Брошенные РЕДАКЦИЯ

Дни тянулись своим чередом, сливаясь в серую череду будней. Ничего экстраординарного за последнюю неделю не случилось. Влад продолжал вести себя как конченный придурок, изводя Даню глупыми шуточками, на которые тот отвечал неизменной грубостью, а иногда и физически. А Ян всё свободное время пропадал на подработках, так что полноценно пообщаться с ним Даня мог только во время репетиций. С Кириллом же всё стало сложнее — они начали общаться даже реже, чем обычно. Несмотря на таблетки, которые теперь стали ежедневным ритуалом, Даня не мог уснуть. Он чувствовал себя чужим в собственной шкуре. Обстановка в комнате странным образом изменилась: страх и давящая тревога отступили, но на их место пришла пугающая пустота. Больше никто не следил за ним из теней, и от этого одиночества становилось только тоскливее. Если раньше его сводил с ума невидимый взгляд из потустороннего мира, то теперь его терзала тишина реального. