Солнце

Эх, русский народец! Не любит умирать своею смертью!

Н. Гоголь «Мертвые души»

      Тишина после удара кажется оглушительной. Затылок болезненно пульсирует, а под веками расползается густая, полная вспышек тьма. Феликс лежит на холодном полу, жадно глотая пыльный воздух и пытаясь понять, как так вышло, что его собственная женщина только что попыталась проломить ему череп. Его пальцы, застывшие в сантиметре от пистолета, предательски дрогают, выдавая жгучее нежелание применять оружие против неё. Каждая клеточка его тела вопит о пощаде. Мир сужается до женского колена, упёртого в солнечное сплетение, до её пальцев в его волосах, до прерывистого дыхания, обжигающего лоб. Боль кажется просто чудовищной, но и она меркнет на фоне того ада, что развёрзся в глазах Софии.       В этих глазах больше нет ничего из того, что он знал и любил. Нежность? Усталость? Раздражение? Чувства для обывателей! В бездонных очах Ахамот зреет животная ярость, направленная только на него одного. Юсупов скребёт затылком по полу, пытаясь найти спасение от боли, — горло встаёт беззащитной дугой, и он, приподняв веки, видит, что её клыки уже обнажены.       — Милая...       Новый удар. На этот раз уже кулаком. Кольцо на её пальце попадает точно в губу, а челюсть, кажется, на мгновение смещается, влажно вхрустывая под сильной рукой. Завизжав, Юсупов вскидывает бёдра вверх, пытаясь сбросить с себя Соню, но она лишь усиливает захват, не оставляя ему ни шанса. Их постельные игры всегда служили лучшим доказательством её силы, но он и представить себе не мог, что она окажется настолько мощнее его в реальной драке.       Он как-то иначе представлял себе свою смерть. Может, в дуэли или от яда с добавлением серебра... Но никогда — от рук Софии.       «С-с-стреляй! — приказывает Бес, раздирая его душу ледяными когтями, — С-с-сука, она тебя убьёт!».       Его пальцы, влажные от пота, скользят по рукояти пистолета. Курок кажется холодным утешением в океане бушующих чувств. Одно движение, один выстрел. Феликс всегда был способен на это.       Почему же тогда конечности не желают ему подчиняться? Он честно пытается, но все эти попытки разбиваются о прикосновения Сониных рук. Он помнит, как эти руки касались его щёк, как пальцы водили кистью по холсту, как они сжимали простыни, когда он входил в неё, а она принимала в себя не только его, но и его проклятое отродье.       Соня, почувствовав его колебание, перехватывает его запястье и прижимает к полу, давя на лучевую кость, которая, кажется, вот-вот затрещит под этим безжалостным давлением.       У Феликса из груди вылетает хриплый стон, но именно он позволяет ему обрести связь с реальностью. Он определённо не сможет в неё выстрелить. Но точно так же он не может позволить ей себя убить.       «Хорошо, обойдёмс-с-ся без оружия, — Бес капитулирует, осознавая его тотальную слабину в этой области, — С-с-сила не в кулаках, а в знании. Она — шаблонная кукла, ты — с-с-стратег. С-с-слабенький, ес-с-сли хочешь знать моё мнение, но вс-с-сё же. Думай, князь. Тебе нельзя умирать, твоё тело мне ещё пригодитс-с-ся».       Думай.       Что ж, ладно. Юсупов резко ослабляет хватку на пистолете. Приём невероятно дешёвый, но его оказывается достаточно, чтобы Соня потянула пистолет на себя. Ровно в этот миг Феликс выгибается всем телом, смещая центр тяжести. Его нога ударяется об её бедро — урон нулевой, но это заставляет её пошатнуться и ослабить давление на солнечное сплетение. Воспользовавшись заминкой, он выхватывает пистолет и отбрасывает его в самый дальний угол, лишая себя единственного аргумента, а её  — возможного крючка. Его руки взметаются вверх, цепляясь за напряжённые женские плечи.       — Успокойся, чёрт возьми, — он не пытается притянуть её ближе. Достаточно держать, чтобы знать, что они оба ещё живы, — Ты, сука, серьёзно думаешь, что твой Лёвушка даст тебе хоть какой-то выбор?       Соня замирает, остро ощущая смену стратегии. Его слова совершенно её не трогают, но её тревожит, что Юсупов так резко пришёл в себя. Она склоняет голову набок, изучающе вглядываясь в его лицо. Жест неожиданно птичий, почти бессознательный, как у существа, ведомого инстинктами, а не разумом.       — Ты же умная девочка, — шепчет он, впиваясь пальцами в её плоть, — Я именно за это тебя и люблю. Он предлагает тебе две роли, но мы-то знаем, что ни одна из них не принадлежит тебе по-настоящему. Вернее, принадлежит, но ты, как и любой человек, не ограничена этим скудным запасом. Ты можешь быть Софией на работе, Ахамот — в битве, но для меня ты была, есть и будешь Софой. Мой чудесный, грешный ангел... — его голос срывается совершенно искренне, — Я приму тебя любой. Мне не нужны твои маски, не нужны эти пантомимы. Просто позволь мне...       — Замолчи.       «Никакого молчания. Говори о С‑с‑стеньке — это ядро её личности. Взорвёшь ядро — и планете придёт конец».       — Он заставлял тебя убивать, — каждое слово даётся Юсупову через боль, но он продолжает ломать себя, смотря на неё влажными, одержимыми глазами цвета поздней любви. — Он загнал тебя в угол и отрезал все пути к отступлению. И ты далеко не единственная его жертва. Я тоже… — глубокий вдох. Судорожный свист сквозь зубы, лихорадка слов, пантомима другого порядка, но не менее действенная, — Когда я был ребёнком, он сотворил со мной нечто ужасное. Я сам лишь недавно узнал, что наши пути пересекались задолго до этого кошмара. Помнишь историю про сына конюха? Оказывается, именно тогда…       — Я сказала: молчать! — её терпение рассыпается, как карточный домик. Рука взлетает, целясь в горло, но Юсупов оказывается к этому готов. Более того, на это он и надеялся, заполняя тишину своей болтовнёй.       Он ловит её запястье, переплетая их пальцы самым интимным на свете образом. Немыслимое противостояние: он под ней, она на нём. И каждый из них ведёт свою партию по правилам, которые неизвестны другому.       — Соколов предал тебя первым, — его тон окрашен нежностью палача. — Он выстроил вокруг тебя целый мир, а я, как ты и сказала, оказался лишь жалким плагиатором. Я проиграл не потому, что слаб. Просто я люблю тебя по‑настоящему, а он — нет. В этом и заключается вся соль.       Соня дёргается, порывисто задышав. Грех расчёта против греха слабости — тупая дихотомия, жалкая увёртка труса, в которую ей абсолютно не хочется верить. Она всегда была солдатом, а солдаты не сдаются словам. Они либо умирают, либо убивают. Философия Лёвы кажется ей гораздо ближе, несмотря на то, что её конечной целью является умерщвление философии в целом.       — Ты просто пытаешься спасти свою шкуру.       — Как всегда, — соглашается Феликс. — В неё вложено слишком много денег и живого, неподкупного труда.       Медленно, давая ей время отпрянуть, он поднимает свободную руку и прикасается пальцами к её окровавленной щеке, смахивая со скулы пятнышко приставшей пыли. София вздрагивает, как от удара током. Ничего человеческого не появляется в её глазах, но сквозь все внешние слои проступает усталость. Усталость от этой борьбы, от этих мужчин и, в конце концов, от самой себя. Её тело слегка обмякает. И именно в этот момент Юсупов слышит в своей голове триумфальный рёв:       «С‑с‑сейчас!»       Сквозь трещину в его броне хлещет волна тёмной, чужой решимости. Не Феликс, а что‑то живое внутри него заставляет его упереться ногами в пол и с силой, превосходящей его собственную, рвануться вверх. Секунда, может, две. София вскрикивает, а он, ухватившись за хорошо знакомые бёдра, скидывает её с себя и оказывается сверху, пригвождая её к полу и удерживая её руки твёрдыми коленями. Тяжело дыша, он откидывает волосы со лба. В его глазах бушует шторм, вмещающий в себя его собственное отчаяние и чужеродную отвагу Беса. К этому всему примешивается щепотка ярости, но кому она принадлежит — уже не разобрать. На секунду Юсупову кажется, что они есть одно целое: паразит и его хозяин, сила и сосуд, мысль и плоть, так яро её воплощающая. Как же сладко от этой силы!       Соня, закалённая реальными, а не фантомными боями, выгибается, пытаясь боднуть его лбом в лицо. Он резво отклоняется, и её затылок с глухим стуком ударяется об пол. Глаза её мутнеют, но она заставляет себя забыть о боли. Руки обездвижены, но она может драться и с помощью одних ног. Колено взлетает вверх, к паху.       «Влево!» — рычит Бес, и Юсупов, ведомый этим приказом, смещает бедро в сторону. Колено ударяет по внутренней стороне, причиняя неприятную, но вполне себе терпимую муку, которую способен пережить даже он.       Поймав Сонину ногу, он прижимает её к полу, стараясь не переломить кость. Его собственное тело кричит от напряжения, и половину своих сил Феликс тратит на то, чтобы утихомирить Беса, чья холодная мощь течёт по его жилам. София вцепляется зубами в его предплечье, и клыки немедленно пронзают кожу и мясо, заставляя Юсупова дико взвыть. Он хватает Соню за волосы и отрывает от себя. Она извивается под ним, как уж на сковородке, её руки вылетают из захвата и уже без всякого порядка бьют его по лицу, по плечам, по беззащитному кадыку. Феликсу только и остаётся, что блокировать её удары и уклоняться.       Она разбивает ему нос кулаком — он выворачивает ей руку, заставляя запястье тошнотворно вхрустнуть. Она клацает зубами по воздуху в опасной близости от его губы — он зажмуривается, подавляя внутреннюю дрожь. Бес жаждет её крови, но не из садизма, а из детского страха: ему невыносима мысль о том, что кто‑то может навредить его телу. Феликс чувствует прохладу вместо жара, когда Софии удаётся пробить ему вены на запястье, как будто бы дьяволёнок искренне старается сгладить углы. Он предугадывает каждый её замах. Соня определённо ощущает диссонанс — отличия от обычного стиля Юсупова колоссальные, — но она не позволяет себе отвлекаться на такие мелочи. Напротив, это только ещё больше её распаляет.       Она сильнее всех вампиров, с которыми ему когда-либо приходилось сталкиваться. Чувствуется влияние вампирской крови. Кто-то из Нечаевых? Скорее всего, Даша, её чистокровная природа вполне способна зарядить Соню на десять драк вперёд. К тому же, она не упускает шанса испить княжеской крови. Каждая его рана служит ей подпиткой. Бес явно испытывает что-то вроде смятения — с ней тяжело драться. Почти невозможно, если учесть, что Юсупов сдерживает половину его порывов.       Кровь разлетается по воздуху алыми бусинами, следом за ней летят обрывки плоти и ткани. Укус, укус, укус. Потом — удар в висок кулаком, словно бы покрытым металлической пластиной. Феликс сдох бы ещё в начале, если бы не Бес. Если дать ему волю...       «Клыки — её главное оружие. С-с-сломай ей челюс-с-сть. Захвати так, чтобы не зажила. Только быс-с-стрее, даже я не могу вечно поддерживать в тебе с-с-силы».       Сжав ладонь, Юсупов заносит руку. Он видит, как София уводит голову в сторону, а карие глаза сужаются в предчувствии удара. Её губы сходятся в тонкую, уязвимую линию, ноги, сучащие по полу, застывают. Брови сходятся у переносицы и тут же расслабляются. Бей. Вот о чём кричит её тело. Оно почти жаждет этого, как последнего доказательства его чудовищности и звериной инаковости.       И именно это становится для Феликса непреодолимым барьером.       Он не успевает замедлить руку, да и ему, честно говоря, не хочется. Но вместо её лица его дрогнувший кулак с силой ударяется об пол рядом с её головой, взметая в воздух облако пыли и щепок. Океан чужой ярости внутри него натыкается на дамбу, которую он никогда не будет в силах преодолеть. Дамба эта целиком состоит из иррациональных чувств, свойственных исключительно тем, кто бросает тридцать сребреников, едва успев ощутить их предательский вес. Согрешил я, предав кровь невинную. Увы, Феликс помнит ответ, данный первосвященниками. Его ждёт точно такой же.       Лицо Софии залито кровью. Его или её? Уже не разобрать. Окольцованная и руками, и золотом, она медленно переводит взгляд на его кулак, застывший в опасной близости от её головы. Её грудная клетка расширяется и опадает с одинаково судорожной частотой, рубашка уже превратилась в негодную тряпку, а на растрёпанных волосах клочками лежит пыль. И в эту минуту она кажется ему самой совершенной, самой невероятной женщиной на всём белом свете. Он умеет обожествлять её и окружать золотыми прутьями, умеет ластиться к ней с щенячьим восторгом и губить своей ревностью, умеет дарить ей нежность юнца и в то же время демонстрировать цинизм пропитого развратника. Он умеет любить её как угодно, но только не так, как нужно ей. И чаща её терпения ныне испита до дна.       — Почему не бьёшь? — хрипло спрашивает Соня, кошачьим движением слизывая кровь с нижней губы.       — Потому что ты ангел, — его ответ, содержащий в себе скорее неоспоримую, по его мнению, истину, чем метафору, заставляет её скривиться от отвращения.       — Не называй меня так.       — Почему?       — Потому что это ничего не значит, — безжалостно отрезает София. Но мысленно она не открещивается от этого прозвища, потому что быть чьим-то падшим, затравленным ангелом гораздо лучше, чем быть никем. И неважно, что для этого он приковал её к земле цепями своей одержимости и покрыл грязью мира сего, — Ты продал меня. Ты знал, что караморовцы придут, и ничего с этим не сделал. Они убили Пашу на моих глазах. Они трогали меня, измывались надо мной, пока я была не в состоянии им ответить, а ты в это время отсиживался в какой-то норе, предаваясь грёзам, навеянным твоим больным тщеславием. Ты думал, что достаточно назвать меня «ангелом», чтобы всё забылось? Если да, то спешу тебя разочаровать: я никогда этого не забуду. И я больше не хочу тебя прощать, потому что ты любишь не меня, а процесс искупления, дарованный мною.       — Это одно и то же, — уверенности в его голосе нет. Скорее вечный, как мир, вопрос: что, чёрт возьми, с ним не так? Феликс не понимает. В его системе координат ошибка подразумевает прощение, а любой грех отпускается, если достаточно живописно для этого пострадать. Взгляды других людей на мораль кажутся ему не достовернее морозных узоров на стекле. Он знает, что оплошался, и знает, что должен это исправить. Всё, что находится между оплошностью и исправлением, — тёмный лес для него, — А даже если нет, я прекрасно совмещаю. Моя потребность в индульгенции не противоречит чувствам к тебе.       — Ты действительно так считаешь? — она спрашивает об этом почти с жалостью. У Феликса по телу пробегает заряд бешенства, и на этот раз он точно не знает, кому принадлежит эта эмоция.       — Да.       — Тогда я точно не буду по тебе скучать.       Её гибкая, сильная нога ударяет его по рёбрам. Взвыв, Феликс заваливается на бок, придавливая её своим весом, и Соня мгновенно извлекает из этого пользу. Она хватает его за волосы и буквально отшвыривает от себя. Он приземляется на спину, но она, наигравшаяся в прелюдию, не торопится его седлать. Вместо этого она вскакивает на ноги и бросается к пистолету. Его рука, пытающаяся её схватить, ловит лишь обрывок всколыхнувшегося воздуха. Движимый звериным импульсом, он подрывается с места. Слишком поздно, ибо наверху его уже поджидает дуло пистолета, снятого с предохранителя.       Они стоят друг напротив друга, и между ними лежит целая вселенная сломанных клятв. Грубая сила против хитрости, опыт войны против опыта интриг. Женские руки тверды, как никогда, они не знакомы с той предательской дрожью, которая охватывает Феликса с головы до пят. Он делает неуверенный шаг назад, а ладони сами взметаются вверх, демонстрируя его полную безоружность. В кармане лежит металлический нож, но Соня справится с ним на раз-два.       — Ты не сможешь выстрелить, — он силой заставляет себя обратиться к её безумным, окрашенным гневом глазам. Они черны, как никогда прежде.       — С чего ты взял?       — Ты меня любишь.       — Я много кого любила до сегодняшнего дня, — Соня делает шаг вбок, заставляя его метнуться в противоположный от неё угол. Эта игра в кошки-мышки порядком его нервирует. Он не знает, как долго сможет держать Беса в узде, — Любила тебя, любила Лёву... Мне казалось, что эти чувства смогут выдержать всё на свете. Я верила, что однажды проснусь и увижу, что новый день не окрашен в красные тона. Верила, что окружена друзьями и любимыми. Можешь смеяться, но я и правда ждала нашу свадьбу. Хотела быть твоей женой, хотела детей от тебя. Но, знаешь, потом я открыла глаза, обнаружила, что нахожусь в машине караморовцев, — и меня как отрезало. Чья-то любовь, может, и способна выдержать такое, но у меня больше не осталось сил. Лучше всю жизнь провести в одиночестве, чем с таким мужчиной, как ты.       — Для этого необязательно меня убивать, — её слова причиняют ему ни с чем несравнимую боль, но Юсупов старается этого не показывать. Получается плохо, потому что глаза у него мокрые.       — Обязательно, — спокойно возражает она и опускает палец на курок.       Звук выстрела оглушает его на долю секунды. Бес реагирует в то же мгновение, заставляя Феликса уклониться в сторону. Пуля пролетает в нескольких жалких сантиметрах от его обезображенного страхом лица и застревает в стене. Внутри всё сжимается от смеси страха и неверия. Она выстрелила, — и выстрелила отнюдь не холостым патроном. Как только рука поднялась?!       — Я думал, ты блефуешь, — он отступает к стене. Его взгляд задерживается на пистолете в её руке, а потом метается к двери. Даже если он успеет добраться до выхода раньше Софии, она нагонит его позднее. Он, может, и быстрее, но на её стороне преимущество в выносливости.       — Я редко блефую, — уловив, куда он смотрит, она загораживает дверь. До чего глазастая сучка, — Тем более, с тобой.       «Убей её».       «Нет».       «Она только что попыталас-с-сь тебя зас-с-стрелить!».       «Гораздо страшнее, что мне не хватило благородства ей поддаться», — замечает Феликс. Ещё одна лишняя мысль, — и он непременно взорвётся. Не просто ударит, а вцепится в неё, как гончая в зайца, и никто уже не сможет его остановить. Как там Соня учила? Вдох-выдох, вдох-выдох... Проклятое «Я» — этот островок эгоцентризма в океане чистого разума — скрывается под толщей вод. Жажда, но отнюдь не физическая, а глубинная, доводящая до отчаяния, до рыданий, до готовности умереть у её ног, захлёстывает его с головой. Её ярость — это самое честное чувство, что было между ними за последние месяцы. И да, это не только пугает его до оцепенения, но и заводит. Соня, конечно, чувствует. Её лицо искажает такая гримаса отвращения, что ему становится почти обидно: тебе ведь нравилось играть, так что изменилось теперь?       ­— Софа, дорогая, я могу вечно бегать от твоих пуль. Но рано или поздно они закончатся, и мы останемся один на один. Ты этого хочешь?       — Да, — без промедления отвечает она, — Но сначала я всё-таки попытаю удачу с пистолетом.       Соня стреляет снова. Юсупов уходит вправо, и шальная пуля с визгом высекает искры из камня, едва не задев его плечо. Он даже не смотрит, куда ставит ноги. Тело движется само, словно кто-то сверху дёргает его за невидимые ниточки. Бес слишком сильно хочет жить. Феликс знает: его плоть неприкосновенна в понимании этого чудовища, он дорожит ею, как своей собственной, и пойдёт на всё, чтобы её защитить.       Это окончательно выводит Софию из себя. Перезарядив пистолет, она выстреливает в третий раз, но он снова успевает увернуться. Траектория пули кажется до одури медленной, будто бы кто-то внезапно замедлил время для него одного. Стена за его спиной осыпается мелкой крошкой, а Соня сжимает челюсти с такой ненавистью, что на скулах проступают желваки.       — Как ты это делаешь, чёрт возьми?       — Не знаю, — он пожимает плечами, — Само получается.       Она, конечно же, не верит. Её палец ложится на курок в четвёртый раз, но стрелять она не спешит. Напротив, она внимательнее вглядывается в его лицо, пытаясь выявить закономерность и разобраться в том, как этому обескровленному, избитому мешку с костями удаётся так ловко и в то же время совершенно ненатурально скакать. Одной хитростью и скоростью тут не обойдёшься. Так в чём же дело?       — Ты под чем-то?       — К сожалению, нет, — Юсупов разводит руками, — Возможно, и стоило бы.       Разъярённо выдохнув, Соня выпускает очередную пулю ему в голову. Он и не думает прятаться. Просто складывается пополам, и серебро проходит по концам волос, врезаясь в фанеру, заменяющую стекло. В образовавшуюся брешь врывается холодный ночной ветер.       — Сукин сын.       — Поосторожнее с языком, моя матушка, между прочим…       Договорить он не успевает, потому что София оказывается рядом и разбивает ему нос пистолетной рукоятью. Взревев, Феликс хватается за пострадавшее место. Что за идиотская привычка — в любой ситуации ломать ему лицо?! Кровь хлещет сквозь пальцы, заливая собой рот, подбородок и ворот и без того не самой чистой рубашки. Боль простреливает затылок, расползается по скулам и мерзко пульсирует в переносице. Нос встаёт на место с влажным хрустом, от которого к горлу подкатывает тошнота.       Он хочет что-то сказать, — ругательное или ласкательное, не суть важно, — но Соня толкает его в грудь обеими руками, и он летит навзничь, не в силах удержать равновесие. Затылок встречается с полом, и мир на мгновение гаснет, рассыпаясь на крупные осколки.       А потом начинается то, что Феликс не сможет забыть даже тогда, когда сотрутся все имена.       София не пытается его удержать. Она просто заносит над ним ногу и пинает его со всей силы, как старую, уже никому не нужную куклу. Если до этого была драка, то теперь — избиение, если до этого у Беса был шанс контратаковать, то теперь ему позволено лишь вопить и дёргаться в вязкой паутине чужого разума. Он не всесилен, увы.       Соня бьёт снова и снова. Удары обрушиваются на Юсупова градом. Лицо, ребро, плечо, — он не знает, куда прилетит её нога в следующую секунду, ибо его ангел, кажется, окончательно обезумел от ярости. Каждый замах сопровождается коротким, свистящим выдохом, который звучит громче любого крика. Феликс пытается закрыться, но София отпинывает его ладони в сторону, даже не замечая сопротивления. Губа разбита, зуб шатается, на языке гадко от привкуса солёной крови. Удар в щёку отбрасывает его голову в сторону. Мир плывёт, кренится, теряет свои убогие очертания, распадаясь на пятна света и тени. Юсупов уже толком не чувствует боли. Есть лишь далёкая вибрация, гулом разносящаяся по сломанным костям.       Он сам не понимает, когда перестаёт сопротивляться. Тело обмякает, руки опадают на пол, как сорванные лепестки, пальцы, до этого сжатые в тугой кулак, разжимаются.       — Я всегда знала, что ты тварь, но на этот раз ты превзошёл сам себя, — её голос доносится до него, словно из-за толщи воды, — Как низко должен пасть человек, чтобы пойти на сделку с тем, кто пытал его самого?       — Тебе не понять, — он перекатывается на бок и сплёвывает на пол сгусток крови вместе с парочкой зубов.       — Я понимаю, что вы с Лёвой — больные ублюдки, которые не поделили песочницу. Этого достаточно.       — Не прибедняйся, ангел, — каждое слово проходит через гортань с таким трудом, будто он исторгает из себя килограммовые камни, — Ты залила кровью всю Дружину. От тебя шарахаются даже законченные мерзавцы. Возможно, стоит сначала присмотреться к себе, а потом судить своё окружение.       — Ты больше не являешься частью моего окружения, — Соня ставит ботинок ему на грудь, с видимым удовольствием надавливая на кости. Он мог бы вцепиться ей в щиколотку, если бы у него работало хоть что-то, кроме ватного языка, — Твоя смерть обелит моё имя. Она станет единственным полезным поступком, который ты совершишь в своей жалкой жизни.       — Ты хочешь сделать из моей казни наше последнее свидание? — он заходится каркающим смехом, — Я тронут.       — Не стоит. Ты ещё получишь свои пятнадцать минут славы. Я сделаю тебя злодеем века, а потом убью. И это будет последняя жертва, которую я принесу на алтарь этой проклятой страны.       Он хочет ответить. Хочет сказать, что чудовище живёт в нём на порядок дольше, чем любовь к ней, и что это всё изначально не имело абсолютно никакого смысла. Хочет, но не говорит, потому что из горла вместо слов вырывается мокрый кашель. София опускается на колени, кончиками дрожащих пальцев касаясь его разбитого до неузнаваемости лица.       — Ненавижу тебя, — выдыхает она.       Он верит.       Боже, как он ей верит…       Она встаёт и тут же делает несколько шагов назад, упираясь лопатками в стену. Пистолет, давно выпавший из рук, валяется где-то в пыли и уже никто о нём не вспоминает. Феликс утыкается лбом в пол, медленно рассуждая о том, удастся ли ему хотя бы пережить эту адски болезненную регенерацию. Твою ж мать, у него даже после Алабина так рёбра не ныли.       Никто ничего не говорит. Юсупов слышит отдалённый гул ветра за стеной и рваное дыхание Софии, ускоряющееся с каждой секундой. Он чуть приоткрывает глаза, но кровавая корка на ресницах не позволяет ему увидеть ничего дальше своего окровавленного носа.       Оказывается, умирать — это совсем не страшно. Уж точно не страшнее, чем осознавать, что ты вот уже как два столетия мёртв. Тело продолжает дышать, гнить, регенерировать и снова гнить, — а тебе остаётся только наблюдать за этим бесконечным круговоротом плоти, лишённым всякого смысла. Феликс слышит рваное дыхание Софии, но никак не может понять, смеётся она или плачет. Он никогда не умел различать оттенки её эмоций, ибо она всегда была для него существом иного порядка. Не телом, а данностью, не женщиной, а бесполезным в человеческой реальности серафимом, чей благодатный огонь скорее обжигал его, чем грел.       Феликс перекатывает языком обломок зуба. Тот царапает нёбо, застревая где-то между щекой и десной. Надо бы выплюнуть его, но даже мысль о таком простом действии заставляет его приглушённо застонать.       Бес обиженно ворочается в грудной клетке, перебирая рёбра, словно клавиши старого рояля. Мерзкое ощущение, если честно. Кажется, что внутри копошится крыса, пытающаяся прогрызть путь наружу. Прежде он не ощущался настолько ярко, но тогда Феликс и не давал ему столько власти над собой, сколько, судя по всему, давал Стенька. Бес — Тень — был к нему гораздо ближе. Юсупов не знает, с чем это связано, но чувствует короткий укол ревности.       София бы никогда не связалась ни с одним из них, если бы знала, какой грязью напичканы их души. Но Феликс больше и не претендует на её любовь, в эту секунду ему достаточно её ненависти. По крайней мере, это не равнодушие.              Она устала. От этой мысли у него почему-то щиплет в глазах. От крови или от жалости — хрен разберёт. Он никогда не знал, что это значит — уставать от себя. Он всегда нравился себе и всегда находил способ оправдать любую свою подлость, в то время как Соня всю жизнь пыталась быть кем-то другим, и каждая из ролей пожирала её изнутри, оставляя взамен лишь пустоту.       Он хочет сказать ей, что понимает. Что принимает её ненависть, как принимал когда-то нежность. Что он не просит прощения, потому что прощение — это слишком дорогая валюта, а он давно уже банкрот. Но слова не идут. Язык распух, губы слиплись от крови, а на ресницах запеклась бордовая корка.       Вдруг раздаётся звук, заставляющий замереть их обоих. Кто-то большой, тяжёлый, соизмеримый с Богом движется по коридору, подбираясь всё ближе к двери. Ноздри Софии широко раздуваются, да и сам Феликс машинально поводит носом, пытаясь распознать противника раньше, чем он появится в поле зрения.       Стенька, будь он неладен.       Дверь открывается, оглашая помещение скрипом несмазанных петель. Юсупов машинально морщится и перекатывается на бок, напряжённо следя за движениями мужчины в маске.       — Развлекаетесь?       Всегда ли его голос был таким? Кажется, нет. Лев Соколов — проклятая матрёшка, чьё платье соответствует не случаю, а эпохе, чьи повадки определяются местом, а не людьми, чья суть сама по себе не может ассоциироваться ни с чем, кроме обмана. Хорош, чертяка, нечего сказать. Феликс взял бы себе на заметку несколько его приёмов, если бы был уверен, что доживёт хотя бы до рассвета.       Стенька плотно закрывает за собой дверь и проходит внутрь. Замирает в паре-тройке метров от тяжело дышащей Софии и склоняет голову в бок. Она медленно отрывает взгляд от пола.       — Стенька.       Заветное «Лёва» из её уст больше не звучит. В воздухе провисает болезненно-тонкая пауза, которую Юсупов тут же нарушает, сплёвывая в сторону очередной сгусток крови. Кажется, все органы внутри перемешались между собой, — и теперь впору вычерпывать их из его тела ложкой вместе с костями, перемолотыми в приправу. Святый Боже, как же болит голова!       — Я смотрю, ты потрудилась на славу, — Стенька кивает в сторону Феликса. Черты последнего тут же складываются в гримасу, которая должна обозначать презрение, но почему-то обозначает исключительно физическую агонию. Юсупов всегда был существом скорее плоти, чем духа, так что, да, — пожалуй, ломота в теле сейчас волнует его куда больше своего морального изуверства, — Так не терпится отправить его на тот свет?       — Нынче многие искушают меня на этот грех, — спина её выпрямляется с громким щелчком взведённого затвора, как всегда бывает у людей, привыкших к дружбе, в которой присутствует доля субординации. Привычка — вторая натура, — Но мне бы не хотелось убивать его так скоро.       — Хочешь дождаться появления публики?       — Хочу в город, — Соня заводит руки за спину. Феликс отчётливо видит, как её ногти впиваются в собственные запястья, — Не вижу смысла убивать его на потеху полупустого зала.       «Что она несёт? На чьей стороне играет?».       «Не иначе как на с-с-своей, — влажно присвистнув, Бес пронзает позвоночник Феликса коротким уколом. Пытается ускорить регенерацию или дразнится? Чёрт его разберёт, если честно, но пока что Юсупову точно не становится лучше. Софа потрепала его не хуже, чем волчица могла бы потрепать лисью тушку, — Она, может, и горит желанием мес-с-сти, но это чувс-с-ство точно не с-с-смогло полнос-с-стью затмить её рас-с-судок. С-с-слишком много войн за её плечами, чтобы с-с-сдаться так легко».       «Думаешь, она пытается переиграть нас обоих?».       «Она уже вас-с-с переиграла. Вопрос лишь в том, что вы с-с-считаете победой».       — Скоро сюда прибудут военные, — сообщает Стенька. Феликс всё пытается поймать его за морганием, но эта светлоглазая змеюка и не думает показывать веки, — Народу будет более чем достаточно.       — Мне нужны обычные, а не служивые люди, — упрямо произносит Соня.       — Зачем?       — А зачем ты подбрасывал нам трупы и оставлял автографы на стенах?       С губ Стеньки срывается громкий, басовитый смешок. Хлопнув в ладоши, он довольно протягивает:       — Ранила, Сонечка. Очень удачно ранила. Но не убила, увы. Попробуй придумать другой аргумент.       О чём, сука, вообще толкуют эти двое? Чего добивается Соня, чего ждёт от неё Соколов? Юсупов никак не может найти ответ на этот вопрос. Зато он наконец понимает, что Софа так или иначе вступила в некоторый сговор со Стенькой. Вероятно, и наручники были её идеей. Она как никто другой знает, как легко Феликс сдаётся, когда она притворяется дамой в беде.       Она тоже перестаёт моргать. Глаза её украдкой косят в сторону Юсупова, будто бы она проверяет, не убежала ли добыча. Стенька ловит этот взгляд, но никак его не комментирует.       — Ты сам хотел сломать систему, — ровно проговаривает София, убирая из голоса остатки хрипотцы, — Зачем размениваться на дураков, когда мы можем прилюдно расстрелять самую грязную псину из всей своры?       — Ну, спасибо, любимая, — сипло выплёвывает Феликс, — Уважила.       Он хочет добавить ещё что-нибудь про театральщину, про её дурной вкус в убийствах, но так как его первая реплика остаётся без внимания, он решает не тратить силы на вторую. Просто вытирает дрожащей рукой кровь с губы и слегка приподнимается на локтях, смещая в сторону рёбра. Живот и бока обдаёт горячей волной. Регенерация наконец-то запустила свой тяжёлый процесс.       — Ты хочешь в город, чтобы убить князя, или ты хочешь убить князя, а после сбежать от меня? — неожиданно ласково спрашивает Стенька. Соня даже не дрогает.       — Я пожала твою руку. Я согласилась быть твоей Ахамот. Я, в конце концов, не спряталась за Феликса, хотя могла бы. По-моему, это уже говорит о чистоте моих намерений относительно тебя.       — Это просто слова, — он делает шаг по направлению к ней, но она и не думает отступать. Лишь Юсупов видит, как она сводит лопатки, ещё больше выпрямляя спину, — А мы с тобой всегда были больше практиками, чем теоретиками. Я не могу быть уверен в том, что ты на моей стороне, пока ты не докажешь это на деле.       — Каких доказательств ты хочешь? Тебе нужна клятва на крови? Бери мою кровь. Нужен труп? Приведи любого человека, — и я его убью. Скажи, сука, чего именно ты хочешь, — всё сделаю, слова дурного поперёк не вставлю. Только отпусти в Петербург, позволь мне…       — Может, хватит разговаривать так, словно меня здесь нет? — собрав остатки сил в кулак, Феликс принимает сидячее положение. Из дёсен сочится кровь, новые зубы упорно пытаются пробить путь наружу, синяки бледнеют. Иной раз регенерация бывает болезненнее той минуты, когда наносятся раны.       — А вам есть, что сказать? — Стенька лениво поворачивается к нему.       — Есть, — он облокачивается на стену позади, — Вы нарушили условия сделки. Не пора ли компенсировать?       — Ты сейчас смеешь говорить о сделках? — Соня делает порывистый шаг вперёд, намереваясь его ударить, но Стенька придерживает её за плечо. Удивительно, но с ним она куда менее строптива, — Грёбаное ничтоже…       — Полно вам. К чему спорить, если из всех присутствующих не предавала только луна?       — Я никого не предавала! — выкрикивает София, — Это вы…       — Успокойся.       — Тогда отпусти! — она вырывается из его хватки, — Не смей держать меня здесь, будто овцу на закланье!       — Не могу, Сонечка, — он не пытается её удержать, но и отступить ей не даёт, — Со мной тебе будет лучше. Я, в отличие от князя, смогу сделать тебя по-настоящему счастливой.       Соня смотрит на него широко раскрытыми, почти чёрными в полумраке глазами, и на её лице медленно расцветает страшная, нечеловеческая улыбка. А потом она запрокидывает голову и заливается смехом, который определённо не имеет ничего общего со счастьем. Истерический, рваный, едва ли не животный звук заполняет комнату, — в нём тонут слёзы, тонет боль, тонут последние остатки надежды. Феликс видел её злой, когда она сметала судьбы величественным взмахом руки, видел отчаявшейся, когда она плакала, сидя на его коленях, видел пустой, но такой — никогда. Не осталось больше милого лица. Только череп, с которого содрали кожу, и две бездонные дыры вместо глаз. Она дышит ртом, как загнанный зверь, но продолжает скалиться, ведомая инстинктом. Сейчас её практически невозможно узнать.       Даже Бес не знает, что делать с женщиной, которая перестала быть предсказуемой и управляемой. Да что там предсказуемой — она даже живой в привычном понимании этого слова больше не является.       Ни Юсупов, ни Стенька не успевают среагировать на рывок, который София совершает в следующую секунду. А она, не нуждающаяся ни в чьих разрешениях, хватает пистолет с пола и резко приставляет его к своему виску.       Феликс забывает, как дышать. Вместо крика из горла вырывается кашель, заставляющий его согнуться напополам. Стенька, абсолютно не готовый к такой решимости со стороны своей предполагаемой союзницы, замирает. Неизвестно, что творится под маской, но взгляд его приобретает невыносимую, почти арктическую остроту.       — Что ты…       — Молчать!       Феликс дёргается, порываясь что-нибудь сказать, несмотря на её строгий окрик, но проклятый кашель всё никак не желает его оставлять. Когда закончится эта чёртова регенерация?! Он даже подняться не может! Тело протестует, а каждое движение отдаётся болью в сломанных рёбрах, разбитом лице и вывихнутых суставах.       — Ты не сможешь выстрелить, — Стенька старается звучать спокойно, но его голос срывается на последнем слоге. Феликс, находящийся на грани между жизнью и смертью последние несколько часов, чувствует его страх кожей. А, может, это Бес невольно реагирует на предыдущего владельца, считывая его состояние, — Ты слишком много пережила, чтобы сейчас так легко сдаться.       — Я слишком много пережила, чтобы дальше это терпеть.       Юсупов не знает, осталась ли в пистолете хоть одна пуля. Сколько выстрелов она сделала до этого: три или четыре? Он не помнит. Ему невыносимо смотреть на то, как её палец — длинный, дрожащий, готовый в любое мгновение совершить непоправимое, — давит на курок. Кажется, ещё секунда, — и  она действительно пустит пулю себе в висок, украсив стены месивом из мозгов.       — Ангел, не надо… — он наконец обретает подобие власти над своим голосом, — Пожалуйста, давай поговорим. Я сделаю всё, что ты захочешь… Убью себя, если это давит тебе радость, убью его, убью любого...       — Этого мало.       — Тогда что тебе нужно?       — Вечный сон, — отвечает она без всяких изысков, — Хочу, чтобы это всё закончилось.       Стенька делает один единственный шаг, и этого оказывается достаточно для того, чтобы Соня дёрнулась, как натянутая струна, и буквально вдавила дуло себе в кожу.       — Стой на месте, сука, — затравленно шипит она, — Я серьезно.       — Я знаю, — он движется медленно. Не бросается, но и не сдаётся, давая ей понять, что она обречена в любом случае, — Но я не позволю тебе умереть, даже если для этого мне придётся держать тебя в клетке до конца твоих дней.       — Не подходи!       Стенька не слушает её, приближаясь почти вплотную. Соня пытается уйти в сторону, пока у неё ещё есть время, но он оказывается гораздо быстрее. Её палец ложится на курок, и ровно в эту же секунду он перехватывает её запястье, выбивая пистолет из рук. Она разъярённо взвизгивает, готовясь нанести удар, но он оказывается гораздо быстрее и просто выворачивает ей руку. Она пытается вырваться, царапаясь и кусаясь, но Соколов не отпускает — его руки смыкаются вокруг неё железным обручем, не оставляя ни малейшего шанса.       — Пусти! — кричит она, — Пусти, ублюдок! Дай мне умереть!       — Нет, — Стенька даже не повышает голоса — и его спокойствие в этом хаосе кажется Феликсу едва ли дьявольским, — Ты будешь жить и смотреть, как горит этот мир, а потом — как я создаю нечто новое из руин. Я не разрешал тебе умирать.       Юсупов пытается подняться на ноги, но его старания ни к чему не приводят. Он не солдат, в отличие от этих двоих, а просто жалкий интриган, который привык побеждать с помощью слов, а не кулаков. Он знает, что должен сделать хоть что-то — вмешаться, ударить Стеньку, подарить Софии хотя бы иллюзию выбора, — но ноги отказываются слушаться. Бес не выражает особого желания драться с Соколовым. Он присматривается к нему, но вовсе не рвётся в бой, как рвался, когда София пыталась изувечить его сосуд.       — Отпустите её, — хрипло приказывает Феликс, — Вы же видите, что ей больно.       — А вы, значит, в защитники решили заде… Твою ж мать! — Стенька выругивается, выдирая руку из пасти Софии. Клыки у неё длинные, острые и на редкость цепкие. Кровь капает на пол, разбавляя цветом клочки пыли, и Стенька встряхивает ладонью, сбрасывая с себя мелкие бисеринки, — Уймись уже. Я держу тебя здесь не по собственной эгоистичной прихоти, а потому что так тебе будет безопаснее.       Соня не слушает. Вместо этого она вытягивает шею, пытаясь дотянуться до его уха, но он вовремя уводит голову в сторону, — и её зубы, не найдя опоры, просто клацают по воздуху. Стенька не торопится применять силу в ответ. Он немного ослабляет хватку, кладя руку ей на затылок, и этот жест, лишённый какой бы то ни было угрозы, заставляет её замереть.       — Тихо, — он смягчается, и с такой интонацией его голос звучит почти по-человечески. Её плечи опадают вниз, но это скорее следствие усталости, чем добровольной капитуляции. Дыхание её по-прежнему остаётся прерывистым, — Ты ведь сама понимаешь, что если бы я желал тебе зла, я бы избавился от тебя задолго до этого всего. Но я привёз тебя сюда, достал пулю, обработал рану и преподнёс тебе князя буквально на блюдечке. Разве этого всего недостаточно, чтобы выслушать меня? Мне есть что сказать вам обоим. В конце концов, я обещал Юсупову, что поделюсь с ним некоторыми историями из своего прошлого.       Соня не отвечает. Морщится, как от зубной боли, вяло отталкивает Стеньку, а после, не встретив никакого сопротивления, отступает к стене. Не проходит и минуты, как она сползает вниз, подтягивая ноги к груди. Поза до того беззащитная, что Феликсу тут же хочется свернуться рядом, но один её взгляд заставляет его осечься. Он ворчливо замечает, смотря на Стеньку сквозь слипшиеся ресницы:       — Как вы ловко укрощаете строптивых, Лев Андреевич… Чувствуются годы практики.       София вздрагивает, заслышав его настоящее имя, как будто сама мысль о том, чтобы обратиться к Стеньке, как к Соколову, кажется ей кощунственной. Стенька, напротив, усмехается, оценивая такой прямой подход. Он отходит к двери и тяжело опускается вниз, приваливаясь спиной к косяку. Поза его может показаться расслабленной лишь человеку, ничего не знающему об этом мире. А вот от глаз Юсупова не укрывается, что большая, покрытая густыми волосами рука немедленно скрывается под кожаной курткой. Должно быть, там у него припрятан заряженный пистолет. Ладонь второй руки заходит за голову. Щёлкают металлические пряжки ремешков, а через несколько секунд на пол приземляется маска.       Соколов.       Феликс прикусывает внутреннюю сторону щеки, внимательно вглядываясь в не самые приятные, но давно знакомые черты. Усы помялись под маской, а кожа посерела так, будто Лев Андреевич не видел солнечного света уже много дней. Наверное, когда-то его можно было назвать красивым, но теперь, по истечении многих лет, он истончился, сравнявшись с призраком. В нём нет ни грамма человеческого. Даже запах его лжёт вернее любого слова. Глаза голубые, но вовсе не водянистые, нос отличается выпуклой спинкой, уши маленькие и прижатые к голове так плотно, словно прежде он был зайцем, которому приходилось вечно укрываться от опасности. В целом, он очень похож на русского, но нос и волосы выдают смесь нескольких кровей. Что-то турецкое, возможно, либо же греческое… Нет, скорее, первое.       Соколов поднимает маску с пола. Вертит её то так, то эдак, словно бы пытаясь понять, как выглядит его собственное лицо. Осколки лунного света выхватывают грубые черты его профиля из темноты и отбрасывают на стены уродливые, ломаные тени. Бес, зацепившись коготками за плечо, влажно выдыхает:       «Порой мне кажетс-с-ся, что он давно умер. Ос-с-сталось только тело. Знакомая ис-с-стория, не так ли, княже?»       — Мой брат был вором, — вдруг произносит Соколов, отбросив маску в сторону, — Был послом, паломником, воином… Всю жизнь я прожил с мыслью, что мне никогда не удастся сравнять с ним счёт, но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что я давно его перескакал. Я успел побывать и казаком, и бунтовщиком, и рабом, и революционером, и солдатом, и министром… У каждого из этих людей было своё имя. Стенька — последнее. Не самое худшее, надеюсь, но и не лучшее, потому что моё лучшее имя не значилось в метриках по причине их отсутствия, а навсегда осталось выгравированным в истории в виде собачьей клички. Вам, детям Наполеоновских войн и «европейских концертов», этого не понять. Но мне бы хотелось, чтобы хотя бы ты, Сонечка, постаралась меня выслушать.       Сонечка слушает, но без особого энтузиазма. Она сидит, уткнувшись подбородком в колени, и в её глазах больше нет ни ярости, ни отчаяния — только глухая, непроглядная тьма, в которой отражается лунный свет. Может быть, это и есть та божественная искра, которую породила изгнанная с небес Ахамот. Юсупов тянется к этой искре всем своим измученным существом, всеми своими инстинктами, всем тем, что ещё в нём осталось.       А за пределами здания, за фанерными листами и железными дверьми, поднимается над лесом последний ветер этой бесконечной ночи. Человек, проживший слишком много жизней, открывает рот, чтобы рассказать своим пленникам ту единственную историю, которую ещё не слышала ни одна живая душа.

***

      Краски ночи постепенно сгущаются. Мария, так и не вернувшаяся в гостиную, нащупывает в кармане зажигалку и подносит её к короткой свече, которая давным-давно прилипла к столешнице. Слабенький огонёк выхватывает из мрака очертания бутылок и кубков, падает неровными полосами на портрет и затянутые паутиной стены. Почему-то от этого Старцевой становится ещё страшнее. Из-под половиц сильно дует. Значит, там погреб. Интересно, найдётся ли хоть одна не испорченная бутылка? Впрочем, вкушать яды, закупоренные в местном стекле, ей совершенно не хочется.       Из гостиной доносятся тихие голоса Вари и Свечникова, а вот Мишу совсем не слышно. Возможно, ушёл, чтобы проверить периметр или принести побольше дров. Мысль о нём заставляет Марию содрогнуться.       Её внимательный взгляд останавливается на массивном дубовом столе. Впереди — энное количество часов или дней, так что она точно ничего не потеряет, если проведёт инвентаризацию в этом склепе.       Замки оказываются старыми и ржавыми. Либо ничего ценного здесь нет, либо Юсупов ни на секунду не усомнился в неприкосновенности своих личных вещей. Маша же, благодаря Вите, уже успела попробовать себя в роли несколько неумелого, но всё же воришки. Вряд ли князь расстроится, если узнает, что кто-то копался в его документах вековой давности.       Она присаживается на корточки перед нижними ящиками и хватается за одну из ручек, покрытую толстым слоем коррозии. Дерево упорно сопротивляется вторжению, но и Маша не из робкого десятка. Уперевшись ногой в край стола, она дёргает на себя средний ящик, — и тут же вокруг неё разлетается ворох писем, счетов, карт и эскизов. Запах стоит просто убийственный — затхлость, мышиный помёт, старые чернила... Дрянь! Маша чихает, взметая в воздух облако пыли.       Первыми ей попадаются письма, на которых написаны имена, смутно знакомые ей по учебникам, которые она зубрила вместе с Ташей. Тургенев, великая княжна Мария Николаевна, Крамской... Ну и ну, какие разнообразные увлечения! Маша откладывает пачку в сторону, продолжая никем не санкционированный обыск.       Старые фотографии с полуобнажёнными женщинами, архитектурные чертежи каких-то дворцов, счета от ювелиров, портных и виноделов Европы. На бумагах значатся такие безумные суммы, что у Старцевой голова идёт кругом. Во втором ящике она находит коллекцию перстней с гербами и медицинские инструменты в бархатном футляре. Именно они и привлекают Машино внимание. Она встаёт и подносит футляр к свету, пытаясь понять, что на нём написано.       Николай Граббе.       Сердце уходит в пятки. Мария знает это имя, ведь оно принадлежало её двоюродному дедушке, — тому самому, о котором ни отец, ни Таша никогда не могли сказать ни одного внятного слова. Вопреки их молчанию, Старцева знает, что он ставил ужасные опыты на крови. Вся семья его сторонилась, а отец даже не был с ним толком знаком. Откуда у Юсупова эти инструменты?       «Ничего удивительного в этом нет, — любезно подсказывает интуиция, — Просто князь — маньяк с друзьями, которые соответствуют его уровню. Оба жили в Петербурге в одно и то же время, оба родились в вампирских семьях, оба были не от мира сего... Подумаешь!».       Она захлопывает футляр. Почему-то от осознания, что её семья может быть связана с Юсуповым хотя бы косвенно, ей становится дурно. Маша засовывает находку в самую глубь стола и отходит к книжным полкам. Её взгляд скользит по кожаным корешкам, чьи золотые тиснения давно слились в один нечитаемый орнамент. Среди собраний сочинений Державина и «Вестника Европы» мелькают куда более странные названия: «Половая психопатия» Крафт-Эбинга соседствует с «Анатомией меланхолии» Бёртона, а маленькие томики французских поэтов вплотную прижимаются к роскошным альбомам с изображениями вакханок. Юсупов либо псих, либо просто коллекционер, одержимый мистическими бреднями. Маша берёт в руки какой-то трактат по демонологии. На одной из страниц чья-то жёсткая рука вывела многозначительную надпись на латыни: «Sanguis non est homo».       Содрогнувшись, Старцева откладывает книгу в сторону. Её внимание привлекает толстая тетрадь в подозрительно жёстком переплёте. Она открывает её на первой попавшейся странице. Многие буквы поплыли из-за влажности, но текст ещё разборчив.       «19 апреля 1882 г.       Устроил пакость тому самому Семёну Александровичу, что на прошлой неделе позволил...».       Глаза лезут на лоб. Юсупов вёл дневник! К щекам невольно приливает жар. Чувство, будто она подглядывает за человеком в его же спальне. Но интерес превалирует над муками совести, так что Старцева продолжает чтение, сощурив глаза над строчками.       «...себе усомниться в подлинности моей фамильной броши. Подкупил его камердинера, дабы тот поменял помаду для усов на состав, от которого волосы клочьями лезут. Сегодня же, на скачках, видел его. Щеголяет с одной половинкой уса. Смешно было. Потом опять стало скучно».       С губ невольно срывается смешок. Будто бы устыдившись этого звука, Мария закусывает губу и пролистывает вперёд.       «3 мая 1882 г.       Вчера посетил очень модного медиума. Ожидания насчёт антуража вполне себе оправдались: темнота, запах воска, разговоры о потусторонних силах. Стол дрожал, а блюдце, точно живое, бегало по буквам. Дух явился к нам, назвался Владимиром и стал вещать о тяжести на сердце. Я спросил, где мне найти то, что утрачено, и блюдце тотчас посоветовало мне обратиться вглубь своей души. Какая пошлость! Заплатил сто рублей за этот бред и ушёл. Долго гулял, потом напился. Кругом одни шарлатаны. Такое ощущение, что собственных демонов я выдумал, потому что все книги твердят о контрактах, которые я не подписывал, а духи пророчат мне бесславную кончину на закате тридцати трёх лет. Всегда очень тяжело отказаться от спора и не рассказать им, что я брожу по этой земле почти целый век».       Собственные демоны... Метафора или состояние души? Маша пропускает ещё несколько страниц, сводя брови у переносицы.       «28 июля 1882 г.       Опять пытался слагать стихи. Вышло четыре пошлейших строки, от которых замутило даже меня. Сравнивал очи непонятной возлюбленной с глубоководными озёрами, а волосы — со змеями. Бумагу разорвал и выбросил в камин, ибо бездарность моя тотальна. Я могу лишь повторять чужое и подражать глупым институткам в застиранных платьях. Своего таланта нет и никогда не было. Больше писать не буду».       Право, какое неприятное создание! Старцева добирается до зимы тысяча восемьсот восемьдесят третьего года, но и там ситуация не лучше. Юсупов жалуется на скуку, на императора, на Дружину, на погоду, на сплетни и их отсутствие, на рационалистов и мистиков, на молодых и старых, на женщин и мужчин... Кажется, эти годы у него совершенно не задались. Либо же он просто решил мысленно откреститься от всего рода человеческого. Попадаются знакомые фамилии и даже шаржи. Маша зажимает себе рот ладонью, натыкаясь на карикатуру на Руневского. Александр Константинович точно не обрадуется, если увидит эти художества.       Старцева закрывает дневник и кладёт его на место. Её глаза продолжают упрямо шарить по полкам. Должно же быть здесь хоть что-нибудь полезное?       Среди множества бредовых и откровенно шизофренических книг выделяется небольшой томик в сафьяновом переплёте. Мария встаёт на цыпочки, чтобы дотянуться до него. Это оказывается старинное издание «Евгения Онегина». С трудом отодрав друг от друга слипшиеся страницы, Маша устремляет свой жадный взор к строкам известного романа. Поля, пробелы между строфами, даже титульный лист — всё испещрено пометками. Не критикой и уж тем более не анализом, а безумными, одержимыми признаниями и... насмешками?       Два почерка. Один — витиеватый, изящный, как у девицы, и явно принадлежащий Юсупову, второй — мелкий и топорный, как у школьника, который только-только начал изучать буквы. Да и то, только печатные. Старцева хмурится и возвращается к свече, чтобы точно не проглядеть ничего важного.       Сон Татьяны. Поля цвета сепии обезображены чернилами, расплывшимися от слёз: «Она безумно меня стеснялась. Заливалась краской, заикалась, опускала глазки в пол и лепетала что-то несвязное. Когда я подходил близко, она говорила, что в Библии нет никаких поцелуев, а есть только целование как причастие. Тогда я смеялся над этими тонкостями, а теперь я отдал бы всё, чтобы услышать их снова».       О ком это? О какой-то любовнице или о Софии? Представить испуг последней практически невозможно, но чем чёрт не шутит?       Ниже, прямо под этими загадочными мыслями, чья-то неумелая рука вывела короткое: «Хватит». Непонятно. Князь сам с собой что ли беседовал? Почему тогда почерк другой?       Маша хаотично листает страницы, задерживаясь только на том, что её глаз может разобрать. Рядом с письмом Татьяны строки съезжают вниз, будто бы их писали в состоянии сильного опьянения: «От моей я не дождался ни единого слова. Слишком уж она была скромной и набожной. Я сам всё должен был угадывать по дрожи её ресниц. Почему она так страшилась? Я ведь не съел бы её. Но, Боже, как мне хотелось...». Тут же, впритык к этим нежностям, кривые буквы складываются в слово, которое у Старцевой расшифровывать не получается.       «Я целовал её без продыху, но лишь спустя несколько недель я смог добиться от неё робкого ответного движения, — написано под сценой в саду, — Она утверждала, что поцелуи — это страшный грех, но сама подставляла мне губы. Я был первым, кто её коснулся, и первым, кто заставил её стонать. Я до сих пор слышу её всхлипы во снах. Я хотел её до боли, но ждал благословения небес. Наивный идиот. Теперь её тело принадлежит какому-нибудь ничтожеству, которое даже не способно оценить его по достоинству. А я остался с этим желанием, которое съедает меня изнутри. Софочка, солнышко моё погасшее, вернись. Я буду хорошим, я буду тем мальчиком у озера, героем любого романа или даже святым. Пожалуйста, только приди и снова испугайся моего поцелуя».       Маша отшвыривает книгу в сторону, опираясь руками об стол. Господи... Это всё о Софии? О той Софии, которая режет невинных и без колебаний пускает в ход оружие и клыки? Какое отношение это нечестивое создание имеет к той робкой, пугливой девушке, которая краснела от мужского взгляда? Старцева никак не может соединить эти два образа. Это кажется ей просто-напросто невозможным. Через что Соня должна была пройти, чтобы стать такой жестокой? Что Юсупов с ней сделал? И откуда в нём эта детская, почти инфантильная нежность? Отец всегда говорил о князе как воплощении разврата и коварства, но эти строки были написаны не злодеем, а очень одиноким и несчастным человеком, который годами скучал по кукле, которой сам оторвал голову.       Марии ужасно хочется, чтобы Миша вернулся обратно, в этот проклятый кабинет, ставший гробницей для княжеских демонов. Хочется спросить его и Алину, знают ли они, что много лет назад София была абсолютно другой. Что они ответят? Что подумают и скажут? Удивятся или посетуют на чужую долю? Желание выяснить это оказывается слабее доводов разума. Нет, об увиденном определённо нельзя никому рассказывать. В этих заметках слишком много личной боли, чтобы выставлять её на всеобщее обозрение.       Пальцы сами тянутся обратно к книге. Старцева находит главу, в которой Онегин, всегда вызывающий у неё презрение, страдает по Татьяне.       «Я должен был на ней жениться. Иногда, в пьяном бреду, я представляю её хозяйкой своего дома и матерью своих детей. Я возвращаюсь к ней каждый вечер. Захожу в гостиную и обнимаю её сзади, чтобы поцеловать её тонкую смуглую шейку. На полу играет ребёнок. Мальчик с её глазами либо же девочка с моими кудрями... Какая чушь! Эта идиллия опостылела бы мне через месяц. Соня начала бы требовать внимания, ревновать меня к каждой юбке, а я бы изменял ей грязно и по-свински. Пусть лучше ненавидит меня живого, чем презирает труп в своей постели. Брак сгубил бы нас обоих. Я могу лишь молиться на неё издалека, чтобы не ранить. Я поступил милосердно, бросив её. Мне нельзя продолжать плодить уродов, нельзя сеять смерть в её живой плоти».       К горлу подкатывает ком. Какая гадость! Ещё хуже оказывается ответ на эту исповедь: «Прекрати насиловать нас обоих этими мыслями. Она останется дымом, в то время как я могу стать чем-то осязаемым».       Теперь это мало походит на мысли Юсупова. Тогда что это такое? Сам князь в моменты помешательства или его альтер-эго? Мария, конечно, не верит в подобную чушь, но других объяснений у неё пока что нет. Возможно, он просто словил белочку.       Пушкин пишет о чести, глаголя истину устами Татьяны, а Юсупов оставляет на полях осколки своих безумных метаний: «Её проклятая честь! Она отдала бы мне её без всяких предрассудков, если бы я попросил! Но я боялся, что разобью её хрустальный мирок. Теперь я жалею об этом до судорог. Нужно было взять её в первую же ночь у озера, сделать её своей по праву сильного и по праву желания. В таком случае она стала бы одним из множества тел, и я смог бы её стереть, как стирают из памяти любую случайную связь. Но она так и осталась недостижимой для меня. Святой. Она отдала свою невинность кому-то другому. Английскому лорду или русскому офицеру? Бог знает. Но она разрешила тому мужчине прикоснуться к себе, она стала женщиной не со мной. Я ненавижу того безымянного призрака и ненавижу себя за ту глупую мальчишескую щепетильность. Высшие силы уберегли ангела от моих рук, но совсем не подумали обо мне. Я больше не могу. Я хочу забыть. Хочу умереть. Хочу к ней. Проклятая иеле».       Чем дальше, тем больше Марии кажется, что она читает записи сумасшедшего. Детские буквы на полях появляются всё чаще: «Даже я уже устал от твоих визгов. Есть тишина, есть мы, а на невинность той женщины мне глубоко наплевать. Я хочу покоя, понимаешь? Давай уснём. Ты должен перестать говорить, думать и грешить. Разве вечная ночь не кажется тебе желаннее дня? Я не хочу солнца, я хочу, чтобы весь мир замолчал».       Старцева чувствует, как её собственная ненависть к Феликсу начинает мутировать и обрастать не только леденящим ужасом, но и мерзким сочувствием. Из переплёта доносится тихий шёпот — это два голоса спорят в одной голове на протяжении многих веков. Один истерит и сам же захлёбывается в своих противоречиях, то мечтая о рае, то в ужасе отвергая его. Другой голос просто хочет тишины и обладания. Он похож на ревнивого ребёнка, который ломает игрушку, чтобы она не досталась другим детям.       Может, это раздвоение личности? Второй голос кажется куда спокойнее самого Юсупова. В его угловатой уверенности звучит такая сила, что Марии становится по-настоящему страшно, как будто это неведомое существо стоит прямо у неё за спиной.       «Кто ты? — мысленно спрашивает она, глядя на портрет надменного князя, — Демон или больной человек? Как называется то, что ты в себе носишь? София знает об этом? Чувствовала ли она, что целуется не с одним, а с двумя?.. Неловко о том и помыслить».       Маша отступает от стола, всё ещё держа книгу в руках. Чудится ей, будто стены кабинета сужаются, намереваясь поглотить и её. В голове всё переворачивается. Врагом её семьи, неприятелем Алины все эти годы был не просто порочный аристократ, а пленник, обрекающий и себя, и других на участие в этой бесконечной гражданской войне внутри его собственной головы. Взгляд устремляется к самой последней записи.       «Я читал эту книгу раз сто, если не больше, и каждый раз представлял другую развязку. Развязку, где я не распускаю слух о своей невесте, где я не пропадаю, где она не смотрит на меня глазами, полными ненависти.       Где она по-прежнему краснеет от одного моего прикосновения.       Где она по-прежнему моя.       Где я — не я.       Записано в 1867 году, перечитано в 1899 и снова — в 1948. Ничего не меняется. Только чернила выцветают, как память о той единственной, кого я ещё мог любить».       Маша в ужасе отбрасывает от себя книгу и пятится назад. Чучело белки, шприцы, кастет — всё кажется ей инструментарием нездорового человека, который возвёл свою любовь в культ. Старцева со всей дури ударяется спиной об книжные полки. Шкаф, угрожающе качнувшись, скидывает на неё несколько коробок. Одна из них больно ударяет её по дурной рыжей голове. Зашипев, Старцева отпрыгивает в сторону и спотыкается о другую. Сука!       — Мария Васильевна?       Свечников. Вот сейчас она точно не настроена на философские беседы с кем бы то ни было.       — Всё в порядке! — отзывается она и падает на колени, спешно запихивая всё содержимое обратно в коробки. Паутина, комки пыли, даже пустое осиное гнездо, прилипшее к одной из стенок. С губ чуть не срывается панический вопль. Она ужас как боится всех этих полосатых мелких тварей. Лучше бы дурацкие пчёлы делали какой-нибудь шоколад, а осы в принципе не плодились. И плевать она хотела на то, что они опыляют растения.       В коробках столько всяких диковинок, что она даже удивляться перестаёт. Создаётся ощущение, что Юсупов собрал хлам со всего мира и напихал сюда. Венецианские маски, минералы в бархатных мешочках, сломанные статуэтки, дамские перчатки, пожелтевшие афиши парижских кабаре, снова письма, начинающиеся с «Дорогой Феликс...» или «Милый друг...», маленькая глиняная свистулька в форме птицы, целая связка турецких амулетов, длинные перья неизвестных птиц, веера, гадальные карты, икона «София — Премудрость Божия»... Маша вся измарывается в пыли. В носу свербит, под ногти забивается грязь. Юсупов, точно гоголевская Коробка, насобирал всякую дребедень, а ей теперь нужно как-то правильно её сложить!       Здесь в достатке и старинных фотокарточек. Закинув в коробку потрёпанный чёрный котелок, вряд ли когда-то украшавший княжескую голову, Старцева машинально открывает один из альбомов. Первые снимки вполне ничего. Будучи чёрно-белыми, она так и дышат цветом давно ушедшей эпохи. Здесь Феликс, кажется, на время оправился от своей меланхолии. Вот он сидит в богемном кафе, обнимая за плечи молодого, восторженного Блока, рядом с ними — хмурый Кузмин и юная Ахматова в модной шляпке. На следующей фотокарточке Юсупов, разукрашенный, как последняя парижская проститутка, сидит на краю сцены в Мариинском театре. С одной стороны к его плечу привалился Вацлав Нижинский в гриме, с другой — Тамара Карсавина с пышным букетом. Феликс не выглядит чужаком. Напротив, его лицо выражает живую страсть. А вот на других фотографиях — с Витте, со Столыпиным, с цесаревичем Алексеем — Юсупов похож на приговорённого. Ни тени улыбки, ни намёка на интерес.       Этот человек жил в самом эпицентре истории, ловко танцевал на её раскалённом полу и получал от этого какое-то странное циничное удовольствие. Он везде успевал и со всеми был знаком. И этот же мужчина был тем, кто уродовал пушкинские романы и писал в своих дневниках о скуке. Где же грань?       Маша долистывает до середины. И вот там-то и обнаруживается подвох.       Петербург, тысяча девятьсот пятый год, гостиная в неизвестном доме. У камина стоят трое. Феликс Юсупов в приталенном сюртуке, мужчина в котелке, а между ними — хрупкая, кудрявая, поразительно юная девочка с подведёнными глазами. Она прижимается щекой к княжескому плечу, а его рука властно покоится на её талии. Всё бы ничего, если бы это не была Ольга Константиновна Граббе.       Альбом выпадает из рук.       Мама...       Не портрет, не пожелтевший образ в фоторамке на стене, призванный показать графиню с лучшей стороны, а снимок, сделанный в самый пик её бунтарства. Нахальный оскал, густо накрашенные глаза, демонстративная близость с мужчиной. У Маши сжимается сердце. Поначалу ей кажется, что усталость и окружающая обстановка добили её окончательно. Её сморил лихорадочный сон, она надышалась княжеской дрянью, начались галлюцинации... Но чем дольше Старцева смотрит на фотографию, тем более осязаемой становится реальность. Снимок подёрнут пылью десятилетий, края выцвели до грязной белизны, но даже так видно, что мама и Юсупов были близки в самом что ни на есть плотском смысле.       Мужчина рядом знаком Марии по сбивчивым отцовским рассказам и газетным вырезкам, которые хранятся в доме Старцевых на чердаке. Граф Дашков. Прихвостень Юсупова, безумный фанатик и враг всего сущего на земле. И именно в компании его и князя Маша лицезреет женщину, которая всегда была для неё больше персонажем из легенды, чем мёртвой родительницей, чью память необходимо чтить.       Как же так? Неужели всё, что говорила Таша, было ложью? Её мама не была благородной революционеркой и никчёмной дочерью, мечтавшей о сцене. Вместо этого она спала с мужчиной, который старше её на добрый век. Она якшалась с отборнейшими мерзавцами, а инструменты её психованного дяди хранятся в кабинете её бывшего любовника. Не было никакой великой любви по отношению к Василию Старцеву. Был Юсупов, были его руки на её юном теле, был Дашков, который через несколько лет объявит на неё охоту.       И где на периферии этой драмы — за кулисами, в которые Марии никогда не будет суждено войти, — был Стенька. Человек, который оставит её сиротой, который будет делить женщину с Юсуповым, который... Старцева пытается отдышаться, но лёгкие упорно не желают наполняться воздухом. Весь мир сужается до одного простого факта: она ничего не знает о своей семье.       Был ли отец посвящён в эти нелицеприятные детали? Наверняка. Маша всю жизнь его осуждала, но теперь ей становится обидно не только за него, но и за его чувства. Какой мужчина согласится жениться на девушке, зная, что она принимала в своей постели несколько взрослых мужчин чуть ли не одновременно? Неужели мама была настолько важна для папы, что он согласился на эту жалкую полумеру? Какая история связывает всех этих людей? И почему, чёрт возьми, никто даже словом не намекнул Марии об этом?       Юсупов молчал всё это время. Таша молчала. Отец молчал. Стенька игрался с ними всеми, а они, взрослые и серьёзные, с удовольствием плясали под дудочку этого крысолова. И вот теперь Маша стоит в кабинете одного из этих людей и не знает, что ей теперь делать со своей жизнью. Дневники, книги, фотографии... И над этим всем — висящий в воздухе вопрос.       Почему нельзя быть эгоистом и брать то, что тебе хочется, не оглядываясь на последствия?       Вот тебе и ответ.       Феликс Юсупов всегда брал, что хотел: богатство, женщин, власть. Он взял Ольгу, взял Соню, взял деньги, взял власть. И всё это сгорело. Люди, которые имели несчастье его полюбить, погибли вчера или погибнут завтра, и мир вскоре забудет их имена. Стенька подобным образом поглотил десятки ни в чём не повинных жизней, среди которых были жизни Машиной семьи.       Она вдруг с болезненной ясностью осознаёт суть тех чувств, о которых ей толковал Миша и которыми так дорожил её отец. Это не трусость, а самый обычный инстинкт выживания. Старцева жаждала страсти, но после всего того, что она увидела в этом кабинете, ей хочется только тишины. Феликс, Стенька и все им подобные никогда не боролись за своё счастье. Они просто жили в собственных мирах, где одна часть души ненавидела другую за каждую ошибку и слабость.       Маша годами завидовала чужим кострам, но ещё ни разу она не задумалась о том, что после огня остаётся лишь пепел и два обгоревших скелета. Не сказка, а быль. Не любовь, а ненависть. Просто тупая животная потребность в конкуренции и увековечивание своей болезни.       Нет.       Мария Старцева никогда им не уподобится.       Она не хочет этой голодной одержимости. Не хочет быть иконой, которой поклоняются, и крепостью, которую завоёвывают. Достаточно быть неудобной, колючей, неидеальной Машей, которую полюбят не как проект для искупления или трофей, а как человека.       Миша был с ней предельно честен. Он не берёт то, что не может унести, и не обещает того, что не может дать. И Старцева впервые уважает его за это.       Аккуратно сложив фотокарточку, она прячет её в карман брюк. Она всё ещё не знает, как относиться к Юсупову, но она ему... благодарна. Спасибо, сучёныш, что на твоём примере можно научиться тому, как не надо жить. Этот урок я запомню навсегда.       Из гостиной доносится какой-то шум. Быстро распихав содержимое обратно по коробкам, Маша поднимается на ноги. Для того, чтобы вернуть всё на место, ей не хватит ни желания, ни, как бы прискорбно это не звучало, роста. Да и вряд ли Юсупов будет переживать из-за этого. Он сам бросил эти вещи.       Старцева на цыпочках подбирается к двери и, слегка надавив на грязную ручку, осторожно выглядывает в щель. Сперва ей кажется, что ничего не изменилось. Варя по-прежнему сидит на шкуре медведя, прижимая к себе Дымка, Свечников так и не покинул кресло. Но стоит Марии приглядеться повнимательнее, как она замечает, что шерсть у Дымка стоит дыбом, а под рукой Владимира, между бедром и подлокотником, покоится пистолет. Не дореволюционная княжеская игрушка, а современное мощное оружие, так явно контрастирующее с общим видом старого вампира.       — Почему мы должны вам верить? — Старцеву обдаёт холодный волной. Это Миша, невидимый её глазу, задаёт кому-то властный, полный претензий вопрос. Неужели смог поймать связь? Но через секунду становится понятно, что любая связь здесь существует только в непосредственном виде.       Другой голос, совершенно незнакомый, но не менее жёсткий, парирует:       — Потому что у вас нет выбора, мальчик.       — Я не мальчик, — щелчок. Так пистолет снимается с предохранителя, когда мир припирает тебя к стенке.       — А кто же вы? Отсутствие хозяйки не добавляет вам баллов в копилку.       — Юсупов выдал вам список моих слабостей? — Миша усмехается. Представить его ранимые губы, растянутые в оскале, практически невозможно, но что-то подсказывает Маше, что именно такую картину сейчас лицезреет его загадочный оппонент, — Умно, но вот уже как сто лет не оригинально. Придумайте что-то поинтереснее.       — Нам не нужно будет ничего придумывать, — голос второго чужака заставляет Старцеву покрепче вцепиться в косяк. Наконец её замечает Свечников. Покачав головой, он прижимает указательный палец к губам, — За нас всё сделают караморовцы. Либо же вы можете пойти с нами и избавить себя от зрелища их убогих идей.       — Юсупов сам сказал, что здесь безопасно. С чего вдруг он присылает дополнительную помощь?       — Ситуация изменилась, — небрежно отвечает первый незнакомец, — Велика вероятность, что в окружении князя завелась крыса. Кто знает, может, здесь скоро будет толпа караморовцев?       Старцева, проигнорировав наказ Свечникова, буквально вылетает из комнаты. Терять ей нечего.       Её глазам открывается крайне интересная картина. Миша, держащий пистолет, стоит у входа в гостиную, используя своё накаченное тело, как щит. В коридоре, за его плечом, маячат четверо мужчин. Не военные, не мелкие сошки, а экипированные вампиры. Одного из них Маша даже узнаёт. Член Негласного комитета, сын одной из старых подружек Юсупова. То ли Ярослав, то ли Георгий... От страха Старцева даже фамилию не может вспомнить.       Вблизи лицо Свечникова кажется белее мела. Можно не сомневаться, что пистолет у него заряжен и что в случае чего он выстрелит первым. Его губы при виде неё складываются в досадливую линию. Мария не оправдывается. Владимир — стратег, которому никто не позволит кинуться на амбразуру, потому что на нём лежит самая тяжкая ноша в виде девятилетней девочки. Сама Варя поглядывает на незваных гостей с подозрением, ловко удерживая извивающегося Дымка. Иногда создаётся впечатление, что он сам считает себя кем-то вроде бойцовской собаки. Жалко, что кошачьи фантазии не соответствуют суровой действительности.       Не давая себя времени на размышления, Маша за несколько широких шагов преодолевает всю гостиную. Миша не успевает сказать ни слова, как она отпихивает его плечом и встаёт перед мужчинами, одаривая их колючим взглядом.       — Чем обязаны? — сухо спрашивает она, стараясь подражать голосу Руневского в самые страшные минуты. Получается так себе, потому что он высок, а она дышит всем присутствующим разве что в грудь. Миша за её спиной яростно вздыхает, пытаясь оттеснить её, но она без доли сомнения пихает его локтём прямо в живот. Удар слабый, но и приятного в нём мало.       Один из мужчин — Маша приходит к выводу, что на Ярослава он походит больше, чем на Георгия, — высоко вскидывает брови.       — Мария?       — Графиня Мария Васильевна Старцева, — поправляет она, судорожно извлекая из недр памяти все Ташины наставления. Есть люди, которые ценят фамилию и титул больше, чем простых «Марий» и ещё более никчёмных «Миш». Ярослав явно из таких, — Прошу обращаться ко мне соответствующе. С Юсуповым-то вы явно не позволяете себе тыкать?       На лицах троих мужчин отображается что-то вроде оторопи. Ярослав раздражённо дёргает щекой, но так как безродный Миша вызывает у него ещё меньше уважения, чем эта рыжая пигалица с глазами ведьмы, он обращается к ней мягче, чем к нему:       — Дорогая Мария Васильевна, объясните своему другу, что мы приехали не по ваши души. Вернее, наше намерение заключается в том, чтобы обезопасить эти самые души.       — Мило, — равнодушно комментирует Старцева, — С чего такая честь?       — Юсупов попросил.       — Приказал, — выплёвывает Миша. Мария чувствует его тепло за спиной, и это придаёт ей какой-то особой смелости. Его рука, всё ещё пытающаяся убрать её с дороги, вцепляется ей в бок без намёка на ласку. Пальцы у него стальные. Кажется, что они вот-вот продырявят её тонкую кожу, — Мы не идиоты, Ярослав Павлович. Князь сегодня излишне щедр на дома и спасательные операции. Только вот проблема заключается в том, что из-за его тяги к геройству София Володаровна пропала без вести, а город чуть не взлетел на воздух. Как думаете, стоит ли доверять такому вампиру?       — Вы уже ему доверились, — Ярослав искажает тонкие, безупречно ровные губы, — Вы находитесь на его территории. И я, как человек, который едва сумел покинуть город, могу вам сказать, что Юсупов — меньшее из зол. Петербург и Москва объяты пламенем, Усачёв и Руневские узурпировали власть в Дружине и Министерстве внутренних дел, а Соколов находится в розыске. Сами посу...       — Соколов в розыске?       Все оборачиваются одновременно. Свечникову даже с кресла вставать не нужно, чтобы его голос обрёл вес. Маша раньше не понимала, с чем это связано, но благодаря своей любви к сплетням, она смогла выяснить причину. Владимир Михайлович помогал императору создавать Дружину. Он — праотец нынешней системы и один из немногих вампиров, кто дожил до двадцать первого века и увидел, как его детище пожирает само себя.       — Владимир Михайлович, — Ярослав с неожиданной почтительностью склоняет голову, — Рад видеть вас в добром здравии.       — Я уже десять минут вашей перепалки пребываю в добром здравии, — резко отвечает Свечников, вставая с кресла. Варя провожает его взглядом, прижимая Дымка покрепче к своей груди. На её лице отображается чистейшее недоумение, хотя она уже привыкла к странным разговорам, которые ведут взрослые вокруг, — Что с Соколовым?       Владимир кивком головы приказывает Старцевой отодвинуться в сторону. Она и пикнуть не успевает, как Миша отходит назад и тянет её за собой. Она упирается спиной ему в грудь, но он слишком увлечён происходящим вокруг, чтобы обращать на это хоть какое-то внимание.       — Лев Андреевич нас предал, — сообщает Ярослав. Один из мужчин быстро кивает, как бы подтверждая сказанное.       — Что вы имеете в виду? — Свечников недоумённо хмурится, — Он переметнулся на сторону врага? Спутался со Стенькой?       — Он и есть Стенька.       Повисает тишина, нарушаемая лишь нервным урчанием Дымка. Дрова в камине громко трескают, заставляя кота прижать уши к голове. Варя успокаивающе проводит пальчиками по его шёрстке, с интересом вслушиваясь в непонятный разговор. Дядю Лёву она знает, да и про Стеньку взрослые постоянно шепчутся, но как эти двое связаны?       Владимир застывает, как будто бы пытаясь сопоставить эти несопоставимые образы. Всегда уставший, но честный Соколов, которого он с большим удовольствием поддержал в Негласном комитете в своё время, и мифический Стенька, ставший кошмаром для его семьи.       Маша вспоминает похороны отца. Вспоминает, как Лев Андреевич, похожий на разбойника, выразил ей свои глубочайшие соболезнования, а после отступил в тень. Тогда ей показалось, что он чего-то от неё ждёт, но только сейчас она понимает, что означал его взгляд на самом деле: он её узнал.       Вернее, не её. Он узнал в ней черты Ольги. Женщины, которую он сам же и убил.       Пол едва не уходит у Старцевой из-под ног. Миша позади неё стоит удивительно прямо, словно бы в воздух только что не были выброшены слова о предательстве его друга. Для Марии Соколов всегда был просто министром — чужим дядькой из Петербурга и начальником Руневских в Дружине. И этот человек сделал её круглой сиротой. Мир переворачивается, а она стоит посреди него, маленькая и бессильная, и совершенно не представляет, что ей делать.       Это он перерезал её матери вены. Он выпотрошил отца и Ташу. А за много лет до этого мама его… любила? Что вообще происходило в её жизни, если её самой давно уже нет, а её бывшие любовники продолжают населять Машин мир? Она думала, что Юсупов — это дно, ниже которого опуститься невозможно. Стенька же был скорее притчей. Он должен был ею и остаться. Ему не положено носить классические одежды, заседать в больших кабинетах и уж тем более иметь какую-то связь с остальными.       Но клубок уже распутан, а им всем только осталось барахтаться среди спутанных нитей в бесплодных попытках отыскать начало и конец. Родители связаны со Стенькой, а лично мама — с Юсуповым. Эти двое мужчин, в свою очередь, питают какую-то нездоровую привязанность к Софии, а она, как всем известно, души не чает в Алине. Алина с мужем — формальное начало; Карамора, как человек и идеология, начался именно с них. А всё, что связано с Петром Каразиным, снова упирается в Стеньку. Кажется, никому из них уже не будет под силу разорвать этот порочный круг. Мария — лишь один из его продуктов. Девочка, залезшая в шкаф и внезапно обнаружившая, что там ничего, кроме скелетов.       По всему телу проходит дрожь, которую Миша наверняка чувствует. Почему он так спокоен? Разве его не трогает новость о том, что их с Соней идол внезапно оказался серийным убийцей? Свечников проводит рукой по лицу, пытаясь стереть с кожи этот день, год и век, обычно болтливая Варя проглатывает язык, а Миша — прямой, как палка, — стоит и даже не думает удивиться. Такое странное поведение не остаётся незамеченным. Владимир быстрее других понимает, в чём тут дело.       — Вы знали, — резюмирует он.       — Александр Константинович сказал, — Миша и не думает оправдываться за свою реакцию, — Я нашёл теорию забавной, но несостоятельной. Доказательная база основывается на словах Юсупова, который сам спутался со Стенькой. Я не верю ему ни на йоту.       — Доказательства есть, — вмешивается Ярослав, — Алина Сергеевна отправила группу в его дом. Я не имею доступа к близкому кругу госпожи Руневской, но я успел многое узнать перед тем, как отправиться к вам. Чердак Соколова поставит под сомнение даже мнение самой скептически настроенной публики.       — Чердак?       — Чердак, — подтверждает Ярослав, — Разве вы не были в курсе, что в частных домах есть такая комната?       — Конечно, я был в курсе, — огрызается Миша, — Но Лев Андреевич никогда не ходил ни на какие чердаки. Я вообще не уверен, что он хоть раз поднимался туда. Мы с Софией Володаровной уж тем более никогда там не бывали. Предполагаю, что это просто очередное пустеющее помещение. Таких у Соколовых много.       — Я бывал у него, — подаёт голос один из мужчин, обращая на себя все взгляды, — И Ярослав Павлович, как член Негласного комитета, — тоже. Нормальные люди всегда задавались вопросом, почему в его доме так пусто. По-моему, именно так и должно выглядеть логово типичного преступника. Это не камень в ваш огород, Михаил Владиславович, но к вам в дальнейшем вряд ли проявят хоть какое-то радушие. Никто вас не обвиняет, конечно. Но мы все хотим знать, почему ближайшее окружение Соколова не заметило, что хранится у него на чердаке.       — Что там? — Свечников старается придать своему голосу твёрдости, и у него это отлично получается. Маша хочет знать, что он чувствует. Ничего? Вряд ли. Но среди всех присутствующих он лучше других знает, что предательство можно ожидать от кого угодно. Владимир никогда не позволит себе искренне ужаснуться про чужих.       — Давайте переговорим наедине, — предлагает Ярослав, — Только я и вы, если позволите. Боюсь, все остальные здесь слишком эмоционально настроены. Да и присутствие ребёнка смущает.       — Говорите при всех, — цедит Миша, — Мы вам не доверяем, понятно? И я уж точно не горю желанием оставлять с вами Владимира Михайловича.       — Всё в порядке, — Свечникову предложение Ярослава нравится. Он поворачивается к Варе и мягко произносит, — Золотце, посиди с Марией Васильевной и Михаилом Владиславовичем в кабинете. А то они хотят отдохнуть, а без тебя им будет очень скучно.       — Владимир Михайлович… — Маша, возмущённая тем, что самое интересное ей не удастся узнать, нахохливается, но взгляд Вари заставляет её смешаться. Маленькой девочке здесь и правда не место. А Миша слишком давно знает Соколова, чтобы воспринимать ситуацию объективно. Да и сама Старцева скорее всего взорвётся, если ещё хоть раз услышит фамилию этого мужчины. Как ни крути, никому из них здесь не место.       Медленно выдохнув, Мария с неожиданной уверенностью хватает Мишу за локоть и тянет его за собой. Варя поднимается, покрепче прижимая к себе кота. Она следует за ними, подгоняемая взглядом дедушки. Миша почти не сопротивляется. Абсолютно деревянный. Уходя, Старцева слышит, как Ярослав просит своих людей удалиться в коридор и  подождать за дверью.       Маша юркает обратно в ненавистный ей кабинет. Варя, скривив рот от отвращения при виде пыли, закрывает за ними дверь, и с интересом оглядывает помещение.       — Отпусти Дымка, пусть погуляет, — произносит Маша, — Только следи за ним.       Через пять секунд кот оказывается на полу. Гулять по этой странной комнате он определённо не намерен. Вместо этого он растягивается прямо на ковре и переворачивается на спину, ожидая, что Варя почешет ему живот. Она спешит исполнить его желание.       Старцева прислоняется к стене, скрещивая руки на груди. Она больше не собирается прикасаться к чему бы то ни было в этом кабинете. Миша застывает посреди комнаты, сверля взглядом портрет Юсупова.       — Маша, — зовёт её Варя.       — Что?       — А дядя Лёва плохой?       По лицу Миши пробегает тень. Старцева стискивает зубы и дипломатично отвечает:       — Не знаю. Я с ним почти не знакома.       — Тот дяденька сказал, что его зовут Стенька. Вы все только и делаете, что говорите о нём. Это из-за него меня похитили в том году?       — Мы пока что сами не поняли, — протягивает Старцева, извлекая из глубин памяти куцые детали того события, о котором она лишь слышала. Рассказывать ребёнку обо всех перипетиях — не её зона ответственности. Вдруг что-нибудь ляпнет, а потом выяснится, что это вредно для детской психики? Нет уж, пусть Руневские сами посвящают своё чадо во все детали.       Не удовлетворившись ответом, но смирившись с ним, Варя оставляет Дымка нежиться на ковре и отправляется исследовать кабинет. Маша сначала порывается сказать ей, чтобы она ничего не трогала, но потом мысленно отмахивается от этой затеи: девочка не глупая, сама разберётся.       Старцева подходит к Мише со спины. Он молчит, буравя взглядом стену перед собой. Из гостиной доносятся негромкие голоса, но слов разобрать не удаётся. Спустя несколько долгих секунд Миша вдруг произносит, обращаясь скорее к пустоте, чем к девушке подле него:       — Соколов не может быть Стенькой. Юсупов всё подстроил.       — Вы действительно в это верите?       — А вы считаете, что версия, изложенная Ярославом Павловичем, звучит более правдоподобно?       — Я никак не считаю, — Маша хмурится, переминаясь с ноги на ногу. Недавняя неловкость забыта, но её одолевает холод, идущий от стен. Томик «Евгения Онегина» до сих пор валяется на столе, напоминая ей о том, что в мире существуют вещи гораздо страшнее её собственных незрелых чувств, — Я едва знаю этого человека.       — Зато его знаем мы с Софией Володаровной. Мы доверяли ему, как родному отцу! Он спасал нас десятки, если не сотни раз. Однажды, уже в Берлине, он вырезал из неё осколки голыми руками!       — Видимо, теперь он решил добавить новые, — язвительно бросает Маша, пытаясь найти выход для собственной боли, — Сам создаёт угрозу и сам же героически её ликвидирует. А все вокруг ему рукоплещут: «Ах, как хорошо он организовывает время! Успевает совмещать и рабочие совещания, и планирование терактов».       — Вы ничего не понимаете, — Миша стискивает зубы, упрямо на неё не смотря. Кажется, он сам чувствует, что его аргументы неубедительны.       — Я понимаю, что он, скорее всего, убил моих родителей. И этого мне достаточно.       В глазах Миши появляется горькое осознание. Он больше ничего не говорит. Не извиняется, не соглашается, не сочувствует. Но и этого выстраданного молчания ей оказывается достаточно. Даже если он пока что не готов признать правоту остальных, он больше не собирается спорить с ней на этот счёт. Он скашивает взгляд и видит перед собой не надменную девочку, а такую же осиротевшую душу, как и он сам. Она стоит перед ним, выпрямившись во весь свой невысокий рост, и в её глазах читается та же бессильная ярость, что читалась в нём самом в её возрасте, когда он узнал, что почти никто из его семьи не пережил войну.       Отвернувшись, Старцева подходит к окну. Снаружи по-прежнему царствует непроглядная тьма. На фоне чёрного неба кое-как угадываются кряжистые силуэты деревьев. Ни огонька, ни звёздочки, как будто бы они остались одни во всём мире. Четыре стены, полный погреб гнилья и вооружённые вампиры, которым никто из них не готов довериться. И где-то там, в ночи, работают Руневские. Где-то там Стенька и Юсупов ведут свою личную войну, пытаясь разобраться, кто из них имеет больше прав на Софию. Мысль обо всех этих людях вызывает в Марии леденящий ужас. Выживет ли хоть кто-то?       Варя, оставленная без присмотра, с любопытством разглядывает полки. Её внимание привлекает пустой шприц с длинной иглой. Рядом с ним стоит грязная ампула. На этикетке чёрным, но не совсем по белому написано: «Papaver somniferum. Что бы это могло значить?       — Что это? — тихо спрашивает она.       Маша, оторвавшись от окна, чувствует, как у неё по спине бегут мурашки. Мысленно выругавшись, она резко приказывает:       — Не трогай.       — Почему? Это лекарство?       — Нет, Варенька, это не лекарство, — Миша тихо вздыхает, прочёсывая волосы. Он делает шаг и присаживается на корточки рядом с девочкой, мягко отстраняя её от полки, — Это яд.       — Но зачем князю яд? Он что, собрался кого-то травить?       Миша переглядывается с Марией. В его глазах мелькает что-то тяжёлое и совершенно нечитаемое. Она истолковывает это как презрение к хозяйским привычкам.       — Иногда люди используют такие вещи, чтобы убежать от боли, — негромко произносит она, глядя куда-то мимо Вари, — Но обычно это не помогает. Боль становится тише на некоторое время, а потом возвращается с удвоенной силой.       Варя задумывается. Дымок, наконец осознавший, что на него перестали обращать внимание, подходит к ней и Мише и опирается лапками о его колено. Мужская ладонь машинально опускается на его голову, чтобы почесать за ухом.       — Значит, Юсупов был очень несчастным, — просто констатирует Варя. В её тоне нет ни осуждения, ни страха, — А где он теперь?       — Спасает тётю Соню, — отвечает Миша, в бессилии прикрывая глаза.       — Он сможет?       — Мы все на это надеемся.       Неожиданно раздаётся скрип. Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Свечников. Его лицо без слов говорит о бесконечной усталости.       — Ну? — Маша не выдерживает первой.       — В городе бардак, — Владимир поджимает губы, — Николаша устроил истерику посреди Исаакиевской площади, и Саша с Алиной вывели его из игры, чем подписали себе смертный приговор. Я, конечно, надеюсь, что в будущем их действия обоснуют необходимостью, но пока что сложно сказать, к чему это всё приведёт. Москва паникует, потому что у них содержатся каппы. Соколов, конечно же, был в это посвящён, поэтому вампиры бросили основные силы на охрану этих уродцев. Поговаривают, что московские караморовцы нацелены на…       — Каппы? — с отвращением переспрашивает Старцева, — Городские вампиры действительно оставляют их в живых? У нас, в Ворзогорах, их принято убивать ещё при рождении.       — Именно поэтому мы, в отличие от вас, слывём гуманистами, — парирует Свечников, но без настоящего раздражения, — Это дети нашей верхушки. Мы не убиваем своё потомство, каким бы страшным оно ни было.       — Помнится мне, что однажды Пётр Каразин уже попытался это использовать.       — Я знаю, потому что был там вместе с Сашей. Целую ораву солдат сожрали на наших глазах, но мы выстояли. Сила страшная, скажу я вам, но в современных условиях её легко будет сдержать.       — Это если Соколов не вытащит очередной козырь из рукава.       — Возможно, — соглашается Владимир, пожимая плечами, — С Екатеринбургом связаться не удалось. Ярослав Павлович предполагает, что власть имущие были там свергнуты сегодняшним утром. Без связи тяжело об этом судить. Насчёт чердака Соколова пока трудно что-то сказать, так как вся информация строго засекречена. Но, кажется, там был обнаружен настоящий командный пункт. Карты, досье, фотографии… В общем, домашний уголок психопата.       — И что предлагает достопочтенный Ярослав Павлович? — глухо спрашивает Миша.       — Бежать. У них есть несколько маршрутов, три автомобиля и целый багажник оружия. Здесь нас скоро найдут. Уж не знаю, кто скомпрометировал это место, но факт остаётся фактом: тот, кто останется в этом доме, вскоре превратится в труп.       — Вы считаете, людям Юсупова можно доверять?       — У нас нет выбора, Михаил Владиславович. Я давно знаю семью Ярослава Павловича. Его мать — скользкая женщина, а её выводок вызывает во мне не самые приятные чувства. Но лучше уж связаться с Ярославом, чем встретить кого-нибудь вроде Тимофея Алабина, — Свечников переводит взгляд на Варю. Его глаза теплеют, — У нас есть десять минут на сборы. Машины припаркованы в получасе ходьбы. Берём только самое необходимое.       — Дымок относится к необходимому? — серьёзно спрашивает Варя. Дождавшись подтверждения, она удовлетворённо кивает и первой отправляется в гостиную, чтобы найти свой рюкзачок. Свечников следует за ней.       Все собираются гораздо быстрее, чем им было сказано. Ярослав с его людьми выходят на улицу, а Варя наскоро заматывает кота в свой плед. Недовольно зашипев, он высовывает голову наружу, смеряя всех вокруг недовольным взглядом. Маша оказывается совершенно не готовой к тому, что именно ей вручат эту ношу.       — Я не собираюсь нести кота!       — Собираетесь, — Владимир передаёт ей извивающийся комочек. Она машинально принимает его. Дымок, почуяв враждебный запах, со всей силы лягает её лапами в живот. Зараза, какие же длинные у него когти! — Я понесу Варю. Вам остаётся кот.       Миша, чей бунт, кажется, поутих, выходит из кабинета, когда все остальные уже стоят наизготове. Он молча подхватывает с дивана свою кожаную куртку и накидывает её на плечи, застёгивая до подбородка. В условиях, где его настоящее командование пропало, он цепляется за любую ниточку. Рефлекс.       Воздух на улице стоит густой, прохладный и до головокружения чистый; в нём угадываются запахи гниющей коры, мокрой хвои и цветущей черёмухи. Лапы деревьев мерцают тусклым серебром в свете фонаря, который зажёг Ярослав, нарушив плотность первозданной тьмы. Размытая тропа уходит вглубь чёрной чащи — темноты Маша не боится с трёх лет, а вот призраков, живущих в ней, — ещё как. Её фигурка, закованная в пыльный безразмерный свитер и штаны, туго перехваченные ремнём, кажется совершенно детской на фоне многовековых сосен и елей. Майский ветер с большой охотой вплетается в буйство её кудрей, по спине проходит предательская рябь. Серо-зелёные глаза, так и не прояснившиеся после кабинета, впиваются в спину Свечникова, как в единственный ориентир. Ярослав следует прямо за ней, а Миша замыкает шествие, как бы демонстрируя, что ни к кому из здесь присутствующих он не собирается поворачиваться спиной.       Старцева прижимает к груди ворчащий свёрток. Почему-то становится легче. Варя наблюдает за ней через плечо дедушки, её тоненькие ручки обвивают его шею, а глаза против воли слипаются. Маша слабо улыбается ей, и девочка отвечает ей такой же робкой улыбкой.       Под ногами хлюпает грязь. Дымок, так и не смирившийся со своим положением, тычется ей в подбородок холодным мокрым носом. Его крошечные зубки клацают по воздуху, и Мария без тени жалости запихивает его обратно в плед. Его шипение тонет в шерстяных складках, но ни Миша, ни Свечников не предлагают его выбросить. А вот Ярослав вдруг произносит:       — Отпустите кота, Мария Васильевна. Он только мешается.       Варя резко вскидывает голову. Её волнистые волосы, выбившиеся из неряшливого хвостика (не лучшая Машина работа), аж подпрыгивают от возмущения.       — Его нельзя отпускать! Это мамин кот!       Ярослав пропускает её слова мимо ушей, обращаясь ко взрослым:       — Возможно, нам придётся бежать и обороняться. Или, того хуже, мы окажемся отрезаны от цивилизации на несколько суток. Лишний груз нам ни к чему. В конце концов, это просто животное.       Просто животное.       Просто животное, ежедневно царапающее Машу и Руневского. Просто животное, чувствующее, что эти двое приложили руки к аресту, а затем и казни его любимого хозяина. Просто животное, ходящее хвостиком за Алиной и будто бы даже понимающее, что она пыталась этого самого хозяина спасти.       Животное, да. Старцева согласна с этим как никогда. Она терпеть не может Дымка, его звериную мстительность, его шерсть, остающуюся клочьями на её одежде. Она предпочитает породистых собак, сильных лошадей с гордыми шеями или, в крайнем случае, забавных канареек.       Но от мысли, что им придётся оставить этот дрожащий пушистый комочек в лесу, ей становится дурно. Алина не скажет ни слова, ибо понимает, что жизнь кота — это ничто по сравнению с жизнью её дочери. Но будет ли Руневская довольна? Вот уж вряд ли. Это посмертное желание Виктора. И Маша, причастная к его кончине, чувствует острую необходимость в том, чтобы его исполнить. Нужно же когда-то начинать вершить добрые дела. А то не ровен час оказаться в одной палате с Юсуповым или со Стенькой.       — Это не мой кот, и я не имею права его выбрасывать, — холодно отвечает она, даже не обернувшись. Ярослав вздыхает, а с губ Миши срывается что-то вроде одобрительного смешка.       Дорога вьётся впереди, едва умещаясь среди кряжистых корней и кочек, которые всегда напоминали Старцевой наспех зарытые могилы. Варя, убаюканная шёпотом леса и ничуть не напуганная его холодом, погружается в неглубокую дрёму. Дымок, словно бы уловив её сонное настроение, затихает, пусть и не оставив до конца надежду на то, что ему всё-таки удастся расцарапать свою возничую. Никто не говорит ни слова. Лишь изредка кто-нибудь из впереди идущих предупреждает процессию о камне под ногой или скрытой ямке.       Благодаря бодрому шагу до машин добираются быстрее, чем предполагалось. Три машины, скрытые под еловыми ветвями, кажутся почти неразличимыми в темноте. Ярослав открывает одну из них, и Свечников забирается в неё первым, усаживая Варю на сиденье рядом с собой. Впереди устраивается Ярослав с одним из мужчин Мария садится в другой автомобиль, и Миша, недолго думая, располагается справа от неё. Их водитель — бугай, не сказавший ещё ни единого внятного слова, — открывает багажник. Старцева поворачивает голову, наблюдая за его огромным силуэтом. Кажется, его зовут Игорь. Он откидывает брезент, и у Маши невольно пересыхает в горле. Она ещё никогда не видела столько оружия. Дымок жалобно мяукает, почуяв резкий запах железа.       — Из такого стреляете? — коротко и не совсем чётко спрашивает Игорь, протягивая через сиденье короткий автомат. Миша медленно оглядывает ствол и принимает оружие одной рукой.       — Стреляю, — коротко отвечает он, нащупывая пальцем предохранитель. Все пистолеты, которые Маше доводилось видеть до этого, кажутся игрушечными на фоне этого стального монстра. От масляного звука взведённого затвора у неё душа уходит в пятки. Дымок под одеялом прижимает уши к голове, — Отдачи почти нет, а на ближней косит всех без разбора. Приличная игрушка. Не боитесь доверять мне такую?       — Мы своё уже отбоялись, — Игорь захлопывает багажник и занимает водительское кресло. Он бросает несколько магазинов Мише на колени, и те быстро исчезают в складках его куртки.       — Военный?       — Был когда-то. На одной войне с вами, к слову, воевал. Северо-западный фронт.       — Жаркое местечко, — отрывисто комментирует Миша. Старцева замечает, что складки на его лице слегка разглаживаются, как будто бы наличие брата по оружию компенсирует всё остальное, — Я с Подмосковья начал.       — А потом?       — Третий Белорусский. А в конце войны — Первый.       — Слышал, у них была нехватка вампиров.       — Ещё какая. Почти всех ещё до Одера похоронили.       — Зато Берлин взяли.       — Ваша правда. Хотя я до сих пор считаю, что мы заплатили за это слишком высокую цену.       — Это всё, конечно, очень интересно, но, может, мы уже поедем? — Маша встряхивает головой, — Только нас все и ждут.       Игорь криво усмехается и машет рукой двум другим водителям: мол, езжайте впереди. Старцева видит, как Ярослав, нахмурившись, мотает головой. В чём дело, чёрт возьми? Игорь сдвигает нечёсаные брови к переносице и вставляет ключ в замок зажигания. Тот проворачивается внутри с беспомощным сухим щелчком, но ничего не происходит. Двое мужчин, сидящих в третьей машине, явно столкнулись с этой же проблемой.       — Что такое? — зажав автомат в руке, Миша просовывает голову между сиденьями.       Игорь не успевает ему ответить. Ярослав вылетает из автомобиля и бегом устремляется к капоту. На его плече теперь болтается такой же автомат, как и у Миши. Ярослав засовывает голову под капот, о чём-то переговариваясь с одним из мужчин, высунувшимся наружу.       — Видимо, приехали, — безрадостно резюмирует Старцева и, проигнорировав взгляд Миши, открывает дверь. Дымка она на всякий случай берёт с собой.       Через несколько секунд подтягиваются и остальные: Свечников с проснувшейся Варей, нетвёрдо стоящей на земле, Игорь, копошащийся в своей машине, Миша с растрёпанными волосами, двое других мужчин с одинаково мрачными лицами. Ярослав засовывает руку в чёрную пасть железного коня, пытаясь что-то нащупать. Проходит минута. Потом — вторая, ещё более тихая, чем те мгновения, что были до сотворения мира. Варя первой нарушает молчание:       — Мы пойдем пешком?       — Не знаю, золотце, — честно отвечает Владимир. Он смотрит на машины с таким недоумением, словно сам этот век видится ему одной сплошной подставой. Маша на данный момент целиком и полностью разделяет его мнение, хотя никаких других веков она никогда не знала.       Наконец, Ярослав выпрямляется. Ему не нужно говорить, чтобы все поняли: положение хуже некуда. В его ладони болтаются какие-то провода, и Мария, к собственному ужасу, видит, что они были перерезаны. Миша бледнеет. С другими машинами та же история.       Ветер, шумящий в кронах, выбирает тихую, протяжную ноту для своих песнопений — не похоронный марш, но и уж точно не фанфары. Тьма за пределами фонарей сгущается, превращаясь в живую, липкую субстанцию. Лес дышит им в спины запахами железа и крови, а они стоят и все, как один, смотрят на болтающиеся в пальцах провода.       Дымок реагирует первым. Вздыбившаяся шерсть, сверкающие глаза, торчащие усы. Маша чуть не падает, пытаясь удержать это извивающееся чудовище. Свечников резко отводит Варю себе за спину, Миша вскидывает автомат, а Ярослав принимает боевую стойку, напряжённо вглядываясь в темноту.       Посреди тишины раздаётся первый выстрел.

***

      — Устал?       — Нет, — коротко отвечает Руневский, выбивая из портсигара последнюю сигарету, — Просто душа не на месте.       — У меня тоже, — Алина с раздражением отмечает, что в её собственной пачке гуляет ветер. Проклятый Усачёв выкурил всё, что можно и нельзя, в радиусе ста метров.       Саша, от чьего внимания не ускользает её недовольный вид, поджигает сигарету узловатыми пальцами и протягивает ей. Они сидят на асфальте за опустошёнными ящиками, в которых ещё несколько часов назад были десятки обойм, и до них долетают лишь жалкие обрывки искусственного света. Алина расположилась спиной к принесённым лампам, и сейчас Саша вряд ли хорошо её видит. Зато ей заметна каждая чёрточка на его измождённом, покрытом грязью лице. Чисто по-человечески ей хочется его приласкать, но прагматизм побеждает. Она судорожно затягивается из его рук и, не имея сил даже на то, чтобы отвернуться, выдыхает дым прямо ему в лицо. Уголки его губ дёргаются, так и не растянувшись в полноценную улыбку.       Саша делает ещё более глубокую затяжку, чем она. После него на фильтре остаётся кровавый отпечаток. Десять минут назад он загрыз человека — мальчишку лет двадцати, кричащего о возмездии и ещё не знающего, что платить предстоит ему. Алина была против, но дала согласие, потому что тот человек был пойман на месте последнего взрыва. Приговор был немедленно приведён в исполнение.       Десятки и сотни людей были арестованы. Впереди — тысячи. Стрелка на разбитых Сашиных часах неумолимо близится к полуночи, но город не спит. Центр был частично взят под контроль военных, но отдельные участки в сердце Петербурга до сих пор гноятся нарывами, а окраины пылают неукротимым огнём. Но Северной Пальмире грех жаловаться, потому что в Москве ситуация ещё хуже. Там властям пришлось запросить подкрепление с воздуха. У Алины сердце разрывается от мысли, что с её страной творятся такие ужасы. Она и забыла, как это больно бывает. В последний час всё более-менее спокойно, но в нынешних условиях такие передышки предшествуют чему-то ещё более страшному.       — Поспи немного, — предлагает Саша, стряхивая пепел.       — Не хочу, — Алина подтягивает ноги к груди. Ночь стоит жаркая и не по-петербургски сухая, из-за чего одежда неприятно липнет к коже. Вот уже который час её одолевает желание пойти и окунуться в Мойку, — Тебе нужнее, ты с самого утра на ногах.       — Я ещё полон сил, — он пытается шутить, но выходит слабо. Безрадостно фыркнув, она подставляет мужу своё плечо и силой укладывает на себя его тяжёлую голову. Пальцы тут же оказываются в коротких тёмных волосах, собирая с них пепел и пыль, — Не дури, милая. Вдруг что-то случится, а я тут предаюсь неге в объятиях супруги?       — Я разбужу, — клянётся Алина, но про себя добавляет, что сделает это лишь в самом крайнем случае. Саша сам не свой в последние часы. На несколько зачисток ему пришлось выезжать лично, и после этого говорить с ним стало совершенно невозможно, потому что его мысли забиты исключительно картами, расчётами и планами. Ещё мгновение — и он превратится в механическую куклу, которая не помнит ни единой фразы, кроме «Так точно» и «Вольно». У Алины мозг взорвётся, если она ещё хоть раз это от кого-то услышит, — Как временно исполняющая обязанности главы, я приказываю тебе спать.       — Полагаю, за невыполнение приказа меня ожидают санкции?       — Ещё какие. Отправишься считать трещины на штукатурке вместе с Николашей.       — Жестоко даже для тебя, Алиночка, — Александр фыркает, но глаза закрывает, потому что чувствует, что она говорит всерьёз. А возможность сидеть в тишине со взбешённым Николаем нисколько его не прельщает. Мариинский дворец был отбит, и сейчас Романов мечется в одной из уцелевших комнат под взорами пяти охранников, Зайцева и Усачёва, который отправился его успокаивать, но так и не вернулся. Видимо, пал смертью храбрых, — Ладно. Но если что-то случится, то сразу буди. Обещаешь?       — Обещаю, — Алина вынимает сигарету из его пальцев, делает несколько быстрых затяжек и отправляет окурок в небытие. Она чуть сползает вниз, чтобы Саша мог устроиться поудобнее. Удобства, конечно, сомнительные, но для офицера сгодится.       Сон поглощает его сознание за считанные минуты. Дыхание выравнивается, тело расслабляется, веки перестают дрожать. Алина прислушивается к голосам на площади. В пятнадцати метрах от них медсестры и полевые хирурги потихоньку сворачиваются, увозя оставшихся людей. Уже несколько больших групп было перенаправлено в больницы и госпитали под охраной гвардии.       А вот трупы пока на месте. Солдаты бережно сложили их у периметра, но вывозить не стали. На площади хватает больших начальников, но ни один из них не стал рисковать живыми ради мёртвых. Им всем ещё только предстоит ужаснуться количеству потерь. Среди груды синюшных тел хватает и вампиров. Мелкие упыри из таких же мелких отделов, новообращённые, несколько Сашиных подчинённых. А вот представители верхнего эшелона власти пока держатся. Из Негласного комитета умер только Новосельцев, из основной части Дружины — вампиров десять. Цифры очень примерные, потому что местонахождение многих просто-напросто неизвестно. Строганов, кажется, застрял в Выборге, а несколько вампиров, связанных с Юсуповым, разбежались, как тараканы. Стенька без стыда выдал караморовцам все известные ему адреса государственных деятелей. Кого-то эвакуировали. Кого-то не успели.       В Петербурге на сегодняшний день проживает около двух тысяч официально зарегистрированных вампиров. Но это лишь статистика, а она, как всем известно, любит красивые цифры. На Дружину в один период работают сотни упырей, а в другой — десятки. Многие остаются в тени, многие выполняют грязную работу для конкретных отделов, не состоя при этом в штате, многие имеют доступ лишь через родственников. Из-за всего этого невозможно обеспечить безопасность и для половины. А ведь есть ещё и незаконно обращённые. Каждый год Отдел по вопросам обращения вылавливает десятки упырей, не стоящих на учёте. Алина знает, что ещё столько же до сих пор не было обнаружено.       Но в случае чего, все спросят именно с неё. Поэтому она запустила свои щупальца везде, куда смогла дотянуться, и мобилизовала всех, с кем её временные (и очень недовольные) подчинённые смогли связаться. Руневской жутко не нравится сама система. Её не меняли со времён Александра II. Она успела выцвести и износиться, как старая шаль, а все предыдущие главы носились с ней, как с писаной торбой, или максимум пытались перешить её на свой эгоистичный лад. Окажись Алина на их месте не в результате наглой диверсии, она первым делом взяла и выкинула бы эту тряпку на помойку. В конце концов, она заканчивала курсы машинисток, а не кружок кройки и шитья. Даже природа избавляется от мёртвых тканей, так почему тогда вампиры должны пренебрегать эволюцией?       Проходит ещё минут сорок. Может, пятьдесят. Алина полностью растворяется во времени, погружаясь в состояние глубокого оцепенения. От асфальта исходит тяжёлый жар, воздух сгустился до состояния желе, звуки слились в один. Небо вдалеке то вспыхивает, то темнеет, а где-то в стороне — у Литейного или чуточку дальше — звучат одинокие выстрелы. Алина думает о Софии, о Феликсе, о том, живы ли они вообще. Мысль о подруге отдаётся тупой болью где-то под рёбрами. Они оказались по разные стороны баррикад, и Руневская до сих пор не знает, сможет ли она когда-нибудь её простить. Но это и неважно. Она в любом случае не желает ей смерти. Никому не желает.       Даже Стеньке, наверное.       — Госпожа Руневская, — зовёт её голос из темноты. Алина машинально вздрагивает, на что Саша отзывается немедленным всплеском активности. Глаза его распахиваются так быстро, словно он и вовсе не спал, и ей приходится придержать его за плечо, чтобы он сразу не схватился за оружие. Проклятые рефлексы.       Из сумрака выступает невысокий силуэт. Молодой офицер связи, чьё имя она успела десять раз узнать и позабыть, подкрадывается к ним незаметно, но без доли враждебности. Лицо у него бледное, а глаза лихорадочно блестят от недосыпа.       — Что случилось? — Алина понижает голос, надеясь, что Саша провалится обратно в сон, но он уже выпрямляется, готовясь к бою. Что за беспокойное создание?       — С нами только что связалась Москва, — офицер связи сглатывает. Его кадык судорожно дёргается, — У них с каппами беда.       — Неужто прорвались? — глухо спрашивает Александр, окончательно приходя в себя.       — Кто-то их выпустил, — признаётся парень, переминаясь с ноги на ногу, — Кто-то из наших.       Грёбаный Стенька. Значит, среди московских вампиров тоже есть караморовцы. И как ему это удаётся? Он даже не соизволил лично появиться, а несколько городов всё равно взяты под его контроль. Если у кого и стоит поучиться управлению массами, не вставая с кресла, то только у Соколова.       — И какова ситуация? — Саша мигом оказывается на ногах. Алина встаёт следом за ним, стряхивая грязь со штанов. Лучше не становится. Всё равно выглядит как беспризорница.       — Пока что сложно сказать. Каппы ещё не выбрались на поверхность.       — Москва ответит?       — Ответит. Приказано стрелять и взрывать, — офицер делает глубокий вдох. Потом добавляет, подавляя дрожь в нижней губе, — Орда капп загнала всю охрану вглубь катакомб. Взрывать будут вместе с ними. Кроме того, там находятся некоторые вампиры. Проникли туда, чтобы быть поближе к детям. Их уже не спасти.       У Алины подкашиваются ноги. Не глядя, Саша принимает на себя половину её веса, давая ей в полной мере прочувствовать эту новость.       Страна горит, здания взрываются, авторитеты рушатся. Кто-то бежит, кто-то сражается, а третьи... А третьи сейчас заперты в каменном мешке вместе со своими неразумными вырожденцами. Дружина никогда не трогала капп. Это был один из немногих высокоморальных законов. Дегенеративное потомство остаётся потомством, каким бы ни был его облик. Чистокровные вампиры плодятся вдумчиво и осторожно, а дети являются желанным продолжением во многих семьях. Каппа — трагедия для родителей, но трагедия, которую переживут, за которой будут следить, которую накормят собственной плотью и никогда не убьют.       У половины Негласного комитета есть такие дети! Кровосмешение слишком распространено в их кругах, поэтому подобные плоды неизбежны. Двадцать первый век запретил сношения между вампирами, чьё родство доказано, но какой в этом толк, если за предыдущие десятилетия все успели наплодить несколько десятков уродцев?       Но даже у самых последних ублюдков не поднимается на них рука. Пусть каппы бесполезны в перспективе, пусть они лишены даже зачатков разума, они всё ещё остаются их детьми. Если бы у Алины родился такой ребёнок, она бы никогда не смогла его убить. И она бы точно так же сидела с ним, пока вокруг рушится мир.       У Саши с этим проще. У него есть здоровая Варя, а всякие «Если бы да кабы» его не интересуют. Он практик, а не теоретик. Но даже он понимает, как это ударит по моральной составляющей их вида.       — Вы уверены, что ничего нельзя сделать? — спрашивает Алина, пробуя гадкий воздух на вкус.       — Москва говорит, что шансов нет, — офицер связи разводит руками, — Времени не осталось. В течение получаса каппы будут взорваны. Если не поторопиться, то они выберутся на свободу. И тогда, боюсь, городу не поздоровится.       — Где их содержат? — интересуется Саша. Вопрос как нельзя кстати, потому что до сегодняшнего дня о месте содержания капп знали далеко не все. Это не то чтобы скрывалось, да и многие родители были посвящены, но у Руневских в такой информации не было необходимости. Теперь есть.       — Под Китай-городом.       — Гениально, — Алина проводит рукой по лицу, — Чья это идея?       — Не помню. Прошлого главы, наверное.       — Чернодуба?       — Не могу сказать точно, мне тогда было десять лет.       Алина представляет себе те катакомбы во всей красе. Сырость, темнота, бетонные перекрытия, наспех сваренные решётки... Где-то там, под Китай-городом, сейчас сидят родители, которые, вопреки всем доводам разума, не смогли бросить своих детей. Некоторые из них проработали на Дружину всю жизнь. И что они получат взамен?       — Мы должны что-то придумать, — тихо произносит Алина. Как назло, в голову ничего не идёт. Ей легче принимать решения, находясь в эпицентре конфликта, а не слушая о нём из чужих уст, — Нельзя же взрывать всех подряд.       — Выбора нет, — офицер связи раздосадованно морщится. Кажется, он и сам не в восторге от этой затеи, — Если каппы вырвутся на свободу, то мы можем потерять ещё больше людей. Лучше избавиться от проблемы в зародыше.       — Сколько там капп? — спрашивает Саша.       — Никто точно не знает. Официально — около ста тридцати, но я предполагаю, что их там может быть гораздо больше. Рождаются новые, их не всегда регистрируют вовремя, а некоторых скрывают для того, чтобы...       После уточнения числа Руневский перестаёт слушать, смотря сквозь офицера. Алина слишком хорошо знает этот тяжёлый, холодный взгляд. Он что-то задумал.       — Мне нужна карта Китай-города, — требует он.       — Товарищ подполковник, у нас нет...       — У вас должно быть всё, — жёстко отчеканивает Саша, — А если нет, вы идёте и ищете. И приведите ко мне Николая Романова.       — Слушаюсь, — офицер сглатывает. Ослушаться такого человека, как Руневский, он никак не может, поэтому не проходит и минуты, как он исчезает в темноте.       Алина кидает на мужа быстрый взгляд. Его лицо кажется выточенным из камня. Ни один мускул не дрогает, ни одна тень его не касается. Такое состояние обычно означает, что сегодня кто-то умрёт от его рук. Или, напротив, будет спасён.       — Что ты задумал?       — Сейчас узнаешь, — уклончиво отвечает он, — Пойдём лучше к свету.       Он тянет её за собой, и вскоре они оказываются под навесом. Ящики завалены картами, и Саша отодвигает их в сторону одним движением руки, чтобы ему было удобнее планировать новую операцию. Он не говорит больше ни слова, заставляя Алину теряться в догадках. Зная его, можно не сомневаться, что он либо подорвёт Китай-город целиком, либо вытащит оттуда абсолютно всех без единой царапины. В подобных ситуациях средних результатов у него не бывает.       Через пять минут возвращается офицер связи со стопкой мятых распечаток в руках. За ним, под конвоем Зайцева и Усачёва, шествует Николай Романов. Его голос им необходим вне зависимости от того, какое решение Саша примет.       Несколько часов в заточении пошли Николаше на пользу. Он всё ещё растрёпан и помят, но его лицо не выражает ровным счётом ничего. Видимо, он вспомнил, кто он такой, и смог собраться с силами. Хотя Алина, конечно, никогда не забудет, как мужчина, от чьих решений зависят миллионы судеб, топал ножкой перед ней, требуя кровавой расправы над своей собственной протеже.        — Это всё, что мне удалось найти, — офицер связи рассыпает карты по столу, — Здесь, в основном, старые схемы, но есть и более свежие экземпляры. Но, товарищ полковник, там такие переходы... Лабиринт начали рыть ещё при Иване Грозном, потом в двадцатом веке власти нагородили бункеров, а затем все эти крысиные норы были соединены, перекрыты и залиты бетоном. Если каппы разбегутся, то мы уже никогда их не найдём.       — Нам и не придётся их искать, — сухо отвечает Руневский, расстилая карты, — Мы их просто не выпустим за пределы нужного нам участка.       Усачёв выглядывает из-за спины озадаченного Николая.       — А что здесь, собственно говоря, происходит?       — Москва хочет взорвать весь Китай-город, чтобы похоронить там и капп, и их родителей, и охрану, — поясняет Алина, — У нас осталось около двадцати минут. Возможно, меньше.       Романов вскидывает бровь. Зайцев хмурится, подходя к ящикам с другой стороны. Но самой красноречивой оказывается реакция Дмитрия. Его лицо искажается от смеси эмоций, за которыми он прежде замечен не был: страх, паника, откровенный ужас... Забыв о Николае, он делает шаг вперёд, смотря на карты широко раскрытыми глазами. Очки, то и дело норовящие соскользнуть с потного носа, повисают на самом краешке, а потом и вовсе падают на землю. Он поднимает их, даже не глядя себе под ноги.       — Вы сейчас серьёзно? — хрипло уточняет он.       — Нет, у нас перерыв на анекдоты, — парирует Саша с долей пассивной агрессии, — Что с вами? Побелели так, будто призрака покойной матушки увидели.       Дмитрий не отвечает. Вместо этого он растерянно мотает головой, как бы говоря, что объясниться он не в состоянии. Все невольно обращают внимание на его странное поведение. Усачёв всегда был известен своей беспринципностью и даже чёрствостью. Не зря он столько лет дружил с Аракчеевым и ходил на помочах у самых консервативных правителей.       Лишь Николая не трогает его реакция. Он стоит, равнодушный ко всему и вся, смотрит в пустоту и дышит так ровно, что в голову Алины закрадываются сомнения: не принял ли он часом мощное успокоительное? Спустя несколько секунд напряжённой тишины он негромко, но чётко произносит:       — У Дмитрия Ивановича там ребёнок.       — Какой такой ребёнок? — недоумённо переспрашивает Алина.       — Каппа.       У Руневских и Зайцева одновременно вытягиваются лица. Офицер связи — толстокожий, в общем-то, малый — шумно сглатывает, взирая на Усачёва с суеверным ужасом. Алине кажется, что она видит Дмитрия впервые. За те несколько месяцев, что они знакомы, он успел зарекомендовать себя как законченный карьерист, который продаст родную бабку за место потеплее. Она и подумать не могла, что у него может быть ребёнок. Тем более, от кровосмесительной связи.       — Сколько лет? — уточняет Саша. Тон его не теряет прохлады, но становится менее напористым.       — Много, — хрипит Усачёв, — От кузины. Та давно мертва, но сынок у нас остался. Глупое создание, да... Но моё. И мне бы не хотелось, чтобы с ним что-то случилось. Вы можете что-то сделать?       — Могу, — уверенно кивает Руневский. Потом обращается к Николаю, — Поможете?       Романов молча подходит к ящикам. Прищурившись, он тыкает пальцем в небольшую область на карте.       — Здесь находятся камеры для капп. Охрана сильная, её отбирали мои люди, но в случае прорыва они окажутся в меньшинстве. Тем более, никто на полном серьёзе не рассчитывал на побег такого масштаба. Каппы не умеют думать, но умеют чувствовать воздух, так что им не составит труда найти выход. Всего их три. Никольская, старое русло Неглинки и, собственно говоря, сам лабиринт. Если каппы не заблудятся, — а они не заблудятся, потому что пойдут на запах крови, — можно ожидать, что они выйдут из любой точки. Так что, господин Руневский, я не вижу смысла в вашей самодеятельности. Лучше взорвать весь Китай-город.       — Нет! — вскрикивает Дмитрий, бросаясь к нему, но Зайцев удерживает его одной левой и отбрасывает в сторону, не применяя никакой силы. Пошатнувшись, Усачёв опирается на столбик, который удерживает брезент. Алина морщится, как от зубной боли, ожидая Сашиного мнения. Оно не заставляет себя ждать.       — Взрыв — это крайняя мера. Мне плевать на капп, но не плевать на охрану, которая их сдерживает. Если людей можно спасти, то мы их спасаем, а не хороним в камне, — он переводит взгляд на офицера связи, — Где находятся наши основные силы?       — Примерно здесь, — офицер обводит пальцем едва заметную точку, — Изначально они были рассредоточены, но сейчас сбились в кучу. Так Москва сказала.       — Будем отталкиваться от этого, — Руневский задумчиво кивает. Меж бровей залегает такая глубокая складка, что её впору разглаживать утюгом, — Я знаю саму эту зону. Насколько я помню, в двадцати метрах от основного зала проходит старый коллектор. Его заварили наглухо лет сорок назад, но если его открыть и взорвать вот эти участки, — он показывает на две точки, — то мы обрушим перекрытия между общим коридором и всеми выходами наверх. Каппы окажутся в каменном мешке без света и вампирской крови. Бетон и старый фундамент они точно не прогрызут.       — А родители с охраной? — спрашивает Алина.       — Они останутся в своём закутке. Рядом должен быть старый бункер, что послужит им дополнительной защитой. Если сработает, то у капп будет отдельная от вампиров зона. Конечно, неизвестно, когда мы сможем оттуда кого-нибудь вытащить, но лучше уж так, чем убивать своих же.       — Безумная идея, — коротко комментирует Романов.       — Гениальная, — удовлетворённо кивает Зайцев, — Каппы, наверное, пожрут друг друга, но это всё равно представляется мне самым щадящим вариантом. Быстро думаете, Руневский.       — Недостаточно быстро, — Саша потирает висок, — Свяжите нас с Москвой. Может, там уже и спасать некого.       Офицер связи бросается за рацией. На минуту воцаряется тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Усачёва, который принимает слова Руневского за что-то среднее между безумством и высшим провидением. Он больше не лезет под руку, хотя и существует вероятность того, что его дитя будет сожрано своими же. Но такая смерть кажется ему приятнее смерти от взрыва. Клыки всё-таки гуманнее бомб, это каждый вампир подтвердит как на духу.       Когда офицер возвращается, Саша коротким жестом приказывает ему передать трубку Романову. Медленно выдохнув, Николай принимает рацию из чужих рук. И сразу же его голос становится уверенным и властным, каким бывал в его лучшие дни. Алина почти не слушает, наблюдая за Сашей.       Если хоть что-то пойдёт не так, их обоих ждёт смерть.       Нет, даже не так. Вслед за их головами полетят головы Усачёва, Зайцева и, возможно, даже этого молоденького офицера. Слишком много самоуправства, слишком велик риск того, что победа вампиров обернётся поражением конкретно для них. Алина на пару с Дмитрием установили свой диктат в Дружине, Саша отпустил Юсупова, Зайцев закрывает глаза на незаконное удержание Николая. Возможно, в случае успеха их всех простят, но где он, этот мифический «успех»? Он остался в прошлом дне или даже веке, когда молодость прощала им ошибки, а вампиры цвели и пахли, не зная о существовании Стеньки. Те времена канули в Лету — осталась кровь, но кровь живая, намедни пролитая, а вовсе не донорская, как полагается благочестивому вампиру. Алину убьют, если с городом что-то случится. Алина убьёт себя сама, если город падёт, согнувшись под казацкой пятой. Она подписала себе смертный приговор ещё в тот день, когда пошла за Караморой, а все эти годы были простой отсрочкой, которую она, если честно, не то чтобы заслужила.       Превосходство моральное нынче заменяет порокам классическую Гордыню-мать, и Алина в этом плане сорвала самый крупный куш в истории. Только вот вместо фишек в её руки сыплются пули. Она помнит, какими горячими они бывают, когда бросаешься наперерез любви старой, чтобы защитить любовь новую. Она помнит, что смерть слепа, но не глупа. И вот сейчас, стоя на задымлённой площади, Алина впервые понимает, как тонка нить, на которой они все держатся.       Николай передаёт рацию Саше. Уткнувшись в карту, Руневский принимается излагать Москве свой план, водя пальцем по бумаге так, словно бы его собеседник способен это увидеть. Алине вдруг становится больно-больно от любви к нему. Он родился и умрёт циником, но это не мешает ему быть одним из самых благородных людей в её жизни. Он никогда не оценит по достоинству чью-то жизнь, но всегда её спасёт. Стоит ли мечтать о большем в сложившихся условиях?       Усачёв обессиленно опускается на один из ящиков, запуская пальцы в редкие чёрные волосы, ещё с утра покрытые щедрым слоем лака. Он жадно внимает Александру, но иногда и на Алину поглядывает, словно пытаясь понять, о чём она думает. Зайцев и офицер связи следят за движением Сашиного пальца на карте, а Романов стоит с таким видом, будто попал сюда по чистой случайности. Самомнения ему всегда было не занимать, но раньше, под маской холодного джентльмена, это меньше бросалось в глаза.       Наконец, Саша отрывается от рации. Алина не выдерживает первой:       — Ну?       — Положение сложное, — он потирает переносицу, — Они уже заложили взрывчатку. Я перенаправил их к перекрытиям, но для начала им придётся разминировать предыдущие участки. По их расчётам, это займёт около пяти часов.       — У нас нет столько времени, — Усачёв вскидывает голову, — Что, если караморовцы тоже заложили там взрывчатку? Наши же в жизни её не найдут! А если найдут, то потратят несколько суток на то, чтобы от неё избавиться.       — Если Стенька заминировал Китай-город, то у нас в принципе не останется ни одного часа в запасе, — прохладно замечает Алина, — Он просто нажмёт на кнопку, и весь центр взлетит на воздух.       — Не думаю, что всё так безнадёжно, — Зайцев прокашливается, — Стенька не всемогущ. Да и кто за ним пойдёт, если он начнёт взрывать простых людей?       — В том году он устроил теракт на Арбате, — небрежно напоминает Николаша, — Народ тоже пострадал.       — Это сопутствующие издержки, — буркает Усачёв, — Ему простят Китай-город, если взамен он пообещает людям наши головы. В конце концов, судить будут живые. А их хата всегда с краю.       