокруг полностью себя оправдали. Вне стен дома они живут как будто в параллельных мирах! Все попытки Феликса понять армию провалились с треском. Оказывается, недостаточно просто возбуждаться от вида формы и оружия, нужно этим гореть. Юсупов не может. Рассказы Софии о службе действуют на него, как снотворное, а её сослуживцы доводят его ревнивых истерик.       Она, в свою очередь, испытывает презрение к его так называемым друзьям. Феликс знает, что ей не место среди тех подонков, но он ведь не может постоянно развлекаться в одиночестве! Ему самому неловко, когда он где-то шляется, а она сидит дома или работает. Поэтому он много раз брал её с собой — и ещё столько же раз жалел об этом.       Все его приятели — эталонные мерзавцы, встречи которых не проходят без алкоголя, наркотиков и женщин. Юсупов догадывался, что Софа не поладит с любовницей Строганова, но надеялся, что хотя бы с его женой у неё получится найти общий язык. Вышло ровно наоборот. Конечно, Соня ни с кем не ругается, но её молчание говорит само за себя и раздражает окружающих. Супруга Новосильцева считает её чуть ли не блаженной, другие женщины её либо боятся, либо не понимают. Они привыкли быть на вторых ролях, а Соню это унижает. Она не может просто сидеть в сторонке, пока Феликс играет в карты или обсуждает финансовые дела. А он не может их не обсуждать, когда на кону стоят миллионы и миллиарды! В её мире политика выглядит проще, в его мире всё зиждется на деньгах и вот таких вот встречах. Мужчины делят карту на области влияния, женщины просто находятся рядом.       Для Юсупова это привычный уклад. Не плохой и не хороший. Он научился извлекать из него выгоду и даже наслаждаться им. Но Соня не просто игнорирует правила — она презирает саму концепцию и заставляет его чувствовать себя белой вороной на фоне остальных людей. Феликс любит её властность, но не тогда, когда это начинает сказываться на его авторитете. И ведь София ничего не пытается с этим сделать! Она спокойно может попросить его понизить ставку в покере, наложить вето на алкоголь или наркотики, высказать своё мнение на счёт какого-нибудь решения Думы, заставив всех недоумённо переглянуться. У Юсупова это всё вызывает глухую беспомощность: он не может проигнорировать ни одну из её просьб, как и не может выставить себя перед всеми слюнтяем, который помыкает его собственная невеста.       Иногда он кажется себе совершенно ненужным, как будто Соня просто выполняет обязательный в её представлении список дел: найти любовника, дождаться от него предложений, уломать его на детей. Феликс знает, что дела обстоят иначе, что это всё его паранойя и что он достаточно развращён, чтобы видеть подвох там, где его нет, но все эти аргументы разбиваются об острое чувство собственной неполноценности. Он чувствует себя виноватым за то, что не может подарить любимой женщине ничего из того, что она просит.       Именно эти чувства привели Юсупова к Стеньке. Он создал не идеальную, но вполне себе неплохую схему, где всё более-менее сходилось. Он не собирался заходить дальше первых трёх ходов! Он планировал чуточку напрячь Софу спланированным заранее похищением, тут же спасти и привести за собой Дружину, которая мигом бы разобралась со всеми караморовцами. А вместо этого он сидит в этой проклятой конуре вместе с человеком, который его пытал!       Трудно представить ситуацию хуже. Феликс готов грызть стены и двери, лишь бы его выпустили отсюда. Ему срочно нужно домой! Иначе кто защитит Соню? Краем уха Юсупов слышал, что сейчас к ней отправили Нечаевых. Это какой-то новый виток кошмара, если честно. Николаша и Руслан получили шанс отомстить Феликсу и за шантаж, и за драку. И он ничего не может с этим сделать! Соня попадёт в руки либо к ним, либо к караморовцам.       Хорошо, что хоть Алабин здесь. Впервые эта мысль не вызывает в Юсупове ни толики страха. Пусть лучше он с ним сцепится, чем Соня. Тем более, Феликс к нему... привык. В последние месяцы они виделись слишком часто. Юсупова гнёт от желания его убить, но он ждёт лучшего случая. Такого, когда он не будет заперт в клетушке метр на метр.       «Я с ума сойду, если не увижу её в течении часа. Скажи, что Стенька её не забрал».       «Откуда мне знать?», — звучит навязчивое фырканье на периферии.       «Ты знаешь его лучше, чем я».       «Нет, Феликс-с-с. Я с-с-совсем не знаю этого человека».       «Тогда просто утешь! Соври, что всё в порядке!».       «Вс-с-сё очень не в порядке. И мне, ес-с-сли чес-с-стно, с-с-совершенно на это наплевать. С-с-сам рас-с-схлёбывай эту кашу. И перес-с-стань, в конце концов, с-с-сочинять для с-с-себя оправдания. Ты с-с-сделал это не потому, что хотел привлечь её внимание с-с-столь неординарным с-с-спос-с-собом. Ты думал только о влас-с-сти».       «Я могу думать о двух вещах одновременно! — оттолкнувшись пяткой от пола, Феликс принимается качать ногой, — Почему все пытаются пристыдить меня за то, что я хочу стать главой Дружины? Разве это грех — желать лучшего для своей страны?».       «В твоём с-с-случае — да. Потому что ты с-с-самый худший вариант из вс-с-сех возможных, — лёгкая тень ложится на стену, — Я не против гос-с-сподс-с-ства как такого, не против убийс-с-ств, предательс-с-ств, унижений для других... Но я против лжи, которой ты кормишь нас-с-с обоих. Ты не герой, мой милый. Не рыцарь, идущий ос-с-свобождать бедных и убогих. Ты их и поработил! Думаешь, твоя принцес-с-са поверит в то, что твой обман пойдёт ей на пользу? Чёрта с-с-с два! Не она продала тебя за идею, а ты — её. Ес-с-сли она доживёт хотя бы до утра — это будет чудо».       «Вздор! Ты абсолютно ничего не понимаешь. Да, я всё испортил! Да, я её разочаровал! Но моё желание власти удовлетворяет и моим, и её интересам. Я бы стал главой Дружины и окружил бы её такими милостями, какие ей даже не снились! Никто бы больше не посмел обвинить её в преднамеренном убийстве или неправильном законе. Она была бы неприкосновенна! Я не тиран, я готов был позволить ей играть в солдатиков и даже общаться с Мишей и Соколовым на моих условиях! Но она выбрала молчание! А я устал долбиться об стену её равнодушия. Я не могу всю жизнь сидеть и ждать, когда она найдёт на меня время. Я удовлетворяю её запросам только тогда, когда держу рот на замке и покорно соглашаюсь с каждым её словом. И я ведь соглашался! Ей нужна семья? Пожалуйста, я делаю ей предложение! Ей нужен красивый любовник? Я уже тут как тут! Алабин говорит про неё гадости? Я переживаю пытки и планирую его смерть. И что я получил взамен?».       «Ничего такого. Она прос-с-сто убивала и врала ради тебя, прос-с-сто была твоей подушкой для с-слёз и прос-с-сто тратила на тебя каждую с-с-свободную минуту. С-с-сущие мелочи».       Феликс принимает сидячее положение, встряхнув головой. Алабин косится на него со смесью раздражения и усталости.       «Я не отрицаю этих её заслуг. Я бы не посмел... Но разве она не могла быть хоть чуточку внимательнее ко мне? Что, по её мнению, я должен был делать, пока она работает? Крестиком вышивать?».       «Ты не умеешь».       «В том-то и дело! Я не умею вышивать грёбаным крестиком! Но зато я умею делать деньги из воздуха, командовать людьми и наслаждаться удобными креслами в удобных кабинетах. По-моему, это идеальная жизнь. И всё было бы хорошо, не будь Софа такой...».       Потолок над головой содрогается с оглушительным рёвом. Феликс не успевает даже удивиться, как ударная волна уже придавливает его к полу, на мгновение лишая слуха. Пыль и мелкие каменные осколки сыплются на него градом, воздух затягивает едкой взвесью. Резкий запах гари и сгоревшей взрывчатки тут же пробивается сквозь затхлость подвала, ударяя прямо в нос.       Бес пугается наравне с ним. Зашипев от боли, Феликс приподнимается на трясущихся руках, судорожно шаря глазами по камере. Алабин, заваленный небольшими обломками, сплёвывает в сторону слюну, пропитанную кровью.       — Вот же… — буркает он себе под нос, прытко вскакивая на ноги.       Отплёвываясь от пыли, Юсупов с трудом поднимается и тут же опирается на стену, чтобы не упасть обратно. Перед глазами всё плывёт.       — Это что такое было? — хрипло спрашивает он.       — Теракт, — Тимофей небрежно пожимает плечами, — Стенька на прошлой неделе заложил взрывчатку на втором этаже.       — Какого хрена?! — взвизгивает Феликс, чуть не топнув ногой, — Мы так не договаривались! Вы не имеете права подрывать Мариинский дворец, когда вам вздумается.       — Вообще-то, имеем. И мы не только его подорвали. Половина Невского сейчас должна лежать в руинах.       Вздох застревает где-то в глубине лёгких. Голова раскалывается на части, и каждая мысль даётся Юсупову каторжным трудом. По щеке стекает тонкая струйка крови, некогда белоснежная рубашка безвозвратно испорчена грязью, а ткань на коленке порвалась, не выдержав столкновения с полом.       Этот взрыв явно слабее весеннего, но Феликс всё равно представляет, какой ад сейчас творится наверху. Сегодня здесь почти вся Дружина!       — Как вы смеете? — оторвавшись от стены, он делает шаг по направлению к Алабину, который застыл у двери в ожидании чудесного вызволения, — Этого не было в плане!       — Ты читал краткий пересказ.       — Ах ты ж сукин...       Дверь, будто бы почувствовав настрой Тимофея, распахивается, чуть не зарядив ему по лбу. Он машинально отпрыгивает назад и врезается Юсупову в грудь.       В проёме показывается незнакомый мужчина. Княжеская душа — или то, что её заменяет, — буквальным образом уходит в пятки.       — Тим, дорогой! — разбойник с обвислыми губами переступает через порог, раскрывая руки в жесте притворного приглашения. В одной его ладони зажат пистолет, — А мы всё думали, куда это ты запропастился...       — Стенька приказал, — Алабин морщится, ударяя соратника по протянутым пальцам. Юсупов незаметно отступает назад, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке. Он сжимает нож с такой силой, что кожа немеет, — Нам нужно было на время убрать Юсупова, чтобы Лена сумела проникнуть в его дом.       О Боже, Софа...       — Вот так номер! — мужчина вскидывает бровь, — Мы в эту часть планы не были посвящены.       — Ты же знаешь Стеньку. Иногда мне кажется, что он сам в этот свой план не посвящён.       — Прямо как пути Господни. Тоже неисповедимы, — караморовец смеётся, переводя взгляд на Феликса, — А вот и наш герой. Рад наконец-таки с вами познакомиться. Я о вас наслышан.       — Не сомневаюсь, — губы растягиваются в... Юсупов сам не понимает, что за гримасу пытается изобразить. Сердце колотится с такой скоростью, что он пугается: вдруг действительно выскочит из груди? — Какого чёрта происходит наверху?       — Не обессудьте, это мои ребятки там сейчас работают. Очень шумная братия.       Твою ж... Там же полный дворец народу! Не только вампиры, но и люди из правительства. Феликс «предвкушает» последствия, которые на него навалятся после этого всего. Он же останется виноватым!       — Вы что, сошли с ума? — он не понимает, откуда в нём внезапно появляется эта смелость, но бес оказывается ей очень доволен, — Вы во второй раз подорвали памятник культуры, подорвали Невский и подставили меня! Где Стенька? Я желаю немедленно его видеть!       — Боюсь, он занят с твоей невестой, — Тимофей скалится.       — Ты...       — Я знаю, Юсупов. Ни к чему мне об этом постоянно напоминать, — Алабин подходит к другу. Тот, недолго думая, протягивает ему второй пистолет, — Мы, кажется, не закончили с тобой в прошлый раз. Может, немного отмотаем плёнку?       — Перестань тыкать в меня пистолетом, это дурной тон, — лениво отвечает Феликс, хотя внутри всё сжимается.       Алабин пропускает это наставление мимо ушей. Он делает полшага, опуская палец на курок.       — На колени, князь. Будем вспоминать, как ты визжал.       Юсупов не думает, а сразу действует. Он бросается к чернявому караморовцу, щёлкая ножом.       — Эй! — он вскидывает пистолет, но Феликс оказывается куда быстрее. Его левая рука вцепляется в ствол, отводя его в сторону, а правая влетает сталью под челюсть, пробивая мягкие ткани и натыкаясь на кость. Раздаётся хлюпающий звук, тут же перерастающий в хрип. Глаза мужика округляются от боли и непонимания. Кровь выплёскивается изо рта прямо ему на грудь и запачкивает Юсупову манжет. Выдернув нож, он толкает свою жертву в сторону Алабина. Мужчина рухает на последнего, сбивая прицел.       — Сука! — пытаясь оттолкнуть от себя умирающего, Тимофей случайно выстреливает в потолок, осыпая их всех известковой пылью.       Феликс, не дожидаясь, когда Алабин опомнится, кидается к распахнутой двери. В ушах звенит из-за выстрела, в ноздри бьёт манящий запах крови, пороха и смерти. Юсупов слышит яростный вопль Алабина позади, срывающийся то на оскорбления, то на угрозы.       «Беги быс-с-стрее!».       «Бегу, дурак!»       Он выскакивает из камеры. Справа — тупик, слева — тёмный коридор, который, кажется, ведёт к старой служебной лестнице. Чёрт бы побрал тех, кто строил эти катакомбы! Феликс мчится по памяти, спотыкается о груды мусора, но не оборачивается, искренне считая, что такому дьяволу, как Алабин, вполне хватит сил до него добраться, наплевав на его вампирское преимущество.       За спиной раздаётся ещё один выстрел. Пуля влетает в стену сбоку от Феликса, и он едва подавляет истеричный визг, рвущийся наружу. Вжав голову в плечи, он сигает за угол и бросается к железной двери. Замок, проеденный ржавчиной, он выдирает с мясом. Его глазам открывается крошечная пыльная комнатка с крутой узкой лестницей, к которой Феликс с трудом может прикоснуться даже под угрозой смерти от серебряной пули.       — Я тебя догоню и сдеру с тебя кожу живьём! — доносится до него захлёбывающийся гневом голос Алабина. Неплохая мотивация.       — Auf Wiedersehen! — кричит Юсупов в ответ.       Он зажимает нож между зубов и цепляется за холодные перила. От той вони, которую источает ржавый металл, его тошнит, но деваться некуда, страх гонит его вперёд. За себя — привычное дело. За Соню... Тоже. Только в этот раз ставки куда серьёзнее. Она у Стеньки. В том самом месте, о котором они говорили за её спиной. Вскарабкиваясь по лестнице, Юсупов не думает о том, как он будет до туда добираться и что ждёт его наверху. Главное, не нарваться по дороге на новые, ещё более страшные неприятности.       «Поторопис-с-сь».       «Да заткнись ты уже», — Феликс втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Каждая ступенька отдаётся лёгкой болью в мышцах. Свалившись с нар, он неслабо приложился башкой об пол. Раны, естественно, нет, но голова всё равно слегка кружится.       Наконец, он различает наверху намёки на тревожный красный свет. Воздух становится плотнее, наполняясь едкой смесью гари, крови и палёной плоти. Подтянувшись, Феликс выпрыгивает наружу в тесный служебный коридорчик. Его взгляд метается к арке, ведущей в парадные залы.       Открывшаяся ему картина достойна того, чтобы её поместили на фреске рядом с самыми мрачными изображениями ада. Мраморные колоны разбиты, потолок обрушился, завалив всё битым камнем, балками и обломками мебели. Повсюду валяются осколки хрусталя, обрывки дорогих тканей и обугленные книги. Вдалеке пылают несколько небольших пожаров, что отбрасывают зловещие тени на закопчённые стены. Всё объято густыми клубами дыма. Юсупов закашливается, случайно пропуская его в лёгкие через рот.       Пол усеян трупами. Дружинники, чиновники, караморовцы, прислуга... Кто-то раздавлен, кто-то изрешечён осколками или пулями, кто-то просто-напросто сгорел. Кровь заливает разбитый паркет, смешиваясь с пылью и водой из прорванных труб. Поверху стелется невыносимый гул, вмещающий в себе и стоны умирающих, и мольбы о помощи. В отдалении звучат выстрелы, а совсем рядом спорят мужчины, увлечённые зачисткой территории. Феликс напрягает слух. Свои или чужие?       — ...сбежал. Если увижу, прострелю ему башку.       Отдел внутренних расследований! Ну слава Богу! Интересно, как скоро прибудет гвардия? Наверняка Министерство внутренних дел бросит все полицейские и военные силы на центр Петербурга. Да и Москва... Раз началось здесь, то и Белокаменная явно не отдыхает.       — И тут же сядешь.       — Мне уже всё равно. Эта скотина нас бросила!       — Может, это часть какого-то сверхсекретного плана.       — Что это за план, который заставляет министра и главу Священной Дружины в одном лице бросить всех своих подчинённых на произвол судьбы?       Юсупов вскидывает бровь. Соколов исчез? Сейчас?! Сволочь, нашёл же время! Вот Феликс так и знал, что этому плебею нельзя поручить ничего серьёзнее руководства какой-нибудь ротой. Как министерство и Дружина должны координировать свои действия, если их начальник...       Стоп.       Это не может быть просто совпадением.       Мозг начинает работать как часы. Мысли, накладываясь одна на другую, плетут тонкую сеть, где впервые за полтора года все нити сочетаются между собой. Феликс чувствует себя так, будто снюхал в одиночку три дорожки за раз, а потом ещё и накатил сверху. Голова, ещё недавно раскалывающаяся от боли, становится легче пушинки, вонь вокруг перестаёт иметь значение, а в горле застревает крик чудовищного и в то же время до одури сладкого осознания       Всё было так очевидно! Проще детской арифметической задачки! Казак? Прямое попадание. Военное прошлое? Сомнительно, но имеет место быть. Одержимость Соней? Прямо в яблочко! Доступ к камерам, тюрьмам, охранной системе Мариинского дворца, безграничная власть над полицейскими всей страны и возможность копать под вампиров, пока не надоест. Даже у Бога меньше ресурсов, чем у Министра внутренних дел!       Стенька всё это время был у них буквально перед носом! Он работал на том же этаже, что и Софа, посещал Николая Романова, присутствовал на всех собраниях. Да что там присутствовал — он сидел в кресле главы!       Матерь Божья, это же гениально.... Хочешь спрятать дерево? Спрячь его в лесу. Лев Соколов либо безумец, либо самый способный убийца на всём белом свете.       «Ты знал?», — Юсупов обращается к притихшему созданию, которое посмело утаить от него такую жуткую интересность. Он не сомневается в собственной правоте. Да и стоит ли, когда круги уже пошли по воде, замутив прозрачную гладь?       «Знал ли я, что ваш минис-с-стр ис-с-споведует с-с-смерть? Нет, — голос Беса становится неожиданно задумчивым, почти болезненно мягким, как у настоящего, живого человека. Феликс чувствует короткий укол боли, не имеющий к его собственным чувствам ровным счётом никакого отношения, — Когда я был с-с-с ним, его звали иначе. Да и я был с-с-совсем другим».       «Тенью?».       «Это он придумал это имя. Ему нравилос-с-сь меня очеловечивать».       «Это было ошибкой?».       «Ещё какой. Впрочем, и я тогда рас-с-слабилс-с-ся, позволив ему... Я не знал, Феликс-с-с. Я видел его лицо твоими глазами и помнил, что некогда мы делили с-с-с ним одно тело на двоих. Я помню, откуда он пришёл, помню, как его звали при рождении и кем ему приходитс-с-ся этот ваш С-с-степан Разин. Но я не был уверен...».       «Ты лжёшь».       «Может быть. Но разве теперь это имеет хоть какое-то значение? Вы проиграли, с-с-сладкий. Либо с-с-склоните колени, либо с-с-сколотите гроб. Третьего варианта он вам не предос-с-ставит».       Юсупов подавляет смешок в груди, который при данных обстоятельствах будет звучать совершенно нелепо. Да Бес же просто берёт его на слабо! Он признаёт, что Соколов и Стенька — это один человек, но при этом не спешит проливать свет на остальную часть картины. Как хорошо, что Феликс давно привык на него не полагаться.       Первоначальный энтузиазм от разгадки сменяется иными ощущениями. Во-первых, они все знали, что Стенька — казак, но никто из них не удосужился обратить внимания на Соколова, который не скрывал своего происхождения. Во-вторых, план всё-таки гениальный. Даже Феликс не может это отрицать. В нём вспыхивает невольное восхищение, смешанное с отвращением. Виртуозные игры прошлых лет, салонные интриги, подкупы, безумные идеи — всё меркнет на фоне партии, которую Лев Андреевич развернул в одиночку.       И ведь подсознательно Юсупов всегда чувствовал, что с ним что-то не так. Это давно стало инстинктом — ненавидеть Соколова и ругаться с ним до посинения. Феликс привык оправдывать своё непринятие его низким происхождением. Ну кто будет всерьёз воспринимать ущербную казачью голытьбу? Оказывается, стоило. Какое его настоящее имя? Догадка будто бы вертится на языке, но Юсупов всё никак не может за неё уцепиться. Эх, жалко, что у него нет учебника по истории под руками! Но приятно, что он с самого начала ему не доверял! Значит, он точно на голову выше всех остальных. Страшно представить, что случится с Софой, когда она узнает...       Это её убьёт. Феликс понимает это с пронзительной, никогда им не испытываемой ясностью. И эта мысль не вызывает в нём ничего, кроме жуткого беспокойства. Как бы она не старалась убедить всех вокруг в том, что с ней всё хорошо, Юсупов лучше других знает, насколько плохи дела на самом деле. Она... непредсказуемая. Прежде он бы никогда не использовал это слово по отношению к ней. София всегда была сложной и закрытой, но чисто логически Феликс мог обосновать её поступки. Волчья преданность, непоколебимость, даже та проклятая вера в Бога, заставляющее его чувствовать себя неловко. Феликс знал её сильные и слабые стороны, знал, что её мотивирует, а что расстраивает, знал, как много значит для неё дружба и почему она готова убивать за тех, кого она любит.       Теперь он не знает ничего.       Стенька вознамерился сломать её не насилием, а правдой. А она, наверное, не всегда лучше лжи. Что станет с Соней, когда она поймёт, что её лучший друг является по совместительству её палачом? Юсупову становится чрезвычайно противно.       И впервые: по-настоящему жалко. Не потому что Соня сдала позиции, а потому что он...       Феликс даже перед самим собой не может признать, что он ничем не лучше Соколова. Это не он её сломает. Это сделают они.       «Я всё немедленно исправлю».       Бежать сразу к ней? Самоубийство. Без оружия его пристрелять в первый же час. Свои или чужие — неважно. Он всем спутал карты, все его ненавидят и везде его голова является одной из центральных целей. Но Феликс не планирует сегодня умирать. И он точно знает, где в этой клоаке взять пистолет.       Паника вытесняется холодным расчётом. Спор между дружинниками стихает, уползая куда-то вдаль. Юсупов выскальзывает из служебного коридора, сливаясь с тенями и дымом. Каждую колонну и груду обломков он использует как укрытие. Нет ни пожарных, ни полицейских, но периодически воздух разрезают звуки автоматных очередей. Явно кто-то из караморовцев. Бой идёт где-то в южном крыле дворца, но Феликсу, слава Богу, нужно совсем не туда.       Он переступает через лужи крови, пробирается сквозь завалы, узнаёт знакомых в трупах. Девушка из архива, чиновник, с которым они когда-то сорвали куш в казино, человек из министерства... Тела стонут, горят, едва шевелятся или уже готовятся к отпеванию. Юсупов невольно вздрагивает, почувствовав прикосновение к ноге.       — Князь...       В обезображенной рожице с трудом угадывается знакомое лицо. Из-под туши потоками вылизывается красная жидкость. Одна из балок переломала несчастному все ноги и задавила позвоночник. По спине пробегает стая мурашек.       — Новосильцев?       — Князь, пожалуйста...       Пожалуйста? Неужели он думает, что Феликс станет рисковать своей жизнью ради его спасения? Нет уж, увольте, он ещё, кажется, не полностью выжил из ума. Выдернув из его слабеющих пальцев ткань своих брюк, Юсупов бросается вперёд без оглядки, игнорируя мольбу, летящую в след за ним. Ему ни капельки не стыдно. Он просто потерял одну из своих шестёрок. Найти новую будет несложно. Да и кто сказал, что Новосильцева сто процентов умрёт? Возможно, Дружина успеет найти его быстрее караморовцев. А если нет... Что ж, так тому и быть.       Лестница, до которой Феликсу удаётся добраться, находится в весьма плачевном состоянии. Часть ступеней отсутствует, перила висят вниз сломанными костями. В ближайшем зале полыхает особенно сильный пожар. Феликс вскарабкивается вверх, цепляясь руками за уцелевшие выступы и чувствуя, как камень осыпается прямо под пальцами. Каждый звук — скрип, треск, отдалённый выстрел — заставляет сердце бешено колотиться. Бес молчит, но Феликс чувствует его ледяную концентрацию, сосредоточенную в области затылка.       Поднявшись, Феликс тут же озирается. Следы боя виднеются даже здесь: пулевые отметины на стенах, разбитые вазы, тёмные пятна на коврах, мелкие костерки. Трупов нет, спасибо и на том.       Феликс добегает до кабинета Сони буквально за минуту. Ключа у него с собой нет, поэтому он налетает на дверь и выбивает её плечом. Зараза, как же всё болит... Ему требуется не только ванная, но и хороший массаж вдобавок. Невозможно, чтобы всё тело так чудовищно сильно ныло!       Дерево ударяется о стену, открывая ему хорошо знакомый вид на почти родной кабинет. Ворвавшись внутрь, Юсупов захлопывает за собой дверь. Воздух здесь совершенно иной. Гарь чувствуется, но не так, как в коридоре. Пахнет бумагой, лаком для дерева, Софой... Невыносимо. Феликсу кажется, что они не виделись уже неделю, хотя по факту прошло не больше четырёх часов.       Столы загромождены аккуратными стопками бумаг, книжные шкафы стоят на своих законных местах, на окнах по-прежнему нет штор. Соня так и не озаботилась этим вопросом с предыдущего теракта. Сквозь запылившиеся окна пробивается солнечный свет, но Юсупов уже различает в небе первые намёки на грозу.       Он бросается к столу, за которым привык сидеть, как хозяин. Отодвинув кресло в сторону, Феликс опускается на колени, открывая своим глазам сейф, встроенный в нижний ящик. Он знает код, потому что Соня не имеет привычки скрывать от него такие вещи.       День рождение Ани. Сентиментальный пароль для сентиментальной женщины.       Внутри — пистолет, три снаряжённых обоймы с серебряными пулями и какие-то документы, перевязанные тонкой бечёвкой. На них Юсупов не обращает внимания, ему нужно только оружие. Он очень к нему привык из-за Софы. У него и прежде всегда был при себе нож, но она заставила его оценить и верность пуль. Феликс проверяет затвор и вставляет магазин, содрогаясь мысленно от приятной тяжести в руке, которая гарантирует ему безопасность.       Он поднимается. Его взгляд случайно падает на маленькую фотографию в дорогой рамке, которая вот уже несколько месяцев стоит на этом столе. Он и Соня в его саду. На её лице навсегда застыла сдержанная улыбка, а он на снимке смотрит на неё с таким голодными обожанием (Павлик плевался, пока фотографировал), что сейчас ему становится почти неловко. Интересно, со стороны он всегда так выглядит?       Резко отвернувшись, Юсупов подходит к окну, чтобы оценить обстановку. Видок, надо сказать, прямо-таки апокалиптический. Площадь перед дворцом завалена обломками, дымящимся машинами и даже телами. Вдалеке, на Невском, полыхают пожары. Люди носятся туда-сюда, как муравьи, и Феликс очень рад, что ему не приходится наблюдать за этим всем вблизи. Родной город, повергнутый в хаос, вызывает у него физическую боль где-то под рёбрами. Как долго Стенька готовился, чтобы за день провернуть такой сложный перформанс? Юсупову даже завидно немного. С ума сойти, его переиграл простой мужик! Ну ничего, Феликс намерен восстановить баланс сил во вселенной. Ему всего лишь-то нужно...       — Поднимите руки, Юсупов. Так, чтобы я видел.       Нужно было подумать о Руневском.       — Не заставляйте меня повторять дважды.       Сердце замирает. Феликс медленно разворачивается, демонстрируя вскинутые вверх ладони. Александр, одетый в военную форму, держит в руках не нож и даже не пистолет, а заряженную винтовку. Волосы всклокочены, манжеты в крови, один погон висит на последних ниточках и грозится вот-вот сорваться вниз. На белой щеке алеют остатки зажившей царапины. Выглядит он... внушительно.       — Руневский, какого...       — Сядьте.       Феликс, не сводя глаз с прицела, медленно опускается в кресло. Вопросов от этого меньше не становится. Чёрт, он совсем забыл о Руневских.       — Оружие на стол.       — Какое оружие? — невинно интересуется Юсупов, пробежавшись языком по губам, — Послушайте, я, конечно, люблю экстрим, но сейчас...       — Оружие, — холодно повторяет Александр, ногой захлопывая дверь.       Мысленно поморщившись, Феликс откидывается на спинку кресла. Он знает, что даже у терпеливого Руневского в жизни иногда наступает тот период, когда он с удовольствием запихает тебе твои слова обратно в глотку. Юсупову нельзя рисковать. Но так как задерживаться ему тоже нежелательно, он не спешит выполнять приказ.       — У вас проблемы со слухом? — Александр подходит к столу. Вблизи он кажется ещё более грозным, чем в отдалении. Феликс без лукавства готов признаться в том, что из всей Дружины он побаивается только его одного.       — У меня проблемы со временем. Будет мило, если вы...       — Это правда?       — Что?       — То, что о вас говорят?       — Обо мне много что говорят. Я могу перечислить только самое интересное. Например, меня не любят в Негласном комитете. Я предполагаю, что дело в зависти, хотя Софа говорит...       Саша нажимает на курок. Феликс срывается на позорный вскрик, когда пуля пролетает в пяти сантиметрах от его лица, разбивая стекло позади. Осколком градом сыплются на пол, и один из них вонзается ему в лопатку. Извернувшись, Юсупов сразу же его выдёргивает, окрапляя кровью пол. Боль не такая сильная, какой могла бы быть при иных обстоятельствах, но приятного всё равно мало.       — Вы рехнулись?!       — Следующая пуля размозжит вам череп, — просто сообщает Руневский, обходя стол. Конечно же, он промазал намеренно, но это только больше напрягает Феликса, — У вас есть ровно пять минут до этого момента. Во-первых, почему вы не в камере?       — Сбежал! — огрызается Юсупов, чувствуя, как ярость закипает в груди. Он подавляет её немыслимым усилием воли. Он готов прощать Александру холодные насмешки, но выстрел — даже в молоко — это уже что-то за гранью. Но нервничать нельзя. Иначе все точно посчитают его предателем, — У вас охрана ни к чёрту. Караморовец зашёл, как к себе домой, и я едва успел унести оттуда ноги!       — Зачем вам сбегать от собственных друзей? — стряхнув стекло с подоконника, Руневский садится прямо на него. Феликсу приходится развернуться в кресле.       — Никакие они мне не друзья.       — Правда? А люди почему-то считают иначе.       — Они идиоты, — выплёвывает Феликс, — Неужели вы поверили в этот бред? Я был о вас лучшего мнения.       — Холодно, князь. Очень и очень холодно, — Саша растягивает губы в острой, совершенно кошачьей улыбке, под которой скрывается гораздо больше, чем Юсупов может понять и принять, — Ещё попытка.       Чуть не завыв от отчаяния, он натягивает на себя маску оскорблённого циника, которого поймали на собственной лжи. Конечно, план Феликса не был совсем уж идиотским. Он знает, что нужно говорить, куда бить, какие аргументы использовать. Просто он надеялся, что до этого не дойдёт. Или, по крайней мере, что его противником будет не Александр Руневский, чьи пальцы на курке никогда не дрожат.       — Я не предатель, — ровно произносит Феликс, сверкнув глазами из-под низко опущенных ресниц, — Я был тем, кто пытался хоть как-то исправить текущее положение дел. Я вышел на Стеньку месяц назад через одного вампира в Дружине. Передо мной стояла простая цель: уничтожить его группу изнутри. Я заключил с ним сделку, по условиям которой я должен был убить вас и Свечникова. Кажется, вы ещё живы. С чего бы это, Александр Константинович? Уж не потому ли, что я в принципе не убийца?       — Нет, вы как раз-таки убийца, — по лицу Руневского пробегает тень, — Продолжайте.       — Нечего продолжать. Они меня подставили! — Юсупов вскакивает на ноги, проигнорировав направленную на него винтовку, — Я почти добрался до ядра их маленькой планеты, но Стенька меня раскусил! И вот теперь они пытаются оболгать меня. И, знаете, у них это отлично получается! При задержании на меня смотрели, как на... Да я даже аналогию никакую приводить не хочу, потому что это возмутительно. Я рисковал своей шкурой ради того, чтобы меня упекли за решётку, как преступника! Никто из Дружины за полтора года даже не пошевелился, а я залез в самую глубь вражеского логова и оказался, как обычно, крайним. Вот такая у вас благодарность, да?       — Вернитесь на место.       — Я не могу вернуться на место! — взрывается Феликс, подмешивая правду к кривде, — Они забрали Софу! Слышите?! В руках моего врага моя невеста! Этот маньяк на ней помешан! И на вашей жене, к слову, тоже. И вот мы сидим здесь, и я даже не могу ничего исправить, потому что никто мне не верит. Это же несправедливо, Руневский! Я чуть не сдох в том году, не сдав караморовцам ни Софы, ни Дружины, а все продолжают во мне сомневаться! Сейчас Стенька выставит меня предателем перед ней, и она поверит, потому что ничего другого ей не останется. Я должен... должен... О Господи...       «Переигрываешь, с-с-сладкий».       «Я не играю».       И действительно: руки у него трясутся совершенно искренне. Попытка проникнуть в стан врага, условия сделки, желание помочь — всё ложь. И только когда Феликс говорит о Соне, он говорит от той части себя, которая ещё способна на какие-то нормальные чувства. Он знает, что виноват. Знает, что предал! Но ведь не из ненависти, не из стремления сломать... Его просто занесло! Он недооценил Стеньку и заигрался в манипулятора, ещё не зная, что манипулирует не он, а Соколов. Но Юсупов и так не собирался выполнять никакие его условия! Он лишь хотел чуть-чуть подкорректировать реальность.       — Я сглупил, — он делает глубокий вдох, впиваясь глазами в стену, — Я знал, что Стенька умён, но мне казалось, что у меня получится привести к нему Дружину до того, как он начнёт действовать. Но я не успел. И вот теперь я вынужден расплачиваться за свою медлительность. Но есть ещё кое-что... Я знаю, как его зовут.       Руневский реагирует далеко не сразу. Феликс косит в его сторону взгляд, но находит лишь мрачное напряжение, выраженное в жёстких складках у рта. Поверит или нет?..       — И кто же наш злодей? — наконец спрашивает он, опуская винтовку.       — Лев Соколов.       Эффект оказывается ошеломляющим. Александр не просто удивляется — он буквально трескает изнутри, обнажая на миг целую гамму чувству. И неверие, и шок, и проблески осознания. Два плюс два равно четыре. Здесь тот же самый принцип. Руневский не бросается отрицать или сомневаться вслух, он лишь сдвигает к брови переносице, олицетворяя собой настоящий мыслительный процесс. Феликс мог бы посчитать себя гением, если бы его не ткнули носом в этот же факт десять минут назад.       — Не находите, что он немного не во время пропал?       — Его могли похитить, — Саша цепляется за единственно возможный аргумент, дающий ему хоть какое-то преимущество над противником, — В конце концов, это не просто рядовой член Дружины. Это Министр внутренних дел.       — Тогда всё сходится. Мы гадали, откуда у него столько возможностей, а ответ лежал у нас перед глазами. Только министр обладает такими умопомрачительными привилегиями.       — Вы понимаете, что с вами случится, если вы сейчас выдвинете такое обвинения? Это далеко за рамками ваших обычных склок, это угроза авторитету Дружины, министерства и страны.       — Я не буду выдвигать никаких обвинений, — Феликс подходит к столу и опирается на него руками. Винтовка окончательно забыта, — Я просто найду его и убью. Мне известно, где он сейчас находится. Если вы меня отпустите...       — С чего бы мне это делать? Я не верю в ваш спектакль, — Саша смеряет его полупрезрительным взглядом. Юсупову впервые хочется надеяться, что за этим скрывается что-то большее, чем отвращение.       — Не верьте. Но, пожалуйста, позвольте мне уехать. Я в любом случае это сделаю, но только от вас зависит, сколько человек пострадают в итоге.       — Я готов ими рискнуть.       — А готовы ли вы рискнуть жизнями своей семьи? — вопрос повисает в воздухе. Феликс находит на столе записную книжку и ручку. На бумаге тут же появляется длинный ряд цифр. Вырвав листок, он протягивает его Саше, — Я предлагал Алине Сергеевне укрытие, но она проигнорировала мои слова. Надеюсь, вы поступите умнее. Это координаты моего охотничьего домика за городом. Там вы сможете спрятать Свечникова, Варю и, если пожелаете, эту рыжую нахалку с завышенным самомнением. О существовании этого места никто не знает. Даже Софа там ни разу не была.       Руневский не спешит принимать его предложение, как и не спешит отказываться. Явно не моральная дилемма его так гложет. Как бы он не притворялся моралистом, все знают, что он своими руками перестреляет всю Дружину, если это будет гарантировать безопасность его близким.       — Что взамен?       — Мне нужна машина, чтобы уехать.       — В каких облаках вы вечно витаете? Выезд из города запрещён.       — То есть?..       — Введён режим контртеррористической операции. Все вокзалы и аэропорты взяты под контроль военных и гвардии. Выезды и въезды перекрыты. Только человек со специальным пропуском...       — Он у вас есть?       — Юсупов...       — Есть или нет?!       Александр сжимает челюсть.       — Он есть у всех членов Негласного комитета и военных моего уровня.       — Дайте, — приказывает Феликс, — Дайте сейчас же или я заберу его силой.       — Там мои имя и фото. Глупый план.       — У меня нет другого! — вскрикивает Юсупов. Выпрямившись, он хватает со стола кружку и запускает её в стену. Фарфор разлетается на тысячи осколков, но Руневский даже бровью не поводит, — Как вы не понимаете, что Соня в беде?! Мне нужно выехать из города, нужно успеть спасти её до того, как произойдёт что-то ужасное! Я даже не могу обратиться ни к кому за помощью, потому что все считают меня предателем! У меня остались только вы! Если вы мне не поможете я... Руневский, я умоляю вас, — пошатнувшись, Феликс опирается на край стола, чтобы не упасть, — Я сделаю всё, что угодно. Золото, влияние в Европе, нефтяные вышки... Или, хотите, я встану на колени? Я знаю, вам это доставит ни с чем не сравнимое удовольствие.       В кабинете повисает тишина, нарушаемая лишь воем умирающего здания, криками с улицы и сорванным княжеским дыханием. Кудри липнут к перепачканным вискам, сердце бешено колотится в груди, руки сбиты тремором. Юсупов привык чувствовать ненависть к тем, кто видит его в таком состоянии. Но сейчас ему наплевать. Наверное, это то же самое, что быть ногайским ханом и знать, что твою любимую женщину взяли в полон. Наверное, это так же больно, как угождать в капкан, будучи охотником. Наверное, это всё-таки называется предательством.       И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать его...       Люди говорят, что между ними нет никакой любви, но в случае опасности Феликс думает в первую очередь о Софии. Это не любовь, но он перенял на себя многие её привычки. Это не любовь, но на своём месте он чувствует себя только рядом с ней.       Это не любовь.       Это намного хуже.       Оно ощущается, как кислота, которая разъедает всё и вся. В этом нет Сониной стабильности, есть только голод, желание обладать, присвоить, удержать любой ценой... И страх, что однажды это всё просто-напросто закончится и Феликс проснётся двенадцатилетним мальчиком среди трупов и темноты. Он готов разрушать стены, грызть дверные ручки, рваться к своему ангелу через все кордоны и блокпосты, готов убивать, умирать, потрошить, предавать и даже... В его лексиконе не существует такого понятия как «Стоп». Оно было утеряно где между девятнадцатым и двадцать первым веком. И Феликс действительно пойдёт на всё, чтобы забросать землёй ту яму, которую он вырыл для них двоих.       Руневский отлипает от подоконника. Юсупов внутренне напрягается, готовясь к драке или очередному позорному бегству, но Александр просто забирает листок с координатами и молча направляется к выходу.       — Руневский...       — Я дам приказ всем блокпостам, — цедит он, даже не обернувшись, — Назовётесь моим братом, сватом или... Кем угодно. Никакого «Феликса Юсупова» на выездах из города быть не должно.       — А машина?       Не глядя, Саша достаёт из кармана ключи и кидает их через плечо прямо Феликсу в руки.       — Номера служебные, поэтому в самом Петербурге вас никто не остановит. Но я бы советовал вам закрыть лицо.       Резко выдохнув, Юсупов прячет ключи в брюки. Его захлёстывает такая волна облегчения, что в глазах на секунду темнеет.       — Вы мне верите?       — Нет, — отрезает Руневский и захлопывает за собой дверь.       Мудрая позиция. Но даже в ней есть место ошибкам, потому что Стенька и его люди знают координаты того домика наизусть. Феликсу не стыдно. Стенька обманул его в главном, но все остальные условия он постарался соблюсти. По крайней мере, Юсупов имеет на него немаленький компромат в виде имён его сторонников и адресов во всех городах. Этого будет достаточно, чтобы заключить сделку со следствием в случае провала караморовцев. Феликс сдаст либо их, либо, если они победят, Дружину. Сейчас же ему просто нужно убрать с дороги всех, кто мешается. Руневские — одни из них. Ничего личного. Каждый выживает, как может, и если для этого ему понадобится стравить между собой вампиров и людей, он сделает это без промедления. Он существует в мире, где понятия «допустимо» и «недопустимо» определяются исключительно его желаниями.       Феликс воплотил в себе Византию, которая славилась своей системой на весь мир. Интриги, предательства, многочисленные похоти, а над этим всем — прекрасные в своей строгости идеи о Боге, империи и порядке. Можно ли быть безупречным снаружи, но гнить изнутри? Византия отвечала «Да». Юсупова всегда завораживал этот парадокс. Но он никогда по-настоящему не думал о том, что Византия пала, и никакая красота её не спасла.

***

      Площадь перед Мариинским дворцом походит на ад в миниатюре. Дым, развороченная брусчатка, горящие машины, осколки стекла... Переступив через гору мусора, Руневский входит в периметр временного командного пункта, расположенного в тени уцелевшего памятника. Несколько армейских автомобилей расположены полукругом, рации в них работают без передыху, создавая фон из шипения и скомканных голосов. Офицер связи сидит на заднем сиденье одной из машин, удерживая спутниковый телефон и координируя действия с Генеральным штабом и другими командными пунктами в городе. На капоте покоится карта Петербурга, чья-то рука аккуратно пометила районы взрывов и блокпосты.       В стороне, на разостланных брезентах, врачи оказывают первую помощь людям, чьи увечья не требуют серьёзного вмешательства, а вот большую часть тяжелораненых уже эвакуировали. Над площадью стоит гул, вмещающий в себе и крики, и стоны, и чёткие приказы, отдаваемые военными и спасателями.       В командном пункте народу гораздо меньше. Одежда у всех порвана и покрыта слоем копоти, грязи и крови, глаза слезятся от дыма. Все носятся между машинами, принимают доклады от подчинённых, раздают здания. На земле лежат снятые на время автоматы и ящики с патронами. Один из сержантов чистит затвор, не отрываясь от рации.       Несмотря на день, пространство вокруг освещается фарами и переносными лампами, так как дым уже полностью затянул всё небо. Воздух уплотнился, стал удушающе горячим и горьким. На Невском ситуация не лучше, хотя Руневский там ещё не был. Он лишь слышал серию взрывов, которая заставила содрогнуться весь город. Говорят, квартал рядом с Казанским собором превращён в руины.       Никто не ожидал такой прыти от караморовцев. Конечно, Россия давно уже живёт под лёгким прицелом террористической угрозы, но обычно враг был попроще. Образованная чернь, младшие офицеры, обиженные чинуши, студенты, учёные, в конце концов. Но сейчас уже даже неясно, кого можно называть караморовцем, а кого — нет. Если несколько часов назад весь центр стоял в пробках из-за протестной акции, то теперь это переросло в какое-то стихийное бедствие. Сотни и тысячи людей выходят на улицы, несмотря на ведённый комендантский час. И ведь никто их заранее не предупреждал! Караморовцами по большей части являются бывшие сидельцы и маргиналы, и они с лёгкостью обращают в свою веру простых людей. Один человек превращается в группу, состоящую из десяти вандалов, десять вандалов привлекают ещё две сотни. Многие из них понятия не имеют, кто такой Стенька и уж тем более Карамора! Они бунтуют за всё хорошее и против всего плохого, но сами при этом создают панику. Здравомыслящая часть населения баррикадируется в своих домах, а полиция уже сбилась с ног, запутавшись в тех вызовах, которые им поступают. Вот он, русский бунт, великий и беспощадный!       Появление Руневского заставляет всколыхнуться всех офицеров. Один из них, перескочив через гору автоматов, бросается к нему с донесением:       — Группа «Альфа» зачистила...       — Доложите по карте, — хрипло приказывает Александр, сбрасывая свою винтовку в общую кучу, — Мне нужно видеть точки.       Они подходят к капоту, собирая вокруг себя всех остальных. Саша раздаёт команды, слушает чужие, оценивает обстановку и механически кивает, когда кто-то озвучивает своё мнение.       — Прикажите «Альфе» эвакуировать раненых из-под завалов в южном крыле, — произносит он, мыслями витая в абсолютно противоположном направлении, — Всех, кто способен держать оружие, отправьте им на подмогу.       Офицер тут же повторяет приказ в рацию. Один из сержантов, состоящий в отделе Руневского в Дружине, понижает голос, обращаясь лично к нему:       — Наши только что проверили подвал во дворце.       — И что?       — На месте был найден труп неизвестного мужчины. А Юсупов сбежал вместе с Алабиным.       — Вероятно, они оба погибли под завалами или были убиты при попытке к бегству. Я, кажется, даже видел похожие лица среди трупов. Мой подробный рапорт будет только после стабилизации обстановки на моём участке, — ровным тоном проговаривает Александр, не отводя глаз от сержанта. Ложь из его уст звучит как неоспоримая истина.       Сержант верит. Медленно выдохнув, Саша достаёт портсигар из кармана и прикуривается от протянутой сослуживцем зажигалки. Дым тёплой волной проходится по горлу, придавая мыслям хоть какое-то подобие порядка.       «Мне срочно нужен свободный солдат для передачи координат. Связи нет ни в городе, ни за его пределами, значит, придётся действовать по старинке. Ещё и Соколов... Должен ли я кому-то об этом сообщить? Рубить с плеча точно нельзя. Я теперь почти государственный изменник. Помог сбежать преступнику, пропустил его через все блокпосты, скрыл этот факт от коллеги. Похоже, у расстрельной стены я буду стоять вместе с Соколовым и Юсуповым».       — Где сводка по восточному флангу? — властно спрашивает он, зажав сигарету в зубах, — Почему я до сих пор её не вижу?       — Одну секунду! — суетливо кивает сержант.       Он бросается к офицеру связи, но окрик из-за периметра заставляет и его, и всех остальных обернуться:       — Я к господину Руневскому! Да, к товарищу полковнику... Нет, я не военный, но это очень срочно!       Саша вытягивает шею, хотя голос узнаёт с первых секунд. Миша, перемазанный кровью и сажей, мечется у командного пункта. Его обычно равнодушное лицо выражает такую панику, что даже Руневский, привыкший к подобным эксцессам, слегка удивляется, ощущая на себе заинтересованные взгляды сослуживцев.       — Это же щенок Софии Володаровны. Тот самый мальчишка, который за ней... — начинает кто-то, но тут же замолкает, смешавшись под прицелом зелёных глаз.       Сбив столбик пепла с сигареты, Александр обходит машину и направляется прямиком к Мише. Тот сразу его замечает. Выглядит он так, будто самолично тушил пожар или держал дворцовый свод: всклокоченные волосы с опалёнными концами, порванная рубашка, следы копоти на ткани. Должно быть, он приехал в Петербург вчера вместе с Соней, а сегодня оказался брошен всеми на произвол судьбы.       Знает ли он, кто такой Стенька? Эта мысль заставляет Сашу слегка замедлить шаг. Он не рискует делать поспешных выводов, но и не бросается в омут доверия сразу с головой. Лучше начать с чего-нибудь банального.       — Добрый день, — он выходит за периметр, игнорируя запахи лазарета. Это давно уже выработалось у него в привычку. Зато Алина легко теряется, если оказывается поблизости от таких мест. Как хорошо, что сейчас она сидит дома под надёжным присмотром охраны, — Чем обязан?       — По какому праву Дружина позволяет себе так обращаться с Соней?       Не София Володаровна, не лейтенант. Просто Соня. Миша буквально исходится смесью первобытного ужаса, удивления и какой-то лихорадочной, совершенно ему несвойственной горячности. Как волчонок, вдруг обнаруживший, что его мать исчезла из логова.       — Вы разве не в курсе последних новостей?       — Ещё как в курсе! Юсупов нас предал, Соколов пропал, а Соню обвиняют в сговоре с террористами. Одно известие хлеще другого.       — Это вы ещё не добрались до сливок, — кинув беглый взгляд на сержанта, застывшего с картой в руках, Саша кивком указывает на угол за памятником, — Отойдём?       Как только все развешенные уши остаются за спиной, Руневский позволяет себе немного расслабиться. Глубоко затянувшись, он облокачивается на забор, который ограждает памятник.       — София Володаровна ни в чём не виновата, — внезапно произносит он.       — Я знаю! — огрызается Миша, — А ещё я знаю, что в вещах Алабина было найдено письмо, написанное якобы её рукой. Знаю, что к ней оправили Нечаевых, знаю про Юсупова, про то, что Лев Андреевич... Чёрт, я не понимаю, куда мне приткнуться, когда моя начальница в беде, а друг пропал без вести!       — Друг... — повторяет Саша почти с умилением, — Очень красивая формулировка, Михаил Владиславович.       — Обычная.       — Вовсе нет. Куда, по-вашему мнению, делся наш министр?       — Был похищен караморовцами. Больше некуда.       Александр прищуривается, пытаясь взглянуть на Мишу под новым углом. Но как он его не вертит, получается одна картина. Бывший солдат, рационалист, человек слова и чести. Никакого двойного дна.       Но ведь и в Соколове никто до последнего не видел подвоха! Вечно скучающий министр в мятой рубашке и маньяк, устроивший в Петербурге кровавую баню. Где хоть хоть какое-то сходство? Какова вероятность, что Миша с ним не заодно? Может, он так же играет на публику?       «Нет. Притворяться усталым чинушей несколько десятилетий — это не то же самое, что быть моралистом до мозга костей на протяжении всей своей сознательной жизни. А Миша именно такой и есть».       Соколов всегда и для всех был загадкой за семью печатями. Если кто-то захочет написать его биографию, то она будет начинаться с сороковых годов. До этого его просто не существовало. Раньше это не вызывало у Саши никаких вопросов. Вампиры ревностно относятся к своему прошлому, и далеко не все из них готовы делиться подробностями. Соня обитает в той версии мира, где не существует девятнадцатого века, Свечников притворяется, что Дружина создавалась без его участия, а сам Руневский как будто бы и помнит о том, что прежде он был солдатом наполеоновской армии. Это нормально. Нечего скрывать только таким, как Алина или Миша. Они ещё слишком молоды и, как бы странно это не звучало, искренни в своих порывах. Алина даже не стыдится того, что была анархисткой! Её спросят — она расскажет такие вещи, что волосы на голове дыбом встанут.       Но остальные всё-таки предпочитают держать свои скелеты в закрытом шкафу. Именно поэтому скрытность Соколова воспринималась всеми совершенно спокойно. Видимо, именно на этом-то они и прокололись.       Зато Мише это всё делает честь. Мальчик — открытая книга. Все знают, где он родился, как жил и служил, как учился и работал. У него почти нет истории за пределами вампирского общества. Значит, ему можно доверять.       Тем более, Александру всё равно больше не к кому пойти. Буквально полчаса назад он совершил действие, которое без труда можно приравнять к государственной измене. Он отпустил главного подозреваемого, снабдил его транспортом, пропустил через все блокпосты... И при этом всё он руководствовался сугубо личными мотивами. Его немедленно арестуют, если он посмеет о том заикнуться.       Остаётся только Миша. Они на одной стороне. Разница лишь в том, что Саша, в отличии от него, связан строгими обязательствами.       — Соколов и есть Стенька, — тихо произносит он, выкидывая окурок, который уже начал жечь пальцы. Он ждёт протеста, может, даже откровенных сомнений, но Миша вместо этого замирает без движения, уставившись на него так, будто он только что заявил, что солнце встаёт на севере, а заходит на востоке, — Я понимаю, как это для вас звучит. И это всё ещё не официальная версия. Но Юсупов уверен в...       — Юсупов?!       — Не орите, — шикает Руневский, — Я сейчас всё вам объясню. Но эта информация должна остаться строго между нами, понимаете? Я лично вас убью, если вы кому-то это расскажете.       Миша поводит плечом, огромным усилием воли отгоняя от себя нервозность.       — Говорите. Только по существу, если можно.       — Нужно, — соглашается Саша и выкладывает всё от и до.       Он описывает встречу с Юсуповым, признаётся в том, что не поверил, но отпустил, рассказывает про Соколова, про Соню, которая оказалась между молотом и наковальней, про её предполагаемое похищение, которое серьёзно его тревожит, и про меры, которые он готов принять:       — Признаться честно, я растерялся в моменте и не подумал уточнить у Юсупова, куда он едет. Но выяснить это будет не сложно. Я запрошу карту местности за городом и через блокпосты составлю его маршрут. Через несколько часов...       — Часов?! — снова вскрикивает Миша.       — Я не волшебник, — мрачно парирует Александр, — Мои возможности, к сожалению, не безграничны. Я не могу одновременно оборонять центр, спасать Софию Володаровну и ещё заниматься эвакуацией своей собственной семьи. А последнее, как вы понимаете, у меня в приоритете. Если понадобится... — медленный вдох. Он потихоньку чувствует, как его кодекс чести трещит по швам, — Я выберу их, Михаил Владиславович. И мне без разницы, сколько человек погибнет в процессе.       — Что вы предлагаете?       — Сделку. Мне нужно, чтобы вы доставили Свечникову координаты дома, где он сможет укрыться вместе с Варей и Марией Васильевной. Я предупрежу блокпосты.       — А ваша супруга?       Руневский сжимает челюсть с такой силой, что зубы у него чуть не трескают. Ему хочется самому броситься к Алине, наплевав на всех. Хочется рухнуть перед ней на колени, умоляя уехать, и увезти её силой, если она откажется. Но он знает, чем это чревато.       Они уже не раз через это проходили. Война? Она сбегает в грёбаный лес и сидит там до победного. Зима прошлого года? Она перестаёт с ним разговаривать и находит приют у Свечникова, оставаясь в России, вопреки всему. Саша догадывается, что и сейчас она скорее подерётся с ним, чем согласится бросить его и их город.       И, чёрт, у неё действительно будет на это право.       Потому что они все оплошались! И он, и София, и Юсупов, и вся остальная Дружина. Одна лишь Алина умудрилась никого не убить (почти), не казнить и не предать. Принуждать её к отъезду, когда её оценка ситуации может оказаться самой точной? Увольте! Руневский устал наступать на одни и те же грабли. Он и так ходит по лезвию ножа после смерти Виктора. Одна ошибка — и его испытательный срок тут же закончится. Терпение Алины имеет свои границы, и Саша подошёл к ним в плотную.       И впервые он сумел извлечь из этого всего по-настоящему важный урок. Она вольна сама за себя решать, как бы тяжело ему не было принимать итоги и последствия.       — Если Алина захочет, она уедет вместе со Свечниковым.       — А если нет?       — То блокпосты станут минимальной преградой между мной и её желанием увидеться. Скажите ей, что я в центре. Она сама меня найдёт, коль уж посчитает нужным.       — Скажу, — Миша соглашается, кажется, испытывая облегчения от присутствия чёткого плана. Руневскому и самому становится поспокойнее, когда он обрисовывает ситуацию вслух.       — Тогда я постараюсь отыскать Юсупова. Через него мы выйдем на Стеньку.       — София Володаровна точно у него?       — Князь настаивает на такой версии событий. А когда дело касается её, я склонен ему верить.       — И всё равно я считаю, что он предатель, — Миша хмурится, откидывая волосы со лба.       — Я тоже. И мне впервые на это наплевать.       — Почему?       — Потому что сначала мы должны поймать Стеньку. Вот тут дело действительно грязное. Вы, к слову, совсем не удивились, когда я сказал вам про Соколова.       — Очередная небылица от Юсупова, — Миша так просто отмахивается, что Александра на секунду охватывают сомнения, — Я верю в честность своих друзей, пока не будет доказано обратное. Соколов — мой министр и бывший товарищ по оружию. И в нём я уверен, как в себе самом.       Святая наивность. Руневский не переубеждает его. Наверное, для Миши это звучит точно так же, как для него самого звучали бы слова о предательстве Свечникова. Пусть лучше пока думает, что Соколова похитили. Тем более, доказательств-то у них и правда нет.       Саша достаёт из кармана листок с координатами. Миша принимает его, сурово поджимая губы. Его растерянность сменяется холодной решимостью. Он молча разворачивается и уходит, не оглядываясь на командный пункт. Руневский смотрит ему в след, чувствуя, как один камень падает с души, чтобы тут же смениться новым. Достав новую сигарету, он направляется к ждущим его офицерам.       — Предоставьте мне сейчас же сводку по восточному флангу, — говорит он, возвращая голосу командные нотки.       Ад в миниатюре требует его полного внимания. И у него есть на него немного времени.

***

      Страшно.       Не за себя, конечно. За людей, чьи крики звучат с первого этажа. За Сашу, растворившегося в дымке новой войны. За Варю, которая давно не верит, что родители просто работают. За Свечникова и Машу, полностью отрезанных от мира, в котором не осталось элементарной связи. За невыносимую, но такую дорогую Соню, оказавшуюся в опале.       И... Да, за себя Алине всё-таки тоже страшно.       Впервые, наверное. Не то чтобы она не боялась, когда её убили Петины люди или когда он сам нашпиговал её серебром, но в этом всём можно было отыскать хоть крупицу здравого смысла. А даже если нет, молодость прощает слабых и глупых.       Но ничего не оправдывает нерасторопность.       Алине не хватило несколько жалких часов, чтобы предупредить Дружину. Не хватило скорости на спидометре, банальной интуиции и доверия к вампирам и Министерству внутренних дел. Она конкретно облажалась. И вот теперь Мариинский дворец полыхает, а она сидит в Сашином кабинете, вход в который завалило, и смотрит, как Дмитрий Усачёв носится по помещению, то снимая, то надевая обратно свой бирюзовый шейный платок. Заказывали театр абсурда? Нет? Жалко, значит, ошиблись адресом. Но деваться некуда, получите и распишитесь.       Алина в ярости. Всё вышло совершенно не так, как она планировала! Более того, теперь она вообще не имеет никакого доступа к сцене! Связи нет, помощи нет, а из имеющихся ресурсов у неё только рисунки дочери на Сашином столе, гора его скучных документов и армейский пистолет без пуль. Ах да, ещё заместитель главы Дружины, который её ненавидит.       — Это какой-то бред, — хрипит Усачёв, ненадолго останавливаясь у окна, из которого виден живописно разрушенный Воскресенский проспект. И почему у Саши так по-дурацки расположен кабинет? Алине необходимо знать, что происходит на площади! — Скажите, что я сплю.       — Если вы спите, то мне, наверное, стоит спросить, что я делаю в вашем сне, — огрызается она. Дмитрий смеряет её раздражённым взглядом, возобновляя своё истеричное хождение по кругу, — Успокойтесь.       — Я не могу успокоиться, Алина Сергеевна. Спешу вам напомнить, что мы находимся в полыхающем здании.       — Взрыв был в южном крыле. Пожар потушат раньше, чем он успеет до нас дойти.       Он пропускает эти слова мимо ушей. Оно и к лучшему. Алина занимает место за столом, зарываясь руками в растрёпанные волосы. Мозг у неё кипит, как не кипел ещё никогда, руки трясутся, а тело сводит от невозможности выбраться из этой проклятой клетки.       День с самого начала не сулил ничего хорошего. Алина, разбуженная смазанным кошмаром, ощутимым лишь на физическом уровне, потянулась к мужу, надеясь спрятать душевные переживания за плотской радостью. Но её рука нащупала пустоту. Сон как рукой смело. Накинув халат на голое тело, она ринулась искать Сашу. Это уже давно стало инстинктом: если его нет рядом, значит, что-то стряслось.       К счастью, её параноидальные сигналы на тот момент оказались ложными. Саша обнаружился в Вариной комнате. Он спал в кресле с книгой в руках, на тумбочке горела лампа, оставшаяся с ночи, а сама Варя беззаботно дремала в своей постели, оберегаемая присутствием отца. Алина выдохнула с облегчением. Всё хорошо.       Было хорошо до десяти утра. Она сварила себе кофе, с томным удовольствием раскурила дорогую сигарету, выпила бокальчик крови. Потом пришла Маша, которая, судя по лицу, проревела без продыху целую ночь. Алинина попытка заговорить сразу же была пресечена. С утра у Старцевой никогда не бывает хорошего настроения. Они так и сидели в тишине, пока на кухню не ворвался Саша.       Он был уже в форме. Алина ничего не успела у него спросить. Он просто поцеловал её, проигнорировав Машу, сказал прочитать последние новости и умчался, бросив напоследок что-то о срочном вызове на службу.       И с этого момента всё пошло наперекосяк. Новости оказались более чем впечатляющими: взрыв на Невском, три взрыва в Москве и ещё несколько терактов в парочке городов. Маша наскоро оделась и бросилась докладывать обо всём Свечникову, а Алина сидела на пустой кухне, порабощённая паническим страхом. После этого известия посыпались на неё, как из рога изобилия: арест Юсупова, обвинения в адрес Сони, протестные акции в центре их сверкающей Северной Пальмиры, которая привыкла принимать на себя все удары судьбы. Алина едва успевала отвечать на звонки: все друзья, которые не могли связаться с Сашей, без перерыва трезвонили ей, все знакомые, уверенные, что она, как супруга начальника отдела внутренних расследований, посвящена во все детали, мучили её вопросами и своими страхами, заставляя сердце непроизвольно сжиматься. Ближе к обеду она перестала отвечать. Последний звонок, принятый Алиной ровно за десять минут до того, как военные заглушили связь, принадлежал следователю. Отпечатки на ноже, который она нашла, были обнаружены в базе. Георгий Михайлович без расшаркиваний назвал имя. Худшая из её теорий подтвердилась: Лев Соколов оказался Стенькой.       Была ли она удивлена? Пожалуй. Несмотря на догадки, Руневской хотелось верить в лучшее. Ни в каком из вариантов она не ставила на этого мужчину, который всегда казался ей человеком чести. Но факты наконец сошлись воедино, обнажив неприглядную суть.       Из её крошечных подозрений наконец проросло целое древо, но оно, увы, оказалось не плодоносящим. Впервые взяв в руки тот нож, Алина не рискнула ни с кем делиться своими смутными идеями: роль Кассандры, чьим пророчествам никто не верит, порядком ей поднадоела. Даже Саше она не сказала ни слова. Это был вопрос безопасности, а не доверия, вопрос гордости и желания доказать ему и всем остальным, что она тоже умеет играть в их подпольные интриги. Всё это обернулось против неё жесточайшим образом. Алина не успела никому позвонить! Блага цивилизации разбивались и до сих пор разбиваются о железобетонную стену тишины.       Руневская рванула в город, наплевав на всё и всех и гонимая одной-единственной целью: назвать имя Соколова до того, как случится нечто непоправимое. На тот момент многие дороги уже были оцеплены, но военные ещё не натыкали повсюду своих будок, поэтому она смогла въехать в Петербург. У неё даже не было времени особо удивляться происходящему на улицах, для шокированного онемения ей хватало собственных мыслей. Алина прибыла в Мариинский дворец после обеда, помчалась к Саше в кабинет и...       И разминулась с ним на грёбаные пять минут. В его кабинете она нашла лишь Усачёва, который судорожно перебирал бумаги, думая, как ему связаться с министерством. А потом грянул взрыв, и они оба оказались замурованы в этой клетке без права на слова.       Медленно выдохнув, Алина поджигает сигарету, спешно вынутую из помятой пачки, и выкуривает её добрую половину буквально за минуту. До неё долетают звуки выстрелов с первого этажа, редкие крики, треск обескураженного здания, но по-настоящему её трогает только бесплотная тень медленно накатывающего ужаса. Варя находится за городом со стариком и двадцатилетной девушкой с нулевым жизненным опытом, Соню вот-вот предадут мечу и огню, а Саша наверняка заперт в каком-нибудь штабе. Алина готова выть от бессильной ярости. Он даже не знает, что она в Петербурге! Они могут не рассчитывать на спасение, пока между ними высится гора проклятого мрамора и её собственное молчание. Ну почему, почему она сразу не сказала ему про Соколова?       «Я виновата в том, что сейчас происходит в городе. Хвати мне ума поделиться своими догадками с Сашей, всё бы уже закончилось. Мы бы разоблачали не только Стеньку, но и Юсупова».       Эта фамилия поднимает в ней новую волну гнева. Судорожно затянувшись, Алина откатывается от стола и выдвигает первый ящик. Ничего интересного. Дмитрий Иванович, вконец утомлённый своей беготнёй, вдруг предлагает:       — Давайте выпрыгнем из окна?       — Нет.       — Почему?       — Потому что вы идиот.       — А вы хамоватая мещанка.       — Спасибо, — отвлечённо отзывается она, не расщедрившись даже на сарказм. Её внимание привлекает небольшая коробка, — Но из окна мы всё равно прыгать не будем. Не хочу свалиться на голову какому-нибудь майору, а потом объяснять ему, почему у меня за несколько минут срослись все переломанные кости.       — Необходимость скрывать наш вампиризм — это меньшая из проблем.       — Учитывая, что именно из-за него караморовцы нас и ненавидят, — это единственная наша проблема.       Усачёв, вынужденный признать её правоту, неохотно занимает краешек дивана. Алина извлекает на свет неприметную коробку и внимательно осматривает её со всех сторон. Спустя несколько напряжённых секунд она спрашивает, с трудом преодолевая свою гордыню:       — Умеете пользоваться спутниковым телефоном?       — Да, — Дмитрий кидает в её сторону раздражённый взгляд, — Только в здании он бесполезен.       — А если открыть ваше любимое окно и высунуться наружу?       — Не знаю. Зависит от того, куда вы хотите позвонить.       Саше? Определённо нет. Алина подавляет в себе этот сентиментальный порыв. Она знает, что он, вопреки ситуации, находится в безопасности. Она бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось. Ей нельзя проявлять слабость, когда они остались без начальника, без Сони, которая могла бы его заменить, без Виктора, который паникует, но делает. Саша погружён в физическую войну, он обеспечивает безопасность на улицах города. Значит, она, как его жена, должна озаботиться внешней стороной вопроса. Рядом с ней — заместитель Соколова. Формально, он на всё уполномочен. И им необходимо разобраться с теми людьми, о которых наверняка ещё никто не успел подумать в пылу битвы.       — Требуется связаться с Фёдором Дмитриевичем.       — С солдатиком Николаши? — Усачёв вскидывает бровь, — Зачем?       — Я хочу убедиться, что Романова и его свиту эвакуировали.       — Он окружён охраной. Думаете, до вас никто не...       — Хочу убедиться, — с нажимом повторяет Алина, открывая коробку, — Мы, как члены Дружины, несём за него ответственность. Сейчас он остался без Нечаевых. Зная его нелюбовь к конвою, можно не сомневаться, что у них возникло множество трудностей. Давайте проверим.       — Я бы предпочёл позвонить Александру Константиновичу.       — Мы не люди, Дмитрий Иванович, чтобы молиться только о себе. На нас лежит иная ноша.       Усачёв кидает в её сторону недоумевающий взгляд. Кажется, подобное высказывание немного его удивляет. Ну конечно, в его представлении все женщины являются глупыми и трусливыми созданиями, которые беспокоятся исключительно о сохранности собственной шкуры. У Алины больше нет сил его в этом разубеждать. Ей просто хочется, чтобы это всё поскорее закончилось.       Она достаёт из ящика толстую телефонную книгу. Номер Фёдора Дмитриевича обнаруживается довольно-таки быстро. Проигнорировав нежелание Усачёва ввязываться в это всё, Алина встаёт из-за стола и швыряет ему книгу вместе с коробкой.       — Звоните.       Недовольно засопев, он подходит к окну и распахивает его с показательной небрежностью. В кабинет врывается душный майский ветер; звучат крики, верещат кареты скорой помощи и пожарные сирены. Алина проводит рукой по лицу, наблюдая за тем, как Усачёв проверяет исправность телефона.       — Ну? — нетерпеливо спрашивает она, заглядывая ему за плечо.       — Работает. Но вероятность того, что наш сигнал пробьётся, равна процентам двадцати, если не меньше.       — Не будьте таким пессимистом. Пробуйте.       Он пробует. Первый раз, второй, третий... Дмитрий зажимает телефоном между ухом и плечом и высовывается из окна, чтобы быть поближе к небу. Крылья его носа слегка трепещут, впитывая отвратительные уличные запахи. Напряжённую тишину разрывает целая серия выстрелов. Кажется, бойня перекинулась на второй этаж, — и чем больше времени проходит, тем отчётливее становятся звуки. Алина сглатывает, искренне надеясь, что это Сашина группа или кто-нибудь из Дружины.       — Твою ж мать, — бормочет Усачёв, встряхивая телефон, — То ли он в здании без окон, то ли географических препятствий слишком много. Вы знаете, где живёт Николаша?       — Знаю. Но я подписала бумагу о неразглашении.       — Превосходно. Ну хоть намекните, чтобы я понимал, с чем мы имеем дело.       Руневская отвечает далеко не сразу. Ей хорошо известно, что случается с теми, кто нарушает покой лица приоритетной важности. С другой же стороны, есть ли смысл этого боятся, если будущее может никогда не наступить? Она ненавидит Усачёва — этого кривоного, нелепо одетого мужика — всеми фибрами души, но они, к сожалению, находятся в одной лодке, которая, к тому же, постепенно идёт ко дну. Либо они потопят друг друга, либо спасут то немногое, что ещё имеет ценность. Альтернативами никто из них не располагает.       Алина в общих словах обрисовывает ему место, где находится дом Романова. Выслушав её, Дмитрий нахмуривается.       — Далеко?       — Нет, — он резким движением сдвигает очки на лоб, — Но между нами много ненужных возвышенностей. Даже если получится...       — Я могу попробовать?       — Прошу, — Усачёв уступает ей место у окна, и Алина, недолго думая, занимает широкий подоконник, перекидывая через него ноги, — Вы ни какому майору на голову не свалитесь?       — Хотите подтолкнуть?       — Соблазн велик.       Закатив глаза, она забирает у него телефон с уже набранным номером и принимается ждать.       Минуты тянутся бесконечно долго. Тишина в трубке кажется просто-напросто оглушительной. Алина с такой силой вжимает аппарат в ухо, что у неё всхрустывает хрящ. Ветер треплет её волосы, занося в кабинет новые порции запахов, а с каждым пропущенным гудком петля на её шее затягивается всё туже       — Никто не отвечает.       — Звоните ещё, — неожиданно твёрдо приказывает Усачёв, — У нас есть ещё несколько...       Его слова тонут в оглушительных звуках нового взрыва, чья ударная волна проходит даже ниже первого этажа. Подвал... Боги, там же Юсупов с Алабиным! Стараясь не зацикливаться на том, что Феликса, скорее всего, только что разорвало в щепки, Алина набирает номер негнущимися, внезапно предавшими её пальцами. Дмитрий шумно вздыхает за её спиной.       — Юсупов...       — Чёрт с ним, — механически отзывается она, снова и снова щёлкая ногтями по цифрам, — Мы все скоро отправимся следом.       Она уже мало верит в успех. Сброс. Новая попытка. Сброс, сброс, сброс... Господи, пожалуйста... Алина не печётся о сохранности Николаши и не любит тех, кто сдувает с него пылинки, но она всё равно не хочет бросать его на произвол судьбы. Это её моральный долг!       В трубке что-то щёлкает, и молчание вдруг сменяется помехами. Алина чуть не вываливается из окна, но Дмитрий успевает её придержать. Отпихнув от себя его потную руку, она зажимает ладонью второе ухо:       — Вы меня слышите? Фёдор Дмитриевич?       Помехи нарастают, но сквозь них, как сквозь толщу воды, пробивается изломанный голос:       — Кто... говорит? Связь...       — Алина Руневская!       — Руне...  Мариинский?       — Да!       От облегчения к горлу подкатывает ком. Медленно выдохнув, она полностью обращается вслух, стараясь не пропустить ни одного слова. Они не знакомы лично, но Фёдор наверняка неоднократно о ней слышал. В последние месяцы её имя звучит всё чаще.       — От чьего... лица... вы гово...       — От лица Священной Дружины.       — На каком...       — Я временно исполняю обязанности главы по приказу заместителя.       Усачёв шикает, но не возражает, удивляясь тому, как легко эта ложь слетела с её губ. Алина и сама от себя не ожидала.       — Где... Соко...       — Это не имеет значения. Что с Романовым? Его эвакуировали?       Тишина. Сжав зубы, Руневская вслепую находит мужской локоть и, ухватившись за него, чуточку сползает на подоконнике вниз, поддаваясь вперёд всем корпусом. Дмитрий вцепляется в её запястье второй рукой, не давая ей упасть. Она уверена, что он потом сдерёт кожу с пальцев, чтобы забыть об этом вынужденном касании.              — Где Романов? — повторяет Алина, чётко выговаривая каждую букву.       — Мы...       — Вас спрятали? Где вы сейчас находитесь?       — У него.       — Почему? У вас какие-то проблемы?       — Он... ал...       — Плохо слышу. Повторите ещё раз.       — Сбежал.       Алина округляет глаза. Усачёв, до которого долетают обрывки разговора, издаёт странный звук.       — Куда сбежал? — тупо переспрашивает она.       — Откуда я знаю? — впервые за всё время голос Фёдора Дмитриевича обретает чёткость, — Он и Светлана Цешковская исчезли без следа. Мы нигде не можем их найти.              Руневская напрягает память. Светлана... Видимо, кто-то из его свиты. Фамилия знакомая, но она никак не может вспомнить, знала ли она кого-то из этого рода.       — Их похитили?       — Нет.       — Уверены?       — Да, — на фоне что-то грохает. Алина различает мужицкую, чисто военную брань, а потом — детский голосок, тут же идущий помехами. На секунду всё исчезает, а после звуки возвращаются с удвоенной силой, — Охрана сообщила, что Цешковская забрала машину Николая из гаража. И после этого они вдвоём пропали со всех радаров.       Алина мысленно выругивается. Проклятие. Она не старается понять, может ли Цешковская быть связана с караморовцами. Всё равно она не знает эту женщину. Так смысл стрелять в молоко?       — В доме есть ещё люди?       — Прислуга, несколько официальных лиц и...       Следует долгая пауза. Руневская сначала списывает всё на проблемы со связью, но тишина, воцарившаяся на том конце провода, говорит скорее о неуверенности Фёдора, чем о других неурядицах.       — У нас есть дети, — наконец произносит он, — Сыновья Руслана и ещё одна девочка, перевозка которой может вызвать определённые трудности.              Алина хмурится. Это ещё что за новости? Какая у них может быть девочка? Раз Фёдор говорит о ней с таким пиететом, значит, это не просто ребёнок какой-нибудь кухарки.       — И почему вы всё ещё не спрятали их в безопасном месте?       — Потому что Руслан тоже пропал. А без него мы ничего не можем сделать. Это просто не в моей власти.       — Вы что, с ума там все посходили?       — Согласно протоколу по чрезвычайным ситуациям...       — К чёрту ваши протоколы! — рявкает она, заставляя Усачёва вздрогнуть и усилить хватку на её руке, — Немедленно эвакуируйте их всех.       — Алина...       — Сергеевна.       — Алина Сергеевна, — Фёдор делает глубокий вдох, — Я нахожусь в крайне незавидном положении. У меня на руках четыре несовершеннолетних ребёнка, несколько представителей знатных фамилий, пятнадцать человек обслуживающего персонала и целый штат охраны, которая находится под командованием Руслана. Вы понимаете, что со мной сделают, если я нарушу протокол?       — Вас убьют, если вы его не нарушите, — резко отчеканивает Руневская, — Немедленно эвакуируйте всех. Это приказ от Усачёва, понятно?       — Он с вами?       — Да.       — Передайте ему телефон.       — Не передам. Вы говорите со мной. И если жизни всех этих людей для вас хоть что-то значат, вы сделаете то, что я сказала.       — При всём уважении... — голос проседает, захлёбываясь в фоновом шуме.       — Дружина тоже не будет сидеть без дела, — тараторит она, — Мы с Усачёвым бросим самые лучшие силы на поиски Романова, а вы в это время спасёте людей. Устроит вас такой план?       — Под вашу ответственность, Руневская, — спустя добрые полминуты произносит Фёдор, — Я хочу видеть Николая жи...       Связь пропадает насовсем. Алина встряхивает телефон, но он остаётся ожидаемо глух. Устало выдохнув, она сползает с подоконника и, не глядя, всучает аппарат Усачёву, который оробел от её наглых речей.       — Позвоните кому-нибудь из своих людей. Пусть соберут поисковую группу.       Дмитрий молчит. Руневская ловит на себе его поражённый взгляд, но не придаёт этому особого значения. Разговор с Фёдором вытянул из неё все силы. Прокашлявшись, Усачёв забирает у неё телефон.       — Вы были... — он снимает очки, протирает их шейным платком и водружает обратно на нос. Пауза становится физически неловкой, — Я не думал, что вы так умеете. Очень смело с вашей стороны было поставить себя на место Соколова.       — Это необходимость, — буркает она, падая на диван, — Я ни на что не претендую.       — Было бы глупо на что-то претендовать, будучи женщиной, — впервые слово «женщина» не звучит из его уст как приговор. Скорее, он просто пытается вернуться к своему циничному, всех презирающему амплуа, — Я ещё свяжусь с теми отрядами, которые ищут Соколова.       — Это лишнее.       — Почему?       — Потому что он нас предал.       Его пальцы, снова потянувшиеся к очкам, замирают в воздухе, принимая нелепую форму. Надменное выражение на лице за секунду сменяется растерянностью. Кажется, он даже дышать перестаёт.       — Что? — хрипло выдыхает Усачёв.       — Соколов и есть Стенька, — говорить это вслух удивительно легко. Как будто гора с плеч, — Отпечатки на ноже, который я нашла на месте убийства Натальи, были обнаружены в базе. Всё это время Лев Андреевич водил нас всех за нос.       Дмитрий медленно опускается на подоконник.       — Этого не может быть, — он потирает лоб, — Это какая-то ошибка. Провокация Юсупова или...       — Да сдался вам этот Юсупов! — не выдержав, Алина вскакивает на ноги, — Он либо мёртв, либо будет убит в ближайшие сутки. А Соколов существует здесь и сейчас! Из-за него это всё происходит! Сами посудите, сколько всего Стенька успел сделать за последние полтора года. Разве кто-то, кроме представителя власти, смог бы такое провернуть?       Шестерёнки в его голове крутятся, сопоставляя факты. Отрицание, неверие, попытка найти достойное оправдание и — наконец — леденящее душу осознание. Положение Усачёва, его карьера, должность заместителя — всё построено на доверии к тому, кто оказался главным предателем. Это неслабо бьёт по его чёрно-белому восприятию. Он смотрит на Алину широко раскрытыми глазами, поражаясь про себя той сокрушительной уверенности, которая она излучает. А он ещё считал её дурой!       — Чёрт, — обессилено шепчет Дмитрий, на секунду прикрывая глаза. Открыв их, он натыкается на внимательный девичий взор, лишённый всякого сомнения, — Хорошо... Ладно.       — Что «ладно»?       — Я вам верю.       — Какая честь.       — Её удостаиваются немногие, — без тени улыбки признаётся он. Чуть помолчав, заключает, — Значит, Соколов сам найдётся, когда захочет. А вы, госпожа Руневская, временно примете на себя его обязанности. Пусть ваши уверения, предназначенные Фёдору Дмитриевичу, не будут голословными.       — Вы сами может возглавить Дружину, — замечает она.       — Могу. Более того, я, как его заместитель, обязан это сделать. Но мне, простите, с головой хватит одного министерства. Если к нему добавится ещё и Дружина, я точно совершу ошибку, за которую меня расстреляют. Пусть лучше этот Дамоклов меч висит над вашей головой.       — Вы очень милый.       — Стараюсь, — Усачёв сухо усмехается, — Ну так что, какой будет приказ?       — Звоните, — повторяет Алина, выпрямляя спину, — Пообрывайте им все провода. Романова стоит искать в доме Юсупова, потому что туда уехали Нечаевы, а они, как всем известно, его лучшие друзья. Соня должна быть там же. Пусть её заключат под стражу, но не как преступницу, а как одну из мишеней, на которую нацелился Стенька. Я хочу, чтобы ей была обеспечена безопасность до полного выяснения всех обстоятельств.       — Начинаете сразу с личных мотивов?       — Да, — легко признаётся она, — Я не верю в её причастность.       — Вы ошибаетесь, если думаете, что знаете её.       — Ваше подлизывание ей и Юсупову на протяжении нескольких месяцев тоже не делает вас экспертом. А для меня она...  — Алина делает глубокий вдох, — Выполняйте, Усачёв. Через полчаса, если не раньше, дворец будет взят штурмом Сашиными людьми. Я хочу успеть разобраться с мелочами до того, как мы перейдём к основному блюду.       Он всё ещё не в восторге от её присутствия, но все детали меркнут на фоне происходящих событий. Дмитрий вооружается тяжёлой книгой и телефоном, поудобнее обустраиваясь на жёстком подоконнике.       — Спутниковая связь капризнее некоторых барышень, поэтому давайте сосредоточимся только на лицах, непосредственно связанных с Дружиной. Нам нужен кто-нибудь с узловой станции или из резервного командного пункта. Думаю, подойдёт начальник смены в штабе гражданской обороны, полковник Зайцев. Слышали о таком?       — Он иногда ужинает у нас. Саша стоял с ним на границе во время...       — Славно, — равнодушно протягивает Усачёв, отыскивая нужный номер, — А теперь подарите мне пять минут тишины.       Алина стискивает зубы. Она подбирается к нему со спины, борясь с искушением немножечко его подтолкнуть. Дмитрий стремительно набирает номер, скользя пальцами по стёршимся цифрам. Спустя три попытки в трубке раздаётся шипение:       — На связи майор Семёнов!       — С вами говорит Дмитрий Усачёв, заместитель Министра внутренних дел.  Сейчас же соедините меня с Зайцевым. Код подтверждения...       Пауза. Щелчок. Командный голос то со стороны майора, то со стороны Дмитрия, который наконец-таки решил взять себя в руки и доказать всем, что свою должность он получил не за цветастые шейные платки. Алина внимательно вслушивается в каждое слово. По прошествии двух минут в трубке раздаётся хриплый голос Зайцева, долетающий даже до неё:       — Усачёв? Где вы, чёрт возьми?! Вас все ищут!       — Я в Мариинском дворце. Но это позже, полковник, я звоню вам, чтобы передать секретное распоряжение от Алины Руневской, временно замещающей главу Дружины. Во-первых, все доступные силы вы обязаны немедленно бросить на поиски Николая Романова и Светланы Цешковской. Начните с особняка Юсупова... Мне наплевать, что вам сейчас не до Дружины. Скажите своим людям, что лицо приоритетной важности пропало. Если оно не будет найдено в течении часа, я добьюсь увольнения всех, до кого смогу добраться. В том же доме должна находиться лейтенант София Ларина. Обеспечьте барышне максимальную безопасность и конвоируйте её на Исаакиевскую площадь в руки лично мне или кому-нибудь из Руневских. Во-вторых...       Приказ летит вслед за приказом. Алина слышит, как Зайцев пытается возражать на счёт Сони, но Дмитрий быстренько его затыкает:       — Лейтенант находится под защитой нового начальства в лице меня и Алины Сергеевны. Все приказы Соколова аннулируются, протоколы отправляются в топку. Лев Соколов является Стенькой. Он немедленно будет объявлен в розыск. Повторяю, Лев Соколов является...       — Боже правый... Я вас понял. Я сейчас же этим займусь.       Отключившись, Усачёв позволяет себе короткий вздох. Спустя несколько секунд он бросается на амбразуру с удвоенным рвением. Три звонка в министерство — военные контролируют блокпосты, но основная сила в руках политиков, звонок личному охраннику Соколова — ожидаемая тишина, ещё один звонок Фёдору — смесь помех и уже искреннего мата от обоих мужчин. Алина лихорадочно листает вручённую ей книгу, надиктовывая номера. Несколько раз Дмитрий передаёт ей телефон, требуя подтвердить тот или иной приказ:       — Я возглавляю Священную Дружину по личному распоряжению заместителя. Лев Соколов нас предал... Да, я в себе. Немедленно выполнять!       — Мы буквально слепили двоевластие из воздуха. Нас ждёт трибунал за самоуправство, — сообщает Дмитрий в перерыве между звонками.       — Ничего, — отмахивается Алина, умудряясь одновременно и подкуриваться, и номер набирать, и метаться глазами по строкам, — Возможно, мы умрём гораздо раньше.       — Не храбритесь почём зря, Руневская. Вы — гражданское лицо.       — А вы — заместитель предателя, — холодно отвечает она, выдыхая облако горького дыма в его сторону, — Ваша карьера уже мертва.       Дмитрий поджимает губы, принимая телефон из её рук.       Спустя добрые полчаса им удаётся не только организовать несколько поисковых групп, но и выпотрошить душу всем блокпостам. Министерство, где каждый пытается перетянуть одеяло на себя, доставляет больше всего хлопот, так что Усачёву то и дело приходится повышать голос. Уже ни на что не обращая внимание, он затягивается из рук Алины и сдирает с шеи платок. Во всех структурах царит возбуждение, граничащее с истерией, а они вдвоём только подливают масла в огонь, превышая все полномочия и игнорируя правила. В кабинете уже откровенно воняет гарью, выстрелы то приближаются, то отдаляются, наслаиваясь на звуки, идущие с улицы. Алина слышит крики, но никак не может понять, с какой стороны они идут.       — Зовите на помощь, — коротко приказывает Дмитрий, набирая последний из номеров, принадлежащий одному из его личных помощников. Заприметив её высоко изогнутую бровь, добавляет сквозь зубы, — Если вас, конечно, не затруднит.       Алина замирает, оценивая обстановку. Обычный крик о помощи тут явно не поможет, нужно что-то посерьёзнее, чтобы звук можно было отделить от прочего мусорного шума.       Она хватает со стола тяжёлую бронзовую статуэтку, привезённую Свечниковым из Америки лет двадцать назад, и подбегает к заваленному проходу. Её взгляд отыскивает узкую щель под потолком, ведущую в коридор.       — Что вы...       Руневская размахивается, швыряя статуэтку в бетонную перемычку над остатками дверного проёма. Глухой резонирующий удар на секунду заглушает собой все остальные звуки, разносясь по старинным чугунным трубам, представляющим собой настоящие вены внутри стен. Не давая эху затихнуть, Алина быстро отыскивает пистолет без пуль, брошенный Сашей на произвол судьбы, вскарабкивается на один из обломков, примыкающий к стене, и со всей дури ударяет рукоятью по твёрдой поверхности, отсчитывая про себя ритм. Три быстрых стука — пауза. Три медленных стука — пауза. Три быстрых... И снова, и снова...       — Азбука Морзе? — Дмитрий на секунду отрывается от телефона.       — Да, — отвечает Руневская, не прекращая долбить по стене с яростью отбойного молотка, — Караморовцы примут это за звуки разрушения, зато Сашины люди без проблем считают сигнал.       Проглотив похвалу, Усачёв возвращается к телефону. Алина налегает на пистолет с удвоенной силой, сдирая о стены все костяшки. Вскоре рука немеет, но она и не думает останавливаться, вбивая в каменную кладку отчаянный призыв. Ну же... Где-то на периферии сознания маячит Усачёв, пытающийся до кого-то докричаться сквозь помехи.       Внезапно с другой стороны завала раздаётся чёткий ответный стук. Алина задерживает дыхание, а Дмитрий резко разворачивается, чуть не сдирая отодвинутую занавеску ногой. Они переглядываются, не скрывая надежды во взглядах.       Слышатся приглушённые голоса и лязг железа по бетону. Кто-то принимается ворочать крупные обломки стены, сдержанно ругаясь сквозь зубы. Кабинет внезапно сужается до размеров гроба.       — Отойдите от прохода! — рявкает человек из-за стены. Алина послушно отступает назад.       Раздаётся оглушительный грохот. Часть завала рухает внутрь, открывая небольшой просвет размером с собачью голову. Руневская различает в образовавшемся углубление нескольких мужских фигур в касках и с автоматами на перевес. Группа зачистки!       Старший из них показывает своё лицо и погоны сержанта. Его взгляд моментально выцепляет Алину, прижавшуюся к стене.       — Руневская?       — Я! — резво подтверждает она. Ещё никогда в жизни она так не радовалась Сашиным подчинённым. Она делает шаг в сторону, показывая Усачёва, старающегося придать себе вид если не начальственный, то хотя бы достойный, — Со мной замминистра.       — Вас понял, — мужчина убирает голову, отдавая короткий приказ, — Уберите это с дороги. У нас член министерства и супруга полковника Руневского. Чтобы ни царапины!       Алина с Дмитрием молча наблюдают за слаженной работой крепко сбитых мужчин, покрытых слоем сажи и крови. Когда основная часть камней оказывается отброшена в сторону, молодой рядовой с порванной щекой протягивает Алине руку, помогая ей перебраться через остаточную груду по пояс высотой.       — Вы не ранены?       — Всё в порядке, — машинально отвечает она, не вдаваясь в подробности. Здесь все люди, поэтому комментарии о регенерации и выносливом теле кажутся ей излишними.       — Я тоже не ранен, — язвительно сообщает Усачёв, окончательно возвращаясь к роли надменного чиновника, — Спасибо, что спросили.       Кряхтя, он переваливается через обломки, и Руневская на автомате подхватывает его под руку. Тут же отстраняется.       «Кривоногий жандарм, — напоминает она себе, — Дружок этого покойного ублюдка Аракчеева».       За спиной сержанта маячит целая группа бойцов, обеспечивающих защиту периметра. Воздух вокруг стоит густой и тяжёлый, но по сравнению с кабинетной пылью он кажется Алине поистине райским. Она из вежливости делает несколько глотков из протянутой ей бутылки, а потом, не глядя, впихивает её Дмитрию в руки.       — Где мой муж?       — Координирует штурм с ближайшего КП. Он не предупреждал, что вы здесь.       — Он не в курсе. Отведите меня к нему.       Сержант кивает, жестом зовя их за собой. Бешено озираясь по сторонам, Дмитрий ступает за Алиной след в след. Она кажется ему меньшей из зол.       Их быстро и профессионально выводят по задымлённой лестнице на первый этаж. Руневская старается не смотреть на трупы, но взгляд нет-нет, да соскальзывает на раскиданные по углам тела. Сколько же их... Вот Новосильцев, застреленный из чьего-то пистолета, вот девушка, с которой она пила кофе в обеденные часы, вот охранник, у которого она вчера стрельнула сигарету... Алина шумно сглатывает.       «Это моя вина, — адреналин смывается тревожной волной, — Я не успела их предупредить — и теперь они все мертвы. Сука, ненавижу это всё».       — Мне их тоже жаль, — вдруг шепчет Усачёв, нервно поправляя очки, — Давайте надеяться, что хотя бы мы выберемся отсюда живыми.       Она ничего не отвечает. Их ведут мимо спасательных групп, мимо солдат, мимо мёртвых и едва живых, гнущихся на носилках, а она думает о Варе, заключённой в клетку умиротворяющего неведения. Вот какой мир унаследует её единственная дочь.       Алину и Дмитрия выводят на площадь через боковой выход. Здесь картина ещё печальнее, но она уже не обращает на это никакого внимания. Наплевав на сержанта, осматривающего местность, она срывается на бег. Усачёв тяжело вздыхает:       — Спасибо, господа. Дальше мы сами.       