Саша молча выслушивает все эти предположения. Тени, засевшие под его глазами, кажутся чернее нефтяных луж на солнце, но в зрачках появляется обнадёживающий всех блеск. Он медленно произносит:       — Стенька не будет взрывать капп.       — Почему вам так кажется? — Романов впервые заинтересовывается по-настоящему.       — Потому что моя дражайшая супруга однажды сказала мне, что не считает его психопатом. Я склонен верить её суждениям.       — Может, я передумала? — Алина вскидывает бровь.       — Нет, ты всё верно подметила. Стенька не является террористом как таковым. Его оружие — не взрывчатка, а её восприятие в глазах людей. Он умеет неплохо играть на чувствах толпы и тонко чувствует грань между садизмом и насилием во благо. Многие смерти кажутся бессмысленными, но определённая логика в них всё же прослеживается. Он подставил Виктора, чтобы собраться с силами перед финальным рывком. Василий Старцев погиб, потому что отказался играть по его правилам. Наталья Павловна была застрелена из-за собственной принципиальности. Смерть остальных служила двум целям. Во-первых, ему надо было как-то поддерживать боевой дух караморовцев и приучать простых людей к вседозволенности. Во-вторых, управлять Дружиной удобнее, когда она запугана донельзя, — Саша делает короткую паузу, обводя взглядом всех собравшихся, — Я считаю, что весь его гениальный план держится на эффекте неожиданности и подлом крысятничестве. Соколов знает, что на нашей стороне преимущество в силе, поэтому он с помощью психологического давления заставляет нас к этой силе прибегать. Помните подрыв редакции? Мы могли этого не делать, но сделали, потому что наши поджилки трясутся ещё до того, как случается реальная беда. Точно так же он действует и сейчас. Каппы — это угроза-однодневка. Шороха наведут, но реальный урон... Спорный момент, но вряд ли конфликт вышел бы за пределы одной улицы. Но даже одна эта улица нас так напугала, что мы готовы сами сравнять с землёй половину центра. Он только этого и ждёт. Каждый, кто переживёт эту ночь, будет знать, что мы были готовы убить не только собственных детей, но и людей, случайно оказавшихся не в том месте и не в то время. Живой Китай-город и разбежавшиеся каппы станут для всех напоминанием об его милосердии, а вот взрыв, устроенный нами, грозится приобрести статус Второго Кровавого воскресенья. Так что, господа, кроме нашей взрывчатки там ничего нет и не будет. Мы сами вырыли себе яму.       На несколько секунд под брезентом повисает тишина. Где-то вдалеке звучит автоматная очередь, но и она быстро смолкает, будто бы устыдившись своей несвоевременности. Алина в изнеможении прикрывает глаза. Реальность ощущается менее плотной, когда не видишь её.       — Вы рассуждаете как параноик, — замечает Романов без прежней уверенности.       — Возможно, — Саша не спорит. Он аккуратно складывает карты и передаёт их офицеру связи. Тот взирает на него так, словно перед ним стоит сам пророк, — Но паранойя неоднократно спасала мне жизнь.       Алина открывает глаза. Она всегда знала, что её муж умён, что он видит дальше и глубже тупорылого большинства, но сейчас, в этом полумраке, его слова звучат для неё по-особенному.       — Допустим, вы правы, — Усачёв дёргает щекой, — Но что нам в таком случае делать?       — Убирать взрывчатку, — Руневский пожимает плечами, — Через пять часов мы заложим новую партию, но только над перекрытиями. Наши могут переждать это время в бункере.       — А каппы? — уточняет Зайцев.       — Им не будет интересна поверхность, когда за несколько десятков метров от них прячутся настоящие вампиры. Они будут пытаться добраться до них.       — И что будет, если они доберутся?       — То все умрут, — спокойно отвечает Саша, — Но они не доберутся, поверьте мне. Им на это просто не хватит мозгов. Когда будет заложена новая партия взрывчатки, нам понадобится смертник, чтобы заманить капп обратно в их зону, но, думаю, желающие найдутся. Добровольно-принудительную смерть ещё никто не отменял.       — Одна жизнь против жизни сотен людей... — Алина глубоко вздыхает. Обмен дурацкий, даже кощунственный, но она принимает его, как принимает всё, что обещает хорошие, правильные цифры. Саша виновато морщится, но ничего не говорит.       — Вас расстреляют, если вы ошиблись, — безжалостно констатирует Зайцев.       — Меня расстреляют в любом случае, полковник. Разница лишь в том, сколько людей я утащу за собой в могилу.       — Интересный план, — Николай качает головой, но в этот раз без капли осуждения.       — Одобряете?       — Нет, конечно, — он кривит губы, — Но это лучшее из того, что я здесь услышал. Свяжите меня с Москвой, я проинструктирую их.       Пока офицер связи копается в рации, а Усачёв закуривает очередную сигарету, украденную из чьей-то пачки, Саша сворачивает все карты в тугие трубки и отодвигает их в сторону. Его и без того не самое радостное лицо становится ещё мрачнее, но Алина не понимает, с чем это связано. Он вообще доволен?       Времени на рефлексию нет. Романов наконец-то забывает о своей обиде на несправедливость мира сего и погружается в работу. Саша его курирует, а Алина и Усачёв возвращаются к спутниковым телефонам, которые они успели возненавидеть за прошедшие сутки. Зайцев, поняв, что его помощь больше не требуется, уходит по собственным делам.       Минуты летят подозрительно быстро. Алина едва успевает переключаться между задачами. Мозг кипит, но это хорошее кипение; оно заставляет её чувствовать себя полезной даже тогда, когда её дочь прячется в лесу, а подруга находится в плену. Без этой монотонной работы Алина бы давно уехала из города, чтобы спасти тех, кто близок ей по существу, а не из понятий глупой чести.       — Взяли пятерых ублюдков, — сообщает Усачёв, не отрываясь от телефона, — Отдать их отделу Руневского или сразу сюда доставить?       — Не сюда, — отзывается Алина, уткнувшись носом в небольшую карту городских окраин, — Прикажите допросить.       — Будет сделано.       Кто бы мог подумать, что Дмитрий окажется таким сговорчивым. Алина годами работала одна по целому ряду причин. Во-первых, с ней, как утверждает Свечников, совершенно невозможно нормально договориться. Во-вторых, её методы в Дружине банально не жалуют. Руневская уж точно не ожидала, что Усачёв будет тем единственным, с кем у неё получится найти общий язык. Он придирается к любому слову, когда есть время, но не спорит, если этого самого времени в обрез. В его пустой, казалось бы, голове хранится карта всего города, он знает, на какие точки давить, чтобы добиться от людей желаемого результата, и абсолютно не стесняется подхалимничать, когда того требуют обстоятельства. Он гибче любой змеи и, возможно, даже гибче Юсупова, потому что у князя есть гордость, а у Усачёва есть чёткое понимание иерархии, должность в министерстве и репутация льстеца. В нынешних условиях этого более чем достаточно.       Спустя час, когда даже Николаша начинает клевать носом, Саша объявляет перерыв. Офицер связи уходит с чистой совестью и рацией, а Романова решают оставить на площади, потому что он, кажется, больше не планирует никуда сбегать. Все вздыхают с облегчением. Усачёв берёт его на своё попечение, а Руневские получают долгожданную возможность забиться обратно за свои ящики и, возможно, даже передохнуть.       Алина падает на землю, зевая во весь рот. Саша опускается следом за ней и вытягивает вперёд ноги в штанах, которые когда-то, наверное, можно было назвать чистыми. Теперь они покрыты пылью и разводами засохшей крови.       Алина видит, что ему тяжело. Но понимает ли она причину? Вряд ли. Она никогда не умела копаться в людях. Да, она способна чувствовать чужую боль, но вот распознавать её природу... Для этого нужно быть Софией, не меньше.       — Почему ты молчишь? — тихо спрашивает она, находя мужскую руку в полутьме.       — Думаю.       — О чём?       — О Москве.       — А зачем о ней думать? — Алина недоумённо хмурится, — Мы молодцы, разве нет? Спасли вампиров, спасли людей... Даже капп не обделили! По-моему, дела пошли в гору.       — Вот уж вряд ли, — его шероховатый палец пролетает птицей вдоль её грязных костяшек. Руки ледяные, а сердце, как всегда, тлеет угольком боли. Знать бы ещё, что это за боль.       — Ты драматизируешь, — осторожно возражает она, — Ты сделал выбор, на который способен далеко не каждый. Этим стоит гордиться.       Она смотрит на его профиль. В этот раз именно ему досталась теневая сторона, поэтому разобрать оттенки его чувств у неё не получается. Ей всегда казалось, что Саша выточен из чего-то настолько прочного, что если оно сломается, то дороги назад уже не будет. Кто знает, возможно, прямо сейчас он стоит на этом самом краю и решает, отступить ли ему назад или ринуться вперёд, сломя голову.       Она вспоминает их первую встречу. Ту, где она умерла, или ту, где воскресла... Чёрт его разберёт. Главное, что однажды эта встреча случилась и никто из них уже не смог от неё откреститься. Тогда она была анархисткой, а он — агентом Дружины. Тогда ей стоило быть умнее, а ему — честнее. Может быть, в таком случае они бы не собирали осколки за призраками прошлого, не ранились бы ими до гноящихся инфекций, не боялись бы огня.       Может, тогда они бы действительно умерли в один день.       — Ты никогда не говорил, почему для тебя так важна вся эта система, — медленно произносит она, чувствуя, что подбирается к двери, за которой может скрываться всё что угодно, — Ты годами рвёшь глотки ради Дружины и её прогнивших ценностей. Ты мог бы уйти в науку, в музыку, в бизнес, но ты всё равно раз за разом продолжаешь выбирать мир, который никогда не был близок твоему естеству. Почему, Сашенька? Что тебя держит здесь?       — Долг, — он пожимает плечами.       — Неправда. Ты предал Наполеона, ты знаешь, что это такое — быть клятвопреступником и перебежчиком.       Саша коротко усмехается, упираясь затылком в деревянный ящик.       — Ты в курсе, что ты единственная, кто может мне такое говорить и при этом оставаться в живых?       — В курсе, но к делу это никак не относится. Ответь на мой вопрос.       — Ты уже на него ответила.       — Когда?       — Ты сказала про Наполеона. Вот тебе и весь ответ.       — Всё равно не понимаю.       Он вздыхает. Пошарив по карманам, но так и не отыскав там ни одной сигареты, он подтягивает ноги к груди и переводит на неё взгляд донельзя усталых глаз.       — Я родился в Польше в конце восемнадцатого века. Понимаешь, что это значит?       Она качает головой. Нет, она определённо не понимает.       — Это значит, что у меня никогда не было Родины. Её просто стёрли с лица земли. Я вырос в доме, где по-польски говорили исключительно шёпотом, где русские офицеры следили за каждым твоим шагом, где за соблюдение традиций тебя могли просто-напросто забить штыком. Мои предки были панами, а кем был я? Болезненным ребёнком без будущего и без национальности. Таковыми должны были стать мои дети и дети их детей. А потом пришёл Наполеон.       — Он был ужасным человеком, и ты это знаешь.       — Нет, Алина, он был гением, — Саша сжимает её пальцы, будто бы пытаясь передать ей часть веры, что некогда жила в том болезненном мальчике, — Потому что кто, как не гений, может заставить целый народ поверить в то, что у них есть шанс? Ты не представляешь нашу радость, когда мы узнали, что французы готовы помочь нам вернуть Польшу. Мне было шестнадцать, я был молод, глуп и полон той священной злости, которая способна вести вперёд целые армии. Я воевал за Францию, я истоптал сапоги деда, сапоги отца и — в конце концов — свои собственные, чтобы дойти до этой проклятой России и вступить там в свой последний бой.       — Но вы проиграли.       — Мы замёрзли. Это гораздо хуже проигрыша. Мы голодали, ели лошадей и друг друга, кутались в украденные крестьянские тулупы и хоронили товарищей по оружию одного за другим. Иногда мне снится, как я иду по хрустящему снегу и как за моей спиной падает очередной человек. А потом я просыпаюсь и понимаю, что никто на самом деле не падал. Это моё тело там лежит. Моё — и ничьё больше. А всё, что происходило потом, — это затянувшаяся предсмертная агония.       — Саш...       — Нет, ты спросила, так что я скажу, — он выпрямляется, высвобождая свои пальцы из её ладони, — Впервые меня ранили во время сражения на Березине. Именно там София потеряла дядю, а её сестра — жениха. Порой я думаю, вдруг это я убил кого-то из них? Вдруг я и твоих предков там резал? И, самое главное, стоит ли мне стыдиться того, что я потрошил русских с таким упоением? Я оклемался после Березины довольно-таки быстро, и после этого злости во мне только прибавилось. Неудивительно, что в итоге я умер быстрее всех своих сослуживцев. И вот там-то, на подходе к Москве, меня и нашёл Свечников.       Алина потирает висок. Саша никогда не говорил с ней об этом. Он вообще ни с кем не говорит о своих корнях, кроме Вари, потому что в ней течёт его польская кровь, потому что она любит играть с его саблями и знает, где хранятся его ордена. Это та часть их истории, в которую Алина не лезет из чистого сострадания. Знает, что Саша не примет жалости.       — Владимир Михайлович мог пройти мимо меня или в крайнем случае добить. Лично я на его месте выбрал бы второй вариант. Может, из прагматизма, может — из того милосердия, что заставляет нас умертвлять больных или старых животных максимально щадящими способами. Но Владимир Михайлович славился чем угодно, но только не милосердием. Он подобрал меня — польского мальчишку, готового убивать за возможность жить самому, — и обратил в свою веру. Взамен он не потребовал ничего, кроме верности. И я примкнул к Дружине, созданной буквально на моих глазах, искренне поверив, что там мне позволят бороться со злом. Представь себе моё удивление, когда все мои герои оказывались на виселице или в ссылке, а паразиты, подобные Юсупову или Дашкову, творили беспредел на виду у всего честного народа.       — Но ты это стерпел, — прагматично замечает Алина, уперевшись подбородком в округлые колени, — Ты мог бы уйти.       — Я устал уходить, любимая. Я не защищаю систему, но не могу отказаться от той утопии, которую мне пообещали. Я помню, как люди верили в мир, где не будет страха и где одни твари не будут пожирать других. Я помню ошибки, которые мы совершали, помню, что я поляк, ставший вампиром по воле русского офицера, помню, как это гадко — воевать и предавать. Я видел, как рушатся империи. Каждый раз приходит новая власть, которая обещает рай на земле. И каждый раз она приносит с собой только смерть. И я решил, что нельзя всё время начинать свою жизнь с нуля. Лучше поддержать того, кто есть сейчас, чем потом прогнуться под нового тирана. Зачем изобретать велосипед, если можно починить старый?       Алина прикусывает кончик языка. Не до крови, но до того проклятого онемения, когда слова вроде бы нужны, но ты никак не можешь их подобрать. Она хочет сказать, что нельзя быть на стороне тех, кто убивает невинных. Сатурн, пожравший своё дитя, закончил в гнилой ямине без надежды и света, так почему вампиров и людей должна ждать какая-то иная участь?       — Знаешь, когда я была с Петей...       — Ты всегда его так называешь.       — Как?       — По имени, — Саша сухо усмехается, прикрывая глаза, — Никогда не скажешь «Карамора» или «Каразин».       — Это плохо?       — Это... человечно, — он дёргает плечом, будто бы само это слово встаёт ему поперёк горла, — Но не особо правильно, конечно.       — Почему это?       — Потому что я не понимаю, как у моей жены получается относиться к каждому монстру как к человеку.       — Он был и тем, и другим, — просто отвечает Алина, не сводя с него глаз, — Я не могу полностью отказаться от этой части своего прошлого. В конце концов, именно благодаря ей я сейчас здесь.       — Ты когда-нибудь жалела о том, что не осталась с ним?       Саша приподнимает веки, взирая на неё сквозь полуопущенные тёмные ресницы. Любая пауза, любая брешь, любой экивок — и мышечная ткань порвётся, не успев как следует зарасти. Именно поэтому Алина отвечает прямо и резко:       — Ни дня.       Он молчит. Смотрит на неё без скептицизма, не вынося её слова на суд и не требуя доказательств, которые они давно переросли. Но она всё равно считает нужным добавить:       — Он убил бы меня. Не сразу и не своими руками, но всё равно бы убил. Зачахла бы я в ссылке или издохла бы в петле — сути дела не меняет. Петя хотел сжечь этот мир и хотел, чтобы мы сгорели вместе с ним. Ты же был первым, кто показал мне, что в этой гнилой, продажной, прогнившей до основания системе есть что-то, ради чего стоит жить.       — И что же?       — Возможность просыпаться по утрам с мыслью, что сегодня я могу сделать что-то правильное, даже если завтра меня за это убьют.       Он улыбается. Устало, лишь уголками губ, но всё же... Выдохнув, Алина роняет голову ему на плечо и шёпотом произносит:       — После твоих объяснений я стала понимать тебя ещё меньше и ещё больше любить. Иногда я думаю, что мы поженились исключительно для того, чтобы каждый день видеть, что существуют противоположные точки зрения.       — Ты никогда не бываешь согласна с противоположной точкой зрения.       — Ты тоже.       — Я лояльнее тебя.       — Ммм... Нет.       — Как скажешь, — Саша целует её в пыльную, провонявшую гарью макушку.       Молчат. Небо и земля сливаются друг с другом в одном безрадостном ржавом тоне, дым от многочисленных пожаров цепляется за шпили соборов и дворцов. Над самой Мойкой стоит смрадная мгла, в которой смешиваются кровь, гарь и, может быть, тоска по тому, что уже никогда не удастся вернуть. Алине кажется, что весь мир сжался до размеров этой площади, до ящиков с патронами, до мужского плеча, которое она избрала в качестве своей опоры. Саша дышит чрезмерно ровно — гораздо ровнее неё, но вряд ли хоть на долю искреннее. Он всегда был излишне щепетилен в мелочах.       — Госпожа Руневская! — офицер связи вырастает, как из-под земли, заставляя Сашу выпрямиться, а Алину вцепиться в его рукав, — Нашли!       — Кого нашли? — она прокашливается. Голос звучит совершенно невнятно из-за дыма, застрявшего в лёгких.       — Юсупова, — офицер трясёт рацией, как бы подтверждая свои слова, — Он жив и в данный момент находится на острове в северо-восточной части Финского залива, недалеко от Карельского перешейка. От Петербурга — три-четыре часа пути, зависит от погоды и качества дороги. Наши уже прибыли на место, но толку от них никакого.       — Проблемы с переправой? — Саша хмурится.       — Проблем хватает, товарищ подполковник, и переправа — меньшая из них. На берегу был обнаружен мужчина лет шестидесяти. Караморовцем он не является, но охотно помогает им за деньги. В ходе допроса было выяснено, что по территории острова рассредоточено около тридцати преступников всех калибров и мастей. Они вооружены до зубов.       — Соня там? — взволнованно спрашивает Алина.       — Так точно, — важно кивает офицер, — Была передана в руки Стеньки сегодняшним… хм, вчерашним вечером. Статус неизвестен, но у нас есть основание предполагать, что она не только жива, но и находится в сговоре с террористами.       — Ну, конечно, — буркает она себе под нос, чуть не сплёвывая в сторону от досады. Потом уже громче, — Что от нас требуется?       — Нужен переговорщик. Штурм возможен только с воздуха, а это в нынешних условиях не слишком целесообразно. Товарищ подполковник, — он переводит взгляд на Руневского, — они хотят видеть вас в этой роли.       — Меня? — Саша вскидывает бровь, — Занятно… Не проще ли вызвать кого-нибудь из Выборга? Там, насколько мне известно, находится Строганов. Его звание ненамного ниже моего, но опыта в болтовне ему не занимать.       — Из Выборга сейчас невозможно выехать, — хрипло сообщает Алина. Чёрт, эта информация совершенно вылетела у неё из головы, — Строганов звонил. У них все мосты заминированы.       — Замечательно, — с мнимым удовлетворением кивает Саша, — Я думал, чего нам не хватало, а оказалось, что заминированных мостов… Что ж, ладно, передайте, кому нужно, что я немедленно выезжаю. У них есть три часа в запасе?       — Выбора всё равно нет. Среди них не найдётся ни одного человека, годного для такой работы. А даже если они захотят штурмовать, кому-то, вроде вас, придётся для начала оценить обстановку.       — Понял.       Саша поднимается, оправляя ткань истерзанного тёмно-зелёного кителя. Алина вскакивает следом за ним.       — Серьёзно поедешь?       — Поеду, — он пожимает плечами без особого энтузиазма. Завидев её открытый рот, он моментально смекает, что она задумала, — Ты останешься здесь. Там тридцать вооружённых ублюдков, маньяк с собачьей кличкой и жених с невестой, которые устроили поножовщину вместо свадьбы. Тебе там точно делать нечего.       — Но я хочу, — возражает она.       — Это не аргумент. На твоих плечах целый город.       Возразить, честно говоря, ей нечего. Саша в кои-то веки не отсылает её в безопасное место, а оставляет наедине со сложнейшей задачей. Алина, всю жизнь борющаяся за свою независимость, вдруг чувствует лёгкий мандраж. С ней Усачёв, несколько министерств, военные, но никто из них не способен поднять её боевой дух так, как делает это Саша одним своим присутствием. Справится ли она? Почему-то сейчас она совсем в этом не уверена.       — А если ты умрёшь? — спрашивает она, ощущая, как сердце пропускает удар.       — Тогда поцелуй за меня Варю, — Саша на мгновение притягивает её к себе, прижимаясь губами к горячему лбу. Но и эта ласка сразу же рассеивается в воздухе, оставляя после себя лишь металлический привкус страха на языке, — Я вернусь, как только смогу, ни одной лишней минуты там не задержусь.       — Обещаешь?       — Да.       Она выдыхает. Он ведь и правда всегда возвращается, сколько бы препятствий ни возникало у него на пути. Но и отпускать его одного ей совершенно не хочется. Как будто бы прочитав её мысли, из-под брезента показывается Николаша.       — Что происходит?       Офицер вытягивается по струнке и за минуту объясняет ему ситуацию. Романов морщится, как только речь заходит про Соню.       — Она точно жива?       — Всё на это указывает.       — И Александр Константинович поедет к ней?       — Не к ней, а к караморовцам. Но да, она там будет.       На лице Николаши отражается задумчивость, которая не предвещает ничего хорошего ни для Софии, ни для страны в целом. Значит, он так и не успокоился на этот счёт. Алина мысленно выругивается. С этими аристократами всегда столько проблем!       — Что вы задумали? — её голос понижается на несколько градусов.       — Хочу поехать с Руневским, — заявляет он так, словно речь идёт об увеселительной прогулке.       — Исключено, — не обращая на собеседника ровным счётом никакого внимания, Саша открывает ящик и выуживает из него тяжёлый автомат, который мигом повисает на его костлявом плече. Следом за автоматом на свет показывается змеиная лента патронташа. Блёклые глаза обращены в никуда и в ничто, истошно далёкое от всякой человеческой воли. И на всех неосязаемых лентах, несущих в себе многотонные пули, вырезано ножом: убивать, ломать, разбивать, дробить… Лентам нет конца, как и тем городам, что стираются и бесконечно воссоздаются вновь. Такова воля разрушений. Страшнее всего, что теперь это действительно имеет смысл.       — Я не спрашиваю разрешения, — ощеривается Романов до той степени, что даже мелкие волоски на его затылке встают дыбом, — В конце концов, я не какой-то провинциальный солдатишка.       — Вы устроили истерику на площади, требовали непонятной казни, а теперь хотите ехать на остров, чтобы самостоятельно прикончить женщину, находящуюся в плену, — вмешивается Алина, сощуривая глаза, — Простите, но это не лучшая рекомендательное письмо, которое я когда-либо слышала.       Саша разминает узловатые пальцы с кровавой чернотой под ногтями. Он не шевелится, но все чувствуют, что внутри него идёт на разрыв какой-то трос, успевший обмотать и живых, и мёртвых, и тех, кто ещё и не думал рождаться. Алина знает, что сейчас он взвешивает слова Николая на невидимых весах, выбирая между холодным расчётом и желанием зашвырнуть этого мстителя-недоучку в смрадные воды Мойки.       Холодный расчёт побеждает.       — Делайте, что хотите.       Романов растерянно хлопает глазами. Он явно не ожидал, что с ним согласятся так быстро, и уже настроился на долгий и утомительный спор. У Саши же не осталось на такое ни времени, ни сил. Пора идти.       Он не оборачивается. Только на миг застывает на границе света и тьмы — там, где кончаются ржавые отсветы переносных ламп и начинается сырая, дышащая гарью бездна. Алина видит, как воздух треплет его короткие тёмные волосы, как пальцы в десятый раз проверяют автоматную пряжку, как кадык, нервно дёрнувшись, замирает без всякого движения. Саша не прощается. Лишь кивает, мимоходом касаясь её запястья и как бы говоря, что в расставаниях, полных слёз, отныне нет нужды. Если он провалится, то и её век окажется не долог.       Хрипло выдохнув, Николай спешно следует за ним. Алина остаётся среди пыльных брезентовых полотнищ, что хлопают на ветру, как траурные знамёна. В ладони, где ещё недавно лежала Сашина рука, теперь стыло и зябко. Она зажмуривается ровно на секунду.       Ровно столько ей нужно, чтобы уговорить себя не броситься за мужем вслед.

***

      Пуля проходит навылет.       Мария Старцева точно не может сказать, что это такое — «навылет». Она не то чтобы вообще знакома с оружием. Она просто знает, что из пистолетов можно стрелять, что они холодные и что папа хранил револьвер под стеклом и любовно называл его своим «домашним бульдожиком».       Но, чёрт, она и предположить не могла, что эти псины так больно кусаются.       Она рухает на землю, как подкошенная. Дымок, чуть не раздавленный её телом, вырывается из самодельного кокона, бешено вращая глазами. Варя испуганно взвизгивает. Ярослав стреляет.       Маша на несколько секунд слепнет. Не гаснет свет — гаснет сознание, затапливаемое агонией. А когда зрение возвращается, то в мире не остаётся ничего, кроме вспышек, теней и оглушительного треска. Правая рука мгновенно немеет от плеча до кончиков пальцев, будто её окунули в кипяток, а потом заковали в лёд. Старцева даже не понимает толком, через какую именно часть руки прошла пуля. Она пытается вздохнуть, но лёгкие схлопываются, как мухоловка, не желая принимать в себя воздух. Дымок, чудом сумевший проскользнуть между мельтешащих по земле ног, юркает в темноту между деревьями, сверкнув напоследок жёлтыми глазищами.       Кто-то хватает Марию за шкирку и отшвыривает за распахнутую дверцу машины. Миша, будь он неладен! Плечо взрывается новой вспышкой боли, под зажмуренными веками плывут багровые круги, а металл над головой дребезжит, принимая на себя град пуль.       — Жива?! — спрашивает он, не оборачиваясь. Его автомат захлёбывается в коротких, злых очередях, от которых Маше хочется закрыть уши руками и завизжать, как маленькой девочке, которой она, по сути, и является.       — Жива! — всхлипывает она, чувствуя, как по всей руке растекается что-то горячее и мокрое. Мамочки, это же настоящая кровь! Старцева, всю жизнь питавшаяся из хрустальных графинчиков, готова рухнуть в обморок. Она знает, что рана несерьёзная, что с рукой всё будет в порядке меньше чем через пять минут, что грешно жаловаться на небольшую дырку в плоти, когда другие отстреливаются, но легче ей всё равно не становится.       Первым падает мужчина, чьего имени она так и не запомнила. Его огромная туша грузно оседает на землю с пулевым отверстием во лбу. Ярослав, укрывшийся за капотом, что-то кричит своим людям, но ветер и громкие выстрелы сжирают все его команды. В ушах стоит такой звон, что Маша не слышит собственного крика. А она кричит, Господи, так кричит... Исступлённо рыдает, цепляясь пальцами за молодую влажную траву и вырывая её пучками.       Сквозь её тело пролетела настоящая серебряная пуля.       Факт этот кажется нелепым и на редкость абсурдным. Разве с ней могло такое случиться? Ещё утром она сидела на кухне, недовольно ковыряясь в тарелке и ожидая, когда Алина сделает ей кофе с коньяком, а вот теперь она полулежит на земле, истерично вереща из-за грёбаной царапины размером с пятирублёвую монету.       Это какой-то бред. Просто глупый сон. Сейчас она закроет глаза, а потом проснётся дома, в своей спальне в Ворзогорах, — и папа будет жив, и Таша надерёт ей уши за несделанный урок, и их собака огласит двор бодрым лаем... Не будет Алины, не будет Вари, не будет Дружины.       Не будет этого страшного дыхания смерти за спиной.       — Варя! — рявкает Свечников, прорывая своим звучным голосом её ватные мысли. Маша вздрагивает, как от удара, поворачивая голову на звук.       Владимир Михайлович — старый вампир, которого она привыкла видеть исключительно полулежащим в кресле с бокалом вина и сигарой, — двигается поистине с нечеловеческой скоростью. Его костюм, который ещё несколько минут назад выглядел идеально, теперь перепачкан в грязи. Лысая голова блестит в свете фар, галстук съехал на бок, на лацканах виднеются мутные подтёки. Ему уже за триста, но сейчас он кажется Старцевой моложе и уж точно смелее её самой.       Он подхватывает Варю под мышки, как котёнка, и буквально бросает в сторону Маши. Девочка, тоненькая и лёгкая, как пушинка, врезается в неё с такой силой, что Старцева ударяется спиной о колёсную арку. Из глаз брызгают искры.       — Держите её! — приказывает Свечников, бросаясь к открытому багажнику и выхватывая из него крупнокалиберный пистолет. Его собственный зажат в правой руке. Для Маши картина попахивает откровенным сюрреализмом, хотя за время общения с Алиной она успела услышать многое о бурной молодости Владимира Михайловича.       — Дедушка! — вскрикивает Варя, пытаясь вырваться из её хватки. Старцева прижимает её к себе левой рукой, вдавливая детское личико в своё плечо.       — Тише, маленькая... Не смотри, всё будет хорошо.       Не будет, чёрт возьми. Пустые, бессвязные слова льются из неё, как вода из крана, но вода уже отравлена, а шансов на спасение не предвидится. Маша рывком поднимает простреленную руку, проверяя подвижность. Господи, работает... Со своего места она видит, как из-за деревьев начинают появляться многочисленные тени. Раз, два, три, четыре... Шесть. Одиннадцать. Семнадцать.       Не меньше двадцати, это точно.       Они выплывают из темноты, как призраки. Каждый человек вооружён до зубов, каждый способен на убийство. Один из мужчин гордо несёт в руке настоящий топор. Можно не сомневаться, что в сплаве чудовищный процент серебра. Маша, старающаяся крепиться хотя бы ради Вари, задерживает дыхание. Она не герой и уж точно не боец. Просто капризная девочка, которая никогда не держала в руке ничего тяжелее кофейной турки или любовного романа. Она не готова умирать.       Она вообще ни к чему не готова.       Варя бьётся в безудержной истерике. Её тело сотрясается от рыданий, а тонкие пальчики вцепляются в свитер Марии с такой силой, что та чуть окончательно не лишается чувств. Варя бормочет что-то про маму и папу, про дедушку, про Дымка, и Старцева на автомате выплёвывает из себя ничего не значащие слова, пытаясь утешить ребёнка, находящегося под её полной ответственностью:       — Найдётся твой Дымок, вот увидишь, — Маша сползает ниже, перекидывая Варю ближе к дверце здоровой рукой. Девочка тут же забивается ей под бок, нервно икнув, — Только, пожалуйста, Варенька, не кричи...       Не кричать не получается. Старцева взвизгивает первой, когда новая очередь проходится по корпусу машины, высекая сноп искр у неё над головой. До ушей долетает грязная ругань Игоря, отрывистые команды Ярослава, бесконечные щелчки Мишиных перезарядок. Бах! — и второй вампир беззвучно валится на землю. Прямое попадание в сердце.       Осталось пятеро, не считая Вари и самой Марии. И из них она доверяет только Мише и Владимиру Михайловичу. Неизвестно, кто из них наносит караморовцам больший урон. Свечников, в отличие от суетящегося молодняка, не кричит и уж тем более не рыдает. Годы мира, благоденствия и процветания совсем его не расслабили. Напротив, кажется, именно они напитали его твёрдой убеждённостью в том, что любой нарушитель его покоя должен быть наказан со всей строгостью. Свечников не обладает точностью Миши, который, наверное, даже спит в обнимку с пушкой, но его пули всё равно рассекают воздух с завидной лёгкостью. Чувствуется влияние старой аристократической школы, где упор делался скорее на красоту, чем на качество.       Но это не мешает Владимиру Михайловичу прикончить сразу двоих врагов. Одному пуля свозит половину лица, другому попадает в живот. Больше всего Машу пугает, что караморовцы не боятся потерь в своих рядах. Они продолжают напирать даже тогда, когда Игорь вгрызается клыками в шею мужика, подобравшегося ближе всех. Триумф его оказывается недолгим, потому что караморовец с топором в эту же секунду вонзает лезвие ему в лопатку. Игорь с воплем выпускает из пасти свою жертву, резко разворачивается и, пошатнувшись, со всей дури заезжает мужчине по носу. Между ними завязывается драка, за ходом которой Маша просто-напросто не успевает следить. Человек слишком юркий, слишком сильный, слишком... вампир.       — Маша.       Игорь наводит оружие, но караморовец тут же сбивает прицел обухом топора. Автомат улетает куда-то в грязь, а мужчина так страшно замахивается топором, что Старцева зажмуривается.       — Маша! — Варя настырно пихает её локтём в бок, выглядывая из-за её плеча. Её раскрасневшееся лицо залито слезами, а на мокрые участки уже успел налипнуть мелкий мусор, — Почему дядя такой быстрый?       Мария с неохотой открывает глаза. Игорь, слава Богу, успел уклониться, но даже она понимает, что его шансы невелики. Кровь потоками хлещет из рваной раны на спине, а мужик кружит вокруг него с такой скоростью, что впору протереть глазные яблоки, которые разболелись от этого мельтешения.       Вне всякого сомнения, это вампир. Недавно обращённый, судя по всему, ведь его лицо Старцевой совершенно незнакомо. Сколько ещё таких «бомб» Стенька заложил в ряды террористов? И, главное, каким образом ему удалось уговорить их на такое? Это ведь противоречит их идеям!       Она только собирается ответить Варе, как Игорь вдруг заваливается на спину. Маша вытягивает шею, пытаясь понять, откуда пришёл выстрел, но Миша оказывается гораздо быстрее. Скосив взгляд, он разрывает пулей ухо стрелка на куски. Пока мужик с топором пытается сориентироваться, Миша уже добивает жертву, сделав подсечку и добив его берцами. Старцева никогда не видела, чтобы кто-то так механически убивал людей. Справедливости ради, убийств она не видела вовсе. Просто у неё всегда было своё представление о данной процедуре. Она казалась ей... чище? Нет, конечно же, нет... Скорее, романтичнее. Прекрасный герой убивает дракона мечом — и дракон погибает где-то на заднем плане без единой капли крови. А герою остаётся лишь принимать овации и целовать свою даму.       Реальность кардинально отличается от Машиных сахарных фантазий. Миша не чурается выстрелов исподтишка, клыков и ударов в пах. Он не управляет оружием — оружие управляет им, а ему остаётся только двигаться по заданной траектории. Он выдёргивает кинжал из кобуры и коротким движением перерезает одному из нападающих горло. Артериальная кровь брызгает фонтаном, и Варя автоматически дёргается, выпуская клыки. Старцевой приходится приложить усилия, чтобы удержать девочку на месте, хотя видит Бог, как ей самой хочется вкусить этот нектар.       — Успокойся! — шикает она, обхватив брыкающуюся Варю за талию, — Ты хочешь их всех под монастырь подвести?!       — Но я голодная!       — Я тоже. Но мне, в отличие от некоторых, хватает ума...       Ещё один вампир сваливается на землю, как подкошенный. Бой вокруг идёт совсем не равный. Свечников отстреливается сразу от троих, Миша кружит вокруг мужика с топором, а Ярослав, лишившийся всех своих друзей, палит в темноту без разбора. Кажется Марии или нет, но лицо его блестит не только от крови, но и от слёз. Пахнет человеческой плотью, нагретым металлом и — что удивительно — весной. Птицы попрятались в кронах, звери зарылись в глубокие норы, но природа упорно продолжает брать своё. Поднимается ветер. Варе на лоб приземляется крупная капля, заставляющая её взвыть ещё громче. Старцева без раздумий зажимает ей рот ладонью, напряжённо следя то за Мишей, то за Свечниковым.       Миша первым допускает ошибку. То ли спотыкается о корень, то ли просто не вовремя моргает — неважно. Важно лишь то, что мужчина с топором не упускает шанса.       Замахивается.       Миша стремительно выставляет перед собой одну руку. И в следующую секунду Мария видит, как два его пальца влажно отсоединяются от руки и с мерзким звуком шмякаются прямо в грязь. Автомат пропадает где-то там же.       Перед глазами всё белеет. Мир схлопывается до размера двух маленьких кусков плоти, которые, кажется, сами ещё не поняли, что всё кончено. Кровь из них выкатывается тугими, неохотными волнами, и цвет её кажется почти чёрным в тёмном лесу. Указательный и средний — мелочь, если взглянуть на обстановку вокруг, но Маша чуть не захлёбывается в собственной слюне, когда до неё доходит, что пальцы были отсечены серебряным топором. Серебро сослагательного наклонения не терпит. Если оно случилось, то это уже навсегда.       Миша даже не вскрикивает. Лишь выдыхает сквозь зубы и перекидывает кинжал в левую руку, прижимая правую к груди. Лицо его остаётся всё тем же, за исключением желваков, которые так вздымаются под скулами, что, кажется, вот-вот порвут кожу. На его месте Маша рыдала бы так, что смогла бы превысить норму любой плакальщицы, но вот он на такие мелочи времени не тратит.       От глаз Свечникова не укрывается произошедшее. Пока Миша пытается сориентироваться и приноровиться к левой руке, он уже бросается наперерез мужику с топором. Выстрел уходит в молоко, ибо мужик двигается удивительно ловко для человека, совсем недавно постигшего вампиризм.       — Я сам бы мог... — начинает Миша, зло нахохлившись, но Свечников грубо отталкивает его назад, прищуривается и стреляет сразу из обоих пистолетов.       Выстрел, помноженный на два, закладывает Старцевой уши. Она машинально зажмуривается, а потом... потом.       То, что происходит дальше, она не сможет вспомнить ни через неделю, ни через год, ни ещё через десяток лет. Она запоминает только пронзительный, душераздирающий крик ребёнка, бьющегося в её слабых руках. Крик этот сравним с воем рухнувшего в яму зверя, с лаем щенка, вернувшегося к пустой будке, с писком котёнка, которого слишком рано оторвали от матери. Вопль столь звонкий, столь болезненно-тонкий, что Маша против воли распахивает глаза, чувствуя, как вся видимая ею за двадцать лет вселенная сворачивается в единый комок.       Тело Свечникова стоит на земле. И по нему мощными потоками стекает кровь.       Кровь. Тело. Голова?..       Она валяется в нескольких метрах от тела.       Маша не кричит. Крик застревает где-то на полпути между лёгкими и горлом, и она просто открывает рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах исторгнуть из себя ни звука. Голова Свечникова лежит на боку, щека проехалась по грязи, и лунный свет медленно скользит по лысой макушке и уху с тяжёлой золотой серьгой. Тело — нелепое, обезглавленное, всё ещё сжимающее пистолеты в мёртвых пальцах, — остаётся в вертикальном положении секунды две, не больше, а после заваливается на бок, как костюм, из которого вышел человек. Из перерубленных артерий хлещет чёрное отвратительное нечто, и лужа под телом растёт так быстро, что Маше кажется, будто ещё мгновение, и она затопит собой не только весь лес, но и весь этот проклятый мир.       От Вариного крика что-то лопается глубоко внутри — ровно в том месте, где к позвоночнику Марии Старцевой крепилась некогда живая душа. Голос девочки срывается на визг, с визга — на хрип, и каждый звук — это серебряный нож, проворачиваемый в свежей ране. Варя рвётся из её рук с такой силой, что жилы на её тонкой шее вздуваются, а маленькие клыки вонзаются прямо в плечо. Маша не чувствует боли. Она вообще ничего сейчас не чувствует, кроме тупого удивления.       Ещё минуту назад Владимир Михайлович был жив. Три минуты назад он стрелял с двух рук. Полчаса назад он нёс Варю на руках, любовно называя её «золотцем». И теперь его нет?..       Старцева смотрит, как кровь покидает тело Свечникова в такт последним агоническим сокращениям сердца. Смотрит на вампира, которого уже не вернуть, и пытается понять, может ли это быть правдой или она переборщила с коньяком, как часто с ней случается в последнее время.       Вампиры ведь не умирают.       Мама, папа, Таша — все они остались теорией. Смертью, которую Маша знала, но не видела. Можно было представлять, что они живут где-то далеко-далеко и просто не имеют возможности к ней приехать. Но можно ли не хоронить того, кто умер на твоих глазах? По всей видимости, нет.       Варя теряет сознание с пугающей скоростью. Просто обмякает на тощих девичьих коленях, не выдержав эмоционального напряжения. Ярослав яростно вскрикивает. Миша спотыкается о тело Свечникова и падает на землю. Перекатывается на бок, стараясь избежать свистящих ударов топора. Мужика Владимир Михайлович успел ранить, но этого явно недостаточно, чтобы охладить его пыл. По рядам караморовцев проходит довольный рокот. Самая крупная золотая рыбка была удушена в их сетях. Кажется, они и не надеялись на такую удачу.       Миша что-то кричит, смотря Марии прямо в глаза. Она напрягает слух и наконец различает короткое:       — Бегите!       Его голос врезается в неё, как хлыст. Она вскакивает на ноги, не осознавая собственного тела, но чётко понимая, что промедление означает смерть. Левая рука подхватывает Варю под мышки, а правая, всё ещё слегка ноющая после ранения, придерживает её внизу. Девочка почти ничего не весит, да и Маша при желании способна пронести через лес даже кабана — вампирша как-никак, — но в эту секунду кажется, что груза тяжелее и значимее она ещё не имела чести держать.       Она бежит. Ветки хлещут по лицу, корни цепляются за подошвы, где-то позади грохочут выстрелы. Двое караморовцев бросаются за ней, ломая кусты, и Старцева слышит их дыхание всё ближе и ближе. Ещё мгновение — и её схватят за волосы, повалят на землю, разлучат с Варей...       Раздаётся новый выстрел.       Первый преследователь валится лицом в мох, даже не вскрикнув. Второй, споткнувшись о его тело, пытается развернуться и тут же получает пулю в горло. Маша оборачивается, краем глаза успевая заметить, что именно Ярослав с такой лёгкостью избавил её от хвоста.       Старцева юркает в чащу, пригибаясь к земле. Лес смыкается за её спиной, позади остаются трупы, враги и живая стена.       Варя жива. Варя дышит. Варя вернётся домой, к маме и папе, и больше никогда не посмотрит без дрожи на деревья, топоры и заломы на коже, где голова соединяется с шеей, а шея — с туловищем.       Варя — это всё, что у Маши теперь есть.