Алина мчится прямиком к памятнику, окружённому военными машинами. Люди шарахаются от неё во все стороны, пугаясь её безумного вида: всклокоченные волосы, горящие глаза, алые щёки. Обогнув группу медиков, Руневская подступает к командному пункту, проскакивает мимо двух мужчин в форме, которые от удивления даже забывают её остановить, и влетает в запрещённый периметр, водя глазами по воздуху.       — Какого хрена?! — взвизгивает светловолосый капитан, — Вам сюда нельзя!       Он делает шаг по направлению к ней и тут же застывает, обескураженный отсутствием реакции. Алина вытягивается на носках, чтобы отыскать среди мужчин того единственного, кто её волнует.       Саша находится у самой дальней из машин. Он что-то втолковывает стоящему рядом сержанту, злобно тыкая пальцем в карту, разложенную на капоте. Судя по всему, разговор ведётся на повышенных тонах. Они даже не обращают внимания на людей вокруг. Алину это тоже не слишком заботит. Оттолкнув от себя капитана, она бросается прямиком к мужу. Заслышав топот, Саша оборачивается, но прежде, чем он успевает удивиться, она уже налетает на него с объятиями.       — Живой!       Его тело напрягается от неожиданности. Судорожно выдохнув, он машинально впивается пальцами в её талию, то ли удерживая на месте, то ли стараясь притянуть поближе к себе. От него пахнет дымом, кровью и сигаретами. Знакомый, самый лучший на свете аромат, ради которого Алина готова на всё.       — Ты как здесь очутилась? — он пытается заглянуть ей в лицо, но она лишь крепче обвивает руками его шею, не давая отстраниться.       — Я всё знаю, — сбивчиво шепчет она, — Знала ещё два дня назад, когда мы нашли труп Натальи. Я отдала нож следователю... Там были отпечатки, и я... Мы не успели... Соколов нас предал, Сашенька.       По тому, как сжимаются его мышцы, она понимает: он уже в курсе. Неважно, кто ему рассказал. Главное, что они в одной лодке.       — Юсупов...       — Подите вы все к чёрту со своим Юсуповым! — в сердцах выплёвывает Алина, наконец выпуская его из объятий, — У меня есть новости получше. Усачёв со мной. Мы связались с Фёдором Дмитриевичем, и он рассказал нам, что Романов сбежал с какой-то Цешковской. Дети Нечаевых в его доме, и мы отдали приказ об их немедленной эвакуации. А Соня... Меня убьют за то, что я сделала. Мы с Усачёвым... Я... От имени Дружины... — окончательно запыхавшись, она проводит рукой по лицу, — Я, кажется, случайно стала главой Дружины на этот день.       Его глаза округляются. Подбежавший капитан, готовый взорваться от гнева из-за самоуправства незнакомой женщины, замирает в нерешительности, когда Саша загораживает ему путь рукой.       — Руневский...       — Это моя жена. Всё порядке.       — Но ей запрещено...       — Я сказал: всё в порядке!       Вспыхнув, капитан отступает назад. Саша берёт Алину за руку и отводит её немного в сторону.       — Случайно стала главой Дружины? — переспрашивает он, недоумённо моргнув, — Это как?       — Так получилось! Усачёв отдал приоритет министерству, и я решила, что могу... — она запинается, — Я понимаю, что мне башку за это оторвут, когда всё закончится. Но я не могла бросить Соню и остальных. Я подумала, что...       Окончание её фразы тонет в неглубоком, но чувственном поцелуе. Выдохнув, она невольно размыкает губы, цепляясь ногтями за мужские плечи с оторванными погонами. Она чувствует, как Сашу распирает от смеси нежности и гордости, и пусть вслух это не произносится, она знает, что он бросит весь командный пункт, если она так пожелает. Напряжение сегодняшнего дня выстреливает в ней тугой пружиной, уставшее тело инстинктивно размягчается, а по спине пробегает стая мурашек.       — Какая же ты у меня крамольница, — хрипло шепчет Саша, опаляя её щёку живительным теплом, — Всегда знал, что ты умнее всех этих идиотов вместе взятых.       — Справедливости ради, без Усачёва я бы пропала, — с нарочитой скромностью произносит Алина, подставляя уголок губ под очередной мягкий поцелуй, — Я не знаю, как так вообще вышло.       — Бог снизошёл до честных выборов, — поймав на себе взгляд насупившегося капитана, Руневский с неохотой отстраняется. Он наконец замечает Усачёва, зажатого между двумя офицерами на входе в периметр. Замминистра стоит, приняв самую горделивую позу из всех возможных. Мир определённо сошёл с ума. При каких ещё обстоятельствах Дмитрий добровольно отдал бы бразды правления в руки женщины, да ещё и ринулся бы за ней через затянутую смогом площадь? — Усачёв теперь тебя сторожит?       — Сдался мне этот пижон, — Алина отмахивается, — Лучше расскажи, что у вас происходит.       — Если вкратце, я обеспечил безопасное убежище для нашей семьи, переговорил с Мишей и... — Саша делает паузу. Немного помолчав, медленно произносит, словно бы не веря самому себе, — Я под угрозой трибунала, любимая. Я помог сбежать Юсупову.       — Юсупову?!       — Тише, — шикает он, — Я потом всё объясню.       — Нет, давай сейчас. Я хочу знать, что заставило тебя... Господи, Саша! — Алину чуть не разрывает на части от возмущения, — Сколько можно ему верить?       — Я не верю. Решение было принято мной из личных соображений. Именно Феликс предоставил координаты для укрытия Вари. У меня не было выбора.       Рехнуться можно! Алина проглатывает протест, понимая, что Саша прав: сейчас не время для таких разговоров. Главное, что её близкие в надёжном месте.       — Ладно, — буркает она, — Но мы это потом обсудим.       — Как и то, что ты скрыла от меня личность Стеньки, — он прищуривается, точно большой сибирский кот, — И я хочу знать, как ты вообще оказалась в городе.       — Узнаешь, — обещает Алина, — А сейчас... — она кидает неожиданно серьёзный взгляд на Мариинский дворец, — Нам нужно работать. Поможешь?       — Всё, что угодно, — подтверждает Саша, — Какой у тебя план?       — Усачёва пусть развлекается с министерством, а мне самой нужен кто-нибудь из твоего отдела. Я хочу, чтобы он собрал оставшуюся часть Дружины. Много наших выжило?       — Достаточно для активных действий.       — Вот и славно, — Алина удовлетворённо кивает, — Я всех беру на себя. Обеспечь нам свободный участок на площади и выдели для нас охрану из военных. Сколько у тебя вампиров?       — Пятеро. Но они не из Дружины.       — Я всё равно их забираю. Также мне нужны спутниковые телефоны. Чем больше, тем лучше.       — Будет сделано, — впервые за всё время разговора на его лице появляется намёк на улыбку, — Тебе к лицу власть, ты знала?       — Чувствуя себя глупо, — признаётся она, слегка смутившись.       — Напрасно. Я помогу, если возникнут трудности.       Где-то в районе Невского грохает слабый взрыв. Саша потирает висок, но Алина успевает заметить, что его рука машинально дёргается в её сторону, чтобы защитить в случае опасности. На душе теплеет. Чтобы не произошло, их бесконечное «Мы» всё ещё здесь. И не так уж и важно, что сложнее этого с ними ничего и никогда не случалось.       — Посиди пока, — просит он, — Я сейчас организую вам отдельный участок.       — Хорошо.       Алина провожает его неизбывно ласковым взглядом. Саша знает: она не хотела в действительности становиться главой. Но раз уж ей на время достался этот пост, она сделает всё, чтобы оправдать его доверие. Их дочь унаследует не только пепел.       А Алина докажет всем, что её стоит недооценивать в последнюю очередь.

***

      После обеда небо окончательно затягивает низкими свинцовыми тучами, до краёв налитыми влагой. Полчаса пути — и вот по земле уже хлещет немилосердный дождь, из-за которого Светлане Цешковской приходится ехать почти вслепую. Она выглядит как женщина, выбравшаяся на прогулку: платье модного дома из мягкой бежевой ткани, перчатки без заломов и пятен, тяжёлое колье, которое матушка Николая подарила ей на последнее день рождение. Всё в ней кричит о состоянии, нажитом её предками за века, и о сдержанной элегантности. Но маски хрупки, а манеры негодны, когда речь заходит о помощи мужчине, который, по всеобщим пророчествам, однажды станет её мужем.       Николай молчит, методично уничтожая содержимое своего портсигара. Его лицо не выражает совершенно никаких эмоций, но по тому, как бешено бьётся жилка на его виске, Светлана понимает, что внутри он весь кипит. В салоне пахнет дорогим табаком и смесью их купленных ароматов.       — Тебе не стоит так волноваться, — негромко произносит она, объезжая лужу, — Всё под контролем.       Её всегда подобострастный голос сейчас режет ему слух. Николай ловит на себе её взгляд и тут же сжимается от той смеси преданности и удушающей влюблённости, которая ютится в глубине её глянцевых зрачков. Из всего сонма его поклонниц Светлана кажется ему самой стабильной и милой, но это не отменяет той неловкости, которую ему приходится испытывать от осознания того, что он не способен оправдать ни её, ни материнские надежды.       Николай Романов едет спасать своего тайного любовника — трагедия в трёх актах, бездарные актёры и дешёвый драматизм. Он сбежал из-под носа многочисленной охраны и матери, угнал свою же машину и посадил за руль женщину, которая навязывалась ему в попутчицы. Подростковый бунт в своё время обошёл его стороной. Может, именно поэтому Цешковская вычислила его с такой лёгкостью. Да-с, беда... Он не смог отказать, потому что помощь ему действительно не помешает.       — Я не вижу никакого контроля, — Николай отворачивается к окну, — Полгорода в руинах, а мой... мои лучшие офицеры пропали без вести при выполнении самой простого на свете приказа.       — Ты недооцениваешь Нечаевых. Руслан Вадимович не просто так был назначен генерал-майором, а Дарья Владимировна получила погоны капитана не за красивые глаза. Наверняка они задержались из-за проблем со связью.       — Руслан бы нашёл способ связаться со мной. Он всегда находил. Значит, их с Дашей скорее всего уже нет в живых.       — Ай, замолчи! — неожиданно резко произносит Светлана. Тут же добавляет, вспоминая, с кем она разговаривает, — Извини. Я просто очень нервничаю.       «Я, чёрт возьми, тоже».       Он послал своего любовника и его супругу — женщину, которая всегда была для Романова сестрой не по крови, а по существу, — на верную смерть. Больше он не видит никаких поводов для задержки. Господи... В порядке ли Софи? Николай нервничает из-за неё с тех пор, как ему сообщили, что Юсупов арестован. Он не верит в её причастность.       Не хочет верить.       Сука, он знал, что так будет! Он был яро убеждён в том, что она подставит их всех своими любовными похождениями, и, как обычно, оказался прав. Его разрывает на части от множества не самых приятных чувств. Он ненавидит грёбаного Юсупова, который опять всё испортил, и систему, допустившую это. Но больше всего Николай презирает себя. Это он развязал князю руку. Он поддался его манипуляциям и обрёк бедную Софи на трибунал! Слово — не воробей. Романов обещал ей смерть, если она ошибётся. И вот этот момент настал.       «Не хочу, — бьётся отчаянная мысль в мозгу, — Не хочу, чтобы она умирала».       На каждое «Не хочу» есть тысяча «Могу». Потому что Николай Романов — лидер, потому что он дал клятву небесам, потому что именно этого все от него и ждут. Его душит жалость, но он уже давно не имеет на неё никаких прав. Соня всё испортила. Она, будучи офицером и членом Негласного комитета, проморгала предательство, которое совершилось у неё буквально перед носом. О каком доверии можно говорить после такого? Неважен её вклад, важно то, что Николаю придётся отвечать за её ошибку перед всем высшим светом. Он дал ей власть, оружие, свою слепую веру, — и она, недолго думая, вручила это в руки тому, кто готов разнести в клочья тот мир, который они построили с таким трудом.       Николай сожалеет. Боже, как он сожалеет! Он не сумел защитить своего солдата. Вместо того, чтобы помочь Софи вырваться из токсичной среды, он подкидывал ей новые задания и новые поводы для самоуничтожения. Романов понимает, что это не его зона ответственности, но чувство вины от этого становится только глубже. Теперь её ждёт трибунал. И именно он подпишет ей приговор. Система, которую они вместе выстраивали на протяжении целых десятилетий, поглотит её целиком. Она будет сожрана своим собственным детищем!       Мысль об этом заставляет его содрогнуться. Он приоткрывает окно, и очередной окурок исчезает за пеленой дождя, унося вместе с собой остатки едкого дыма. Цешковская покрепче стискивает руль.       — Ты меня осуждаешь, да? — внезапно спрашивает Романов.       — За что?              — За то, что я всех бросил.       — Я не в праве критиковать тебя, — её ответ оказывается до уныния идеальным, — Ты — мой государь, и я одобряю все твои решения.       Проклятая механическая кукла. «Да», «Хорошо», «Я поняла», — и ни слова против. От Руслана и Даши такого в жизни не дождёшься.  Никто так яро его не бранит, как эти двое. Малейший его просчёт всегда выносится Русланом на жестокий суд. Стоит Николаю проигнорировать охрану, сказать глупость или даже ошибиться в банальном документе, как Нечаев тыкает его в это носом. Его не волнует статус, перед которым все трепещут. В его мире существует «Романов», которого надо охранять, и «Коля», которого надо любить. А Даша — их самый главный цензор.       Николай знает, что так быть не должно. Он спит с мужем своей подруги с её молчаливого согласия, и нянчит их детей, как своих собственных. Все Молчановы, Исаевы и Цешковские подняли бы его на вилах, если бы узнали. Психологическая мутация, отклонение, болезнь... Вот, что они скажут.       И никто из них никогда не узнает, что Руслан — его единственная уступка собственной природе. До него не было никого, — и никого не будет после. Только унизительная петля навязанного матерью брака. Романов знает, что это его уничтожит. Он, в отличии от любвеобильного Руслана, абсолютно не восприимчив к женщинам. Подруги, родственницы, может, даже музы, но ни в коем случае не партнёрши. Это как налить кружку молока человеку с аллергией на лактозу.       Именно поэтому он сбежал. Николай ужасно переживает за матушку с сестрой, но он надеется, что Федя сможет их защитить. А на всех остальных ему наплевать.       Ему осточертела роль хорошего мальчика. Да, он безответственный эгоист. Да, его поступок сравним по глупости с поступком Софи. Но впервые в жизни Романов принял своё собственное, никем не навязанное решение. И он ответит за него, когда придёт время.       —  Далеко ещё?       Цешковская заглядывает в карту, разложенную на приборной панели.       — Километра два.       За окнами уже вовсю бушует шторм. Большие барашки венчают зубцы серо-зелёных волн, и ветер гонит их поближе к берегу, чтобы орошить камни холодной водой. Редкие коттеджи сменяются постройками посолиднее, а те вскоре уступают место сплошным кустарникам и одиноким деревьям. Кто бы мог подумать, что Юсупов так ценит уединение.       Николай проверяет пистолет, прихваченный с собой из дома. Его навыки стрельбы оставляют желать лучшего, несмотря на частные уроки в юности и тренировки с Русланом, но это всяко понадёжнее пустых рук. С ним женщина, за которую он несёт ответственность. Неизвестно, какой приём им окажут.       Через десять минут на горизонте появляются очертания роскошного особняка, с одной стороны обнесённого высоким кованым забором, а с другой — окружённого заливом. Светлана прищуривается.       — Охраны нет, — она вытягивает шею, — Ворота нараспашку.       — И о чём это говорит, милая барышня? — Николай придаёт голосу обычную вежливую интонацию.       — Не знаю. Но я вижу машину Нечаевых.       — Припаркуйся рядом.       Цешковская сбавляет скорость. Когда автомобиль наконец останавливается, Романов, не глядя под ноги, выпрыгивает на улицу. Дождь обрушивается на него холодным потоком, а бешеный ветер моментально проникает под одежду. Поёживаясь от смены температуры, Светлана ступает на дорожку аккуратной туфелькой. Николай машинально сбрасывает с плеч пиджак и протягивает его ей.       — Благо...       Он уже не слушает. Вцепившись в пистолет, Романов несётся к дому, не обращая внимания на лужи и образовавшуюся грязь, так выбивающуюся из его обычного стерильного мирка. Он буквально взлетает по ступеням. Рука, занесённая для удара, замирает в воздухе, — дверь оказывается открыта. Николай толкает её ладонью и делает решительный шаг вперёд. Подоспевшая Светлана, укутанная в его пиджак, движется следом.       Ничего и никого. Ни суетливой прислуги, ни суровой охраны, ни хозяйки.       — Здесь кто-нибудь...       — Пожалуйста, тише, — шепчет Цешковская, ухватившись за его локоть, — Не нужно привлекать внимание.       — Прости.       Не дом, а музей. Даже Николай, всю жизнь кушающий икру с золотой ложки, оказывается шокирован. Его состоянием всегда принадлежала больше фамилии, чем ему. Здесь же чувствуется хозяйская рука. Не просто богатство, а вкус человека, видавшего за свою жизнь серьёзные виды. Будь обстоятельствами иными, Романов бы непременно увлёкся.       Светлана тащится за ним, как приклеенная. Они бредут вдвоём по пустому коридору, — и чем дальше, тем отчётливее становится запах крови. Тишина кажется поистине мёртвой, и не звучит из комнат ни крика, ни смешка. В глотке пересыхает, и Николай вдруг осознаёт, куда именно он приехал. В дом к двум главным подозреваемым — к мужчине, который был арестован несколько часов назад по подозрению в террористическом сговоре, и к женщине, которая проходит по статье о госизмене. Самая популярная пара в городе теперь является ещё и самой опасной по совместительству. А Романов, с детства привыкший к слугам, родственникам и защитникам, притащился сюда без охраны в компании своей предполагаемой невесты. Но его учили не бояться и быть мужчиной при любых обстоятельствах, так что Николай намерен вернуть Цешковскую её семье в целости и сохранности. Ничего личного и даже человеческого, для него это просто вопрос чести.       Он идёт на запах, как заколдованный. Женские пальцы терзают его плечо сквозь тонкую ткань рубашки, но он молчит. Светлана чуть замедляет шаг, указывая пальцем на одну из комнат. Николай кивает и, выставив перед собой пистолет, распахивает дверь мощным пинком.       Тяжёлый запах вампирской крови ударяет в нос. Сначала в глаза бросаются длинные ряды книжных шкафов, а потом — тело, раскинутое на ковре. Внутри всё застывает.       Он никогда не видел мёртвых.       Светлана не издаёт ни звука. Даже выражение лица у неё не меняется. Её хладнокровная реакция заставляет Романова медленно выдохнуть через нос и взять себя в руки. Пошёл на войну — не удивляйся трупам.       — Видимо, кто-то из прислуги, — тихо произносит она, переступая через порог, — Не бойся.       — Я не боюсь, — получается не просто уверенно, а даже бездушно. Новинки новинками, а умение держать лицо у него врождённое, — Кто его убил?       Цешковская изящным движением избавляется от белоснежных перчаток. Придерживая юбку, она опускается на колени и переворачивает немолодого мужчину на спину, открывая взору продырявленный лоб и шею, обожжённую почти до кости. К горлу невольно подступает тошнота. Пахнет именно вампирской кровью, а такой Николай почти никогда не нюхал. Он и людей-то пробовал исключительно из графина! Доноры, группа крови по личным предпочтениям, обработка... Никакого насилия.       — Люди, — полупрезрительно сообщает Светлана. Крылья её носа трепещут, — Не удивлюсь, если этого старика застрелили из Вальтера.       — Хочешь сказать...       — Хочу, Николя. Здесь были караморовцы.       Имена Руслана, Даши и Софии сливаются в голове в единый белый шум. Романов сжимает зубы до скрипа, заставляя себя успокоиться. Он вдруг произносит, констатируя крайне неожиданный для него факт:       — Ты не боишься трупов.       — Ммм... — Цешковская протягивает нечто неопределённое, — Кажется, нет.       — Ты их видела?       — Я твоя ровесница. Конечно, я сталкивалась с...       — Ложь. Я тебя с детства знаю, мы росли в одной теплице.       — Мы по-разному воспитывались, — Светлана поднимается, разглаживая складки на платье, — Мой батюшка считал, что всякому вампиру полезен вид смерти.       — Ты...       — Нет, я не убивала, если ты об этом. Но я видела достаточно.       Интересно... Николай всегда считал, что они произошли из одного кружка белоручек. С самых ранних лет он знал её — и это знание всегда подкреплялось очевидными, как ему тогда казалось, сведениями: Светлана высокомерна со всеми, кроме него, помешана на статусе и абсолютно неопытна в жизненных вопросах. Оказывается, опыта у неё даже больше, чем у него! Ему становится по-настоящему стыдно за свою инфантильность и слабость. Выходит, это он один рос в пузыре, в то время как все остальные давно уже прочувствовали жизнь и смерть на собственной шкуре. Романов умеет лишь выносить людям приговоры. К реальности он не был готов.       «И кто из нас ещё механическая кукла?».       — Пойдём, — коротко приказывает Романов, — Надо найти Нечаевых.       Конечно же, они живы. Их отсутствие может быть связано с чем угодно. Возможно, машина неисправна, и они уехали на той, которая есть у Софи. Или им пришлось прятаться от караморовцев. Или их взяли в плен. Или...       Это гадание на кофейной гуще только больше выбивает его из колеи. На этот раз Николай сам находит женское запястье. Его успокаивает пульсация вен под тонкой кожей. Светлана не издаёт ни звука, шагая чуть позади. Они бредут по коридору, заглядывая во все комнаты. Вот столовая, озаряемая лишь всполохами молний, — на большом столе, рассчитанном на двенадцать персон, стоят два бокала и графин с тёмной жидкостью, напоминающей коньяк или виски. Вот помещение, служащее явным пристанищем для творческих душ, — мольберты, баночки с красками, готовые картины, смиренно ожидающие своего часа у стены. У самого входа, на высокой этажерке, лежит карандашный набросок. Николай кидает на него пустой взгляд и тут же отворачивается, чувствуя, как внутри всё закипает с новой силой. Софи, конечно же, изобразила Юсупова. На диване валяется скрипка с порванной струной, что окончательно убеждает Романова в том, что ничего в этой комнате не предназначена для чужих глаз. Всё воняет пошлостью и глупостью.       Осмотрев ещё несколько помещений, Николай устремляется к двойным, не плотно прикрытым дверям. Гостиная. В глаза сразу же бросается страшный, не поддающийся никаким объяснениям бардак. Опрокинутые кресла, содранные шторы, рассыпанные по полу осколки. Воздух густой, тяжёлый. Пахнет порохом и кровью. Она повсюду. Впиталась в дорогую ткань дивана, запеклась тёмными пятнами на паркете, расплескалась по стенам.       И тут Николай видит их.       Руслан лежит на спине. Лицо бледное, глаза закрыты, на кителе чернеет пятно, из которого торчит изящная рукоять кинжала, вне всякого сомнения принадлежащего Софи. Он кажется удивительно спокойным — именно таким, каким Романов видел его в моменты редких совместных пробуждений, когда страсть ночи не давала им вырваться из объятий друг друга и они засыпали, сплетённые, как корни деревьев, и не думающие о том, что с ними станется, если кто-то обнаружит их в таком положении. К счастью, у них всегда была Даша, успевающая их предупредить.       Она тоже здесь. Одна рука искривлена под непонятным углом, висок размозжён, между глаз — аккуратное пулевое отверстие. Китель висит на ней клочьями, обнажая шею, раны на которой не успели затянуться до наступления смерти. Из-под трупа вытекает алая, темнеющая по краям лужа.       Весь мир сужается до этих двух тел. Звуки пропадают. В ушах — только оглушительная, звенящая тишина. Холодный пот, градом льющийся по спине. Хриплый выдох Цешковской где-то позади. Пистолет выпадает из рук, но Николай уже не замечает этого, делая машинальный шаг вперёд.       Они мертвы.       Он их бросил. Послал сюда, зная, что Софи взорвётся, — и они оба погибли, пытаясь выполнить его приказ. Романов опирается о косяк двери, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. Светлана что-то говорит, хватая его за руку и перенося его вес себе на плечо, но он совсем её не слышит       Он опускается вниз, не в силах вымолвить ни слова. Из его груди вылетает хриплый прерывистый стон, перерастающий чуть ли не во всхлип. Он быстро моргает, пытаясь согнать с ресниц предательские слёзы, но они упрямо лезут наружу, обнажая ту его часть, которую никто и никогда не видел. Он не плакал, хороня отца, не плакал, когда его бичевала система, но сейчас, в этом проклятом месте, его прорывает.       Светлана притягивает его к себе, видимо, ожидая настоящей истерики, но он замирает без движения. Слёзы текут по лицу горячими потоками, но его тело остаётся неподвижно. Голова кружится, в висках стучит.       Даша. Его первая настоящая подруга. Девочка, родившаяся в семье влиятельного в те годы политика и выбравшая вместо хорошего университета закрытое военное училище. Женщина, прошедшая школу жизни в самом грязном её проявлении, не побоявшаяся конкуренции в коллективе, сплошь состоящем из мужчин, и добившаяся того, чтобы ей доверили самого Николая Романова. Она была рядом с ним на протяжении всех этих лет. Именно её он увидел первой в тот день, когда его самолёт приземлился на русскую землю. Он не понимал и не хотел понимать Родину своих далёких праотцов, он был англичанином в душе и немцем по крови, — и это полностью его устраивало. Если бы не Даша, Россия для него навсегда осталась бы тюрьмой с целой оравой грозных надзирателей, от которых он не мог отвязаться, будучи молодым болваном с нулевым пониманием здешних правил.       Если бы не Даша, не было бы Руслана.       Это она его привела! Откопала где-то безродного лейтенанта, вышла за него замуж и настояла на том, чтобы его включили в охрану к Николаю. А он даже разговаривать с ним боялся, потому что всё его нутро тянулось к этому мужчине со страшной силой. Он загибался от чудовищного стыда перед Нечаевыми, проклинал свою сущность и избегал их обоих, боясь, что им удастся прочесть в его глазах всю ту правду, которую он мечтал из себя вытравить. Потом у них родились дети. Романов стал крёстным одному из них. Он ревновал Руслана и ненавидел себя за это до дрожи. Он влюбился не просто в человека низкого происхождения, а в мужчину! Это было в тысячу раз хуже того влечения, которое он испытывал к другим молодым людям, потому что это было настоящее. Он хотел душу, а не плоть! Как последний эгоист, мечтал о том, чтобы Руслан — этот солдат с улыбкой мальчишки — принадлежал ему одному. Не армии, не Даше, не детям. Ему.       Всё последующее стало для Николая сказочным невозможным сном. Руслан быстро влюблялся, быстро остывал, легко переключался с мужчин на женщин и с женщин на мужчин. Пока Романов призраком бродил по своим палатам, честя себя на все лады, Нечаев порвал с женой. Или она с ним? Николай так и не понял. Их взгляды на воспитание детей не сходились с самого начала. Они не развелись, но отношения между ними стали сугубо деловыми.       Руслан первым пришёл к Николаю. И получил такой отворот-поворот, какой, наверное, не получал никогда и ни от кого. Романов не предполагал, что он уже давно рассекречен, — и осознание этого ударило по нему так больно, что он буквально выстроил между собой и Нечаевым непреодолимую стену. Если ты больной, то это не значит, что я такой же. Знай своё место, если не хочешь, чтобы тебя выгнали отсюда и из армии с позором.       Было страшно. Было гадко. Было невыносимо пакостно на душе. Ненормальный, ненормальный, ненормальный... Николай повторял это в качестве молитвы перед сном, напоминая себе о том, кто он такой. Его крутило от зависти при виде тех самых нормальных людей. И чем больше он себя ненавидел, тем желаннее для него был Руслан, плевать хотевший на мнение общества. Он не болтал без надобности, не гулял в ненужные места, притворялся хорошим мужем на людях, но внутри него всегда царило умиротворяющее принятие. Он был таким, каким его сделала природа, и его это полностью устраивало.       Николай сломался с треском, достойным разве что жалкого стишка, но никак не поэмы. Вся его напускная спесь обратилась в ничто. Он не хотел выздоравливать, он хотел мужа своей подруги.       Назвать это бурным романом не повернётся язык. Необходимость, доходящая до подогнутых коленей, тупая человеческая слабость, единственная возможность быть не осмеянным. Дверь глухо закрывается на ключ — между случайными стонами висит тишина, не заполняемая никакими признаниями. По крайней мере, точно не со стороны Николая. Ему всегда было проще удавиться. Чувства могут быть продиктованы семейными узами и необходимостью воспроизвести на свет здоровое, правильно функционирующее потомство. Так его учили, и такой мир он знал с пелёнок. Шаг влево — позор, шаг вправо — позор, прямо — вот его кредо, вот то единственное уравнение, которое имеет нужный другим людям ответ.       Возможно, именно поэтому Руслан сдал его Юсупову с потрохами. Николай знает, — всегда знал, — что Нечаев того ни в коем случае не хотел. Это было пьяной случайностью. Но за случайности бьют отчаянно. Николай мало с ним говорил после этого. Весь его авторитет чуть не рухнул в Тартарары. Язык без костей — намелет на семь волостей. Было ли это поводом не пускать Руслана в свою постель? Нет, конечно, нет. Ведь по итогу, даже самый хладнокровный вампир окажется немного человеком, когда ему предложат причаститься. И пика Николай уже достиг.       — Всё хорошо, — тонкие пальцы — такие нелепо хрупкие без перчаток — зарываются в его волосы. К горлу подступает желчь, всё внутри подпрыгивает от отвращения и ненависти. Не к Светлане, а к себе самому. Не успел. Не уберёг. Проиграл, — Мы найдём эту тварь.       Софи.       На проклятия нет сил. Глаза безумно мечутся по комнате и всё равно возвращаются к началу конца. Рвано задышав, Николай стремительно отстраняется от Цешковской. Его колотит крупная дрожь — точь-в-точь животное, бьющееся в последних конвульсиях. Зарывшись ногтями в мягкую плоть ладони, он вскакивает на ноги. Под полузакрытыми красными веками всё плывёт, но он всё равно идёт, отмеряя про себя каждый шаг. Раз-два-три, раз-два-три... Даша — первая на очереди. Вблизи она кажется куклой, разорванной жестоким ребёнком на лоскуты и нитки. Пол улетает из-под ног, когда Николай опускается вниз; рука, потянувшаяся к мёртвым открытым глазам, предательски дрогает, выдавая нереалистичную кислотность текущей минуты. Подушки пальцев скользят по бархатным векам, чтобы закрыть их навсегда. Светлые волосы, пропитанные кровью, липнут к разбитым вискам, — Николай нежным, почти отеческим жестом отводит их за маленькие уши. Вот так. Даша всегда ходила прибранной.       Шея представляет собой отдельную историю. Ошмётки кожи свисают вниз неизящной бахромой, открывая зияющие провалы на некогда белоснежной плоти. Часть кости полностью открыта взору — рвали в пылу драки или с искренней вампирской жаждой. Звери зверей так не убивают. Николай, всегда предпочитающий книгу или тренировку с Русланом утомительной охоте, чувствует это интуитивно.       Кто ты такая, чёрт возьми? Солдат? Политик? Женщина с лицом мадонны и телом гетеры? Или просто чёрная кошка, вдруг возникшая на пути?       Кем бы Софи не была, Николая едва не сгибает напополам от мысли о ней. Его блестящая протеже не просто оступилась. Она предала всё и вся. И ради чего, спрашивается? Ради ублюдка, который зарубцевал ей спину? Ради порванных струн и бокалов с ядом? Ради любви?!       Не-на-ви-жу.       Слово складывается в тревожное созвучие. Николай оборачивается на Руслана, укрытого сенью вечных теней. Кинжал, всё так же, торчащий из груди, кажется бешеной, ненадёжной змеёй. Романов видит, как Светлана, всё так же сидящая на полу у двери, смотрит на него широко раскрытыми, бесконечно печальными глазами, полными слёз. Она никогда не любила Нечаевых, но всегда любила того, кто к ним привязан. Николаю хочется, чтобы она исчезла. Растворилась в воздухе, переехала на другой конец страны, умерла — что угодно. Просто пусть перестанет реветь над его болью так, будто ценность имеет она, а не её истоки. Романов знает, что несправедлив.       И впервые в жизни ему это всецело безразлично.       — Выйди.       — Николя...       — Я сказал: выйди! — рявкает так, что вместе со стёклами чуть не лопаются барабанные перепонки.       Цешковская сжимается, как от удара. Поднявшись на трясущихся ногах, она покорно выскальзывает за дверь, наконец оставляя его одного.       В доме становится на одну лопнувшую струну больше. Под руками разверзается ад: кровь, кровь, кровь... Реки крови! Задыхаясь, Николай подползает к Руслану. Не обнимает, не целует. Просто берёт и выдёргивает кинжал из его тела — тот, вне всякого сомнения, смазан ядом кобры. Из глубокой раны брызгает алый фонтан. Рукава идеальной, выглаженной до хруста рубашки тут же пропитываются влагой. Пахнет медью, поцелуями при встрече, но никогда на прощание, и древесным парфюмом, который Николай выбирал лично.       Так пахнет смерть, должно быть.       Он сворачивается калачиком прямо на полу. Его трясёт, как в лихорадке, кислород в лёгкие почти не поступает. Кровь на лице смешивается со слезами, но вместо нормального плача из груди выходит скулящий вой, — так рыдают те, кто никогда не умел и кому внезапно пришлось научиться. Романов знает, что такое боль. Боль — это разбитые коленки сестры и её кошмары, боль — это семейное прошлое, боль — это долбиться головой об стену, но при этом знать, что у тебя не получится её проломить.       Но сейчас Николай не испытывает боли, он просто задыхается, надсадно кашляя от невозможности выдавить из себя этот ужас. Его выворачивает на паркет мутной желчью, но легче не становится. Напротив, узел всё утолщается, грозясь разорвать само нутро.       Желание найти Софи и переломать ей все кости настолько велико, что его, кажется, можно соскрести со стенок внутренних органов. Романов ей доверял. Не как солдату, нет. Как другу. Как человеку, которому не нужно объяснять, потому что он поймёт без слов.       Два трупа — не конечный результат. Она знает добрую половину его тайн. Николай вспоминает всё, что когда-либо ей говорил, и его снова чуть не выворачивает наизнанку: какова вероятность того, что она не будет болтать? Софи нет в этом доме. Зато здесь есть старик, убитый караморовцами. Значит, она у них. Как пленница или сторонница — уже неважно. Смертный приговор ей подписан кровью Нечаевых, и Романов вылезет из кожи вон, чтобы привести его в исполнение.       Он не знает, сколько времени проходит. Чувство удушья постепенно сменяется короткими судорогами во всём теле и прерывистыми сиплыми вдохами. Каждый глоток этого дрянного воздуха — новый рубец на его лёгких. Николай лежит, уткнувшись лицом в пол. Рукоять кинжала, по-прежнему зажатого в ладони, нагревается от его кожи. Такая близость серебра на мгновение заставляет его вспомнить, кто он такой.       Надо вставать. Слово «должен» выжжено на подкорке мозга, и эта повинность оказывается куда сильнее боли. Выдохнув сквозь зубы, Романов откидывает нож в сторону и поднимается за один короткий рывок. Тела Нечаевых расплываются перед глазами, голова идёт кругом, кончики пальцев мелко потрясываются, выдавая тяжёлую внутреннюю концентрацию. Не давая себе передумать, Николай быстро выходит из комнаты. Он ни разу не оборачивается. Всё потом. Похороны, объяснения с их детьми, слёзы. Сейчас необходимо разобраться с делами насущными.       Он нос к носу сталкивается со Светланой, стоящей прямо за дверью. Романов не успевает сказать ни слова. Она прижимает палец к губам, еле слышно сообщая:       — Кто-то приехал.       На душе холодает. Караморовцы вернулись? Кто бы это ни был, встречать их нужно во всеоружии. Николай поднимает пистолет с пола и жестом приказывает Цешковской следовать за собой.       Пройдя несколько метров, он напрягает слух. Безответственно дырявое небо по-прежнему продолжает исторгать из себя потоки дождя, но сквозь этот шум ему удаётся различить далёкий моторный рёв. Спустя несколько жалких секунд в холле громко хлопает дверь.       Романов утирает лицо платком, спешно извлечённом из кармана, — дурацкая привычка, которую не искоренить никаким трагедиям. Во рту стоит мерзкий привкус, рукава пропитались кровью, но все тревоги отходят на задний план, стоит Светлане вздохнуть чуть громче обычного.       Её жизнь — приоритет. Он хватается за эту мысль, как утопающий хватается за руку, протянутую ему в милосердном порыве. Гром ударяет по наэлектризованному воздуху, вспышка молнии на секунду освещает тот полумрак, в который погрузился коридор из-за непогоды. До Николая доносятся звуки нескольких голосов, быстрые шаги, лязг оружие и даже шипение раций. Неужели свои?.. Он не опускает пистолета, но слегка расслабляет плечи, прищуривая воспалённые глаза. Светлана выглядывает из-за его плеча.       Из-за угла буквально вылетают трое мужчин с автоматами. Николай видит родную форму, привычную выправку, суровые лица, — и узел внутри на мгновение расслабляется.       Но всего лишь на мгновение.       Стоит расстоянию между ними исчезнуть, как его буквально припирают к стенке. У этих людей слишком мало силы, чтобы удержать вампира, но Романов всё равно напрягается, когда холодное, мокрое от дождя дуло упирается ему в спину. Светлана отпрыгивает в сторону, но и её вскоре постигает та же участь. Стоит отдать ей часть — она даже не вскрикивает, когда ей заламывают руку.       — Николай Романов? — уточняет один из мужчин.       — Так точно, — голос после срыва ненадёжен и слаб, но в нём мигом проклёвываются твёрдые нотки, — Документы в кармане пиджака, надетого на барышню. Извольте проверить.       Проверяют. Цешковская стискивает зубы, когда высокий солдат бесстрастно запускает руку ей под пиджак, чтобы добраться до внутреннего кармана.       — Аккуратнее, господа, — предупреждает Николай, не оказывая, впрочем, никакого физического сопротивления. Его ледяной тон без слов даёт понять, что он знаком с военной породой в профиль. Держащий его мужчина даже на секунду ослабляет захват, смутившись этого естественного командирского тона.       Светлана посылает Николаю короткий, полный благодарности взгляд. Проверив документы, мужчины немного отступают назад. Самый плотный из них — старший, судя по погонам, — опускает автомат, немедленно уточняя:       — Цешковская?       — Да, — холодно подтверждает она, — Документов, извините, при себе не держу.       — Поверим на слово, — тон в тон отвечает он, — Где лейтенант Ларина?       «Надеюсь, в аду».       — Предположительно, похищена, — сдержанно сообщает Романов, — В доме три трупа. Слуга и два человека из моей охраны. Генерал-майор Руслан Нечаев и капитан Дарья Нечаева.       По лицу мужчины пробегает тень. Эти люди ему знакомы. Он впивается в Николая внимательным взглядом, как бы ожидая продолжения, но тот больше не добавляет ни слова, не горя желанием рассказывать про поступок Софи кому попало. Светлану это поражает, но она оставляет при себе все свои комментарии.       — Что ж, ладно... — мужчина откидывает автомат на плечо, — В таком случае, пройдёмте с нами, вас ожидают.       Романов кивает, не терзаемый никакими вопросами. Внутри — пустота, и ему дико хочется заткнуть эту дыру каким-нибудь глупым, не свойственным ему поступком. Хочется адреналиновой иглы, которая сумела бы проникнуть под кожу и разогнать кровь. И пусть даже это окажется ловушкой — он попадётся в неё с удовольствием.       Их ведут по коридору чуть ли не под конвоем. Николай скользит пустым взглядом по убранству, которое находил занимательным ещё двадцать минут назад, по военным, рыскающим по всему дому, по затоптанным ими полам. Он насчитывает не меньше десяти человек. Светлана морщит свой скульптурный греческий носик и уводит голову в сторону, давая понять без слов, что она думает об этих людях.       Вскоре мрачные коридоры остаются позади. Дождь смывает застывшие дорожки слёз с лица и липкий пот с шеи. Вода — граница между миром кошмаров и миром существующим сейчас. Ливневые потоки не приносят желанного облегчения, но хотя бы остужают кожу, что кажется в текущем положении Божьей милостью. Воздух напоён запахом влажной пыли, бешеный ветер треплет волосы и ткань рубашки на спине. Романов не чувствует холода. Он вообще ничего сейчас не чувствует, пребывая в состоянии животного отупения.       У ворот наспех припаркованы несколько больших затонированных автомобилей. Николай ловит на себя любопытные человеческие взгляды, но подходить к нему никто не отваживается. Его провожают до одной из машин. Он поддаёт руку Светлане, и почти сразу же за ними обоими захлопывается дверь.       Просторный салон за время своей эксплуатации успел провонять машинным маслом и терпким мужским потом. Широкие сиденья, расположенные с обеих сторон, обиты потёртой коричневой кожей. Николай занимает место у окна, бросая косой взгляд на одиноко сидящего мужчину.       Жёсткая проседь на висках, гладко выбритое лицо с желтоватым подтоном, губы-ниточки, карикатурно суровый взгляд. Погоны, лежащие на плечах, говорят о звании полковника. Романов, всю жизнь дрожащий, как последняя тварь, над всевозможными условностями, даже не кивает в знак приветствия. Просто ждёт. Повисает совершенно неловкая по своей продолжительности пауза. Цешковская закидывает ногу на ногу, аккуратно расправляя складки на подоле.       — Николай Романов, — наконец резюмирует полковник — И... Госпожа Цешковская, если я правильно понимаю?       — Верно, — сухо подтверждает она, проводя кончиками наманикюренных ноготков по виску, — С кем имеем честь говорить?       — Полковник Зайцев, — любезно подсказывает он, — Владимир Григорьевич, если вам так удобнее.       — Очень приятно, — уголки её губ дрогают в подобии улыбки, но один взгляд на деревянного Николая, заставляет её сникнуть, — Мы не ожидали, что нас так скоро найдут. Вас прислал Фёдор Дмитриевич?       — Никак нет, — голос у офицера ровный и поставленный, но в пределах этого ограниченного пространства он кажется слишком громким, — Я действую по просьбе Дмитрия Усачёва и Алины Руневской.       Имена пролетают мимо ушей. Романов слышит знакомые фамилии, но они не трогают в нём ровным счётом ничего. Какое отношение к нему имеют эти люди? Никакого. Невозможно представить, что в этом мире сейчас существует кто-то, помимо двух трупов, его самого и Софи, чьё тело само просится под пулю.       — Алина Сергеевна временно приняла на себя обязанности главы... — Зайцев что-то там говорит, но Николай, дай Бог, понимает одну треть, — У вас вроде как не положено, чтобы женщина руководила, но, видимо, ситуация... Соколов объявлен в розыск... Надо бы лейтенанта найти... В городе чёрти что с самого утра... Спрячем вас...       — Тебе плохо? — Цешковская прерывает этот поток слов, прислоняя внешнюю сторону ладони к горящей щеке Романова.       — Всё в порядке, — сухо произносит он, отодвигая от себя её руку.       «Тряпка. Соберись».       — Мне нужно в город, товарищ полковник.       — Вы что такое говорите? — Зайцев вскидывает бровь, — Мы связались с вашими людьми. Они уже ждут вас в месте, куда не смогут пробраться никакие караморовцы.       — Людей, находящихся в моём доме, эвакуировали?       — Так точно.       Хоть что-то хорошее. Значит, хотя бы матушка, Таня и Фёдор в безопасности.       — Тогда я еду в Петербург.       У Светланы вытягивается лицо. Она с такой силой сжимает ткань на платье, что вены, идущие под белой кожей бледно-голубыми реками, напрягаются, выдавая её истинное состояние во всей красе. Глаза, всегда подчёркнутые сдержанными мазками туши, чуть приоткрываются, в зрачках мелькает что-то неуловимое — какая-то странная смесь усталости, понимания и едва ли не профессионального раздражения, свойственного либо очень строгим матерям, либо утомлённым нянькам.       — Николай, — не исковерканное на французский лад имя звучит из её уст ещё чужероднее панибратского «Коли», которое он принимает... принимал лишь от Руслана. И то, исключительно наедине, — Я понимаю, что ты на взводе. Но давай, пожалуйста, не будем рубить сгоряча. Твоя импульсивность...       — Я не импульсивен.       — Как скажешь, — мягко соглашается она, — Но тогда ты должен осознавать, что мы, как здравомыслящие люди, просто обязаны воспользоваться советом полковника. Эти милые господа отвезут нас в укрытие, где мы сможем...              — Ты забываешься.       Романов не повышает голоса, но реакция всё равно оказывается сокрушительной. Светлана уязвлёно поджимает губы. Зайцев потирает переносицу, поглядывая на него со смесью интереса и удивления. Вряд ли кто-то предполагал такой вариант развития событий.       — Согласно приказу Алины Сергеевны... — начинает офицер, но Николай прерывает его, властно поднимая руку. Надо же, пальцы совсем не трясутся. Почему же тогда внутри так больно?       — Я понятия не имею, на каком основании Алина Сергеевна заняла этот пост, — негромко произносит он, что придаёт каждому слову особый вес, — Куда вы дели Соколова?       — Он в розыске, — повторяет Зайцев. По его щекам расползаются розоватые пятна. С Дашей такое случалось, когда они с Русланом выяснили отношения. В такие моменты Романов всегда чувствовал себя мореплавателем, застрявшим между Сциллой и Харибдой. Легче было игнорировать этих двух и просто уводить их детей, чтобы они в который раз не слушали, как мама и папа, почему-то спящие в разных спальнях, делят шкуру неубитого медведя и пытаются построить за них будущее. Дети... Чёрт. Носоглотка забита ватой. Каждый вздох даётся Николаю с таким трудом, что ему кажется, что он сейчас рассыплется и издохнет, как старая кляча, тянущая непосильной для неё плуг. Думала ли Софи о том, что она оставляет круглыми сиротами троих ребят? Вряд ли. Романова теперь сильно сомневается во всех процессах, которые происходят в её голове.       Он достаёт портсигар. Выбив резким движением длинную сигарету, он щёлкает массивной зажигалкой, извлечённой из внутреннего кармана. Зайцев морщится. Надо же, военный, презирающий табак!       — Вы объявили в розыск министра? — наконец спрашивает Николай, выпуская витиеватую дымную полосу, — Что послужило причиной?       — Предательство.       Романов вместо фильтра прокусывает внутреннюю сторону щеки. Кровь, горячая и густая, заполняет рот, окрашивая белоснежный ободок сигареты в красный цвет.       Он знал.       Нет, не так, конечно.       Просто догадывался. Паранойя, проницательность, интуитивное мышление... Ему всегда были свойственны диаметрально разные формы интеллектуальной дотошности. Что поделать, жизнь под стеклянным колпаком не оставила Николаю никаких альтернатив. Либо сдача без боя, либо изучение всех качеств противника. Когда убийства только начались, Соколов входил в гордую десятку в списке предполагаемых предателей. Ничего личного, на самом деле, сплошные голые факты. Казак, политик с неограниченными ресурсами и просто очень странный мужчина. Его спасла только дружба с Софи. Николай привык доверять её суждениям, — и если Алина Сергеевна ещё какое-то время находилась под его строгим надзором, то Соколова он не касался даже в мыслях, понимая, с какими рисками это сопряжено. Было страшно даже представить, что один из министров может быть как-то связан с целой серией жестоких убийств. Это говорило о некомпетентности всей Дружины, доброй части чиновников и непосредственно самого Романова. Он выбрал собственную репутацию, а не правду.       И вот теперь все за это ответят. Николай наполняет рот едой горечью, надеясь, что табак сможет перебить тлетворное послевкусие, которое оставило после себя его малодушие. Они с Соколовым не были близки, — и лишь это его оправдывает.       Всё опять упирается в проклятую Соню. Похоже, эта женщина родилась под «счастливой» звездой. Иначе как объяснить, что все самые паршивые ублюдки на свете так страстно тяготеют именно к ней?       — Значит, все решения сейчас принимает госпожа Руневская... — Николай делает вид, что задумывается, — В таком случае, именно к ней меня и везите. А мою подругу, — он стреляет глазами в Цешковскую, — хорошенько спрячьте.       — Нет! — она вскидывает голову, — Либо мы вместе едем в город, либо вместе эвакуируемся.       Шум дождя на мгновение стихает. Зайцев смотрит на них, как на двух сумасшедших, что, в общем-то, не так уж и далеко от истины. Романов прослеживает за тем, как в воздухе растворяется сизая спираль. Он чувствует себя пустым, но где-то в глубине этой пустоты тлеет уголёк ярости.       — Ты не можешь мне приказывать, — отчеканивает он, — Это не увеселительная прогулка, Светлана.       — Именно поэтому я и не хочу оставлять тебя одного! — она откидывает волосы за спину, и они ложатся на его пиджак идеальной светлой волной, — У тебя шок, и ты явно не отдаёшь себе отчёт.       — Я не просил у тебя психологической консультации. Ты мне не нужна, понятно? В гробу я видел все ваши грёбаные советы. Мне надоело сидеть сложа руки.       Цешковская бледнеет. Её нижняя губа предательски дрогает, выдавая целую гамму чувств. Зайцев, явно чувствующий себе не в своей тарелке, прокашливается в кулак:       — Может, вам действительно стоит послушать даму? Укрытие...       — Полковник, — Николай резко поворачивает голову. Его глаза, красные от недавних слёз, теперь горят холодным, нечеловеческим огнём, — Вы получили приказ? Прекрасно, но я его отменяю правом, данным мне по ряду причин. Вы сейчас же отвезёте меня к Алине Сергеевне. В обратном случае, я пойду пешком. К счастью, расстояние меня ждёт отнюдь не ломоносовское.       Зайцев, заслышав интонацию, тут же выпрямляется, как на плацу.       — Так точно.       Николай кидает на Светлану короткий взгляд. В её глазах наконец-то появляется хоть что-то, помимо покорности и обожания. Но это всё равно не имеет значение, потому что стены, которые он возвёл вокруг своего сердца, должны оставаться неприступными. Он не будет распаляться на жалость. Больше нет.       — Не усложняй, — его голос немного смягчается, но не настолько, чтобы это можно было принять за уступку, — Мне важно, чтобы ты была в безопасности.       Её глаза чуть увлажняются в уголках, но воспитание не позволяет ей опуститься до истерики. Она вздыхает, отворачиваясь к окну.       — Как скажешь.       Её покорность вместо желаемого облегчения оставляет горький осадок на душе. Николай пропускает воздух сквозь зубы, кивая Зайцеву:       — Найдите ей машину. Сейчас же.       Полковник достаёт из кармана рацию, чтобы отдать приказ. Цешковская медленно снимает с себя пиджак. Мокрый комок падает на колени. Романов смотрит на него так, будто впервые видит.       — Оставь себе.       — Обойдусь, — сухо отвечает она и выходит на улицу прежде, чем кто-то успевает сказать хоть слово.       — Подождите меня здесь, — распоряжается Зайцев и выпрыгивает следом за ней, погружая салон в благословенную тишину.       Николай откидывается на спинку сиденья, закрывая глаза. Он больше не хочет видеть ни людей, ни этих стен. Ничего ему не нужно, кроме этой пелены под веками. В ней нет ни крови, ни предательств, ни двух мёртвых тел.       Зайцев возвращается через несколько минут и молча занимает своё место. Такой же немой шофёр заводит мотор, и машина выезжает на размытую дождём дорогу. Николай чувствует, как каждый толчок на ухабах отдаётся в висках тупой болью. В ушах стоит навязчивый звон, сквозь который пробивается лишь барабанная дробь капель по крыше. Он не видит, как мимо проплывают мокрые сосны, не видит, как увозят Светлану. Машина набирает скорость, беря курс на Петербург. Романов знает, что там, в огне и дыму, его ждёт новый виток кошмар, но выбора у него больше нет.       А, может, и не было никогда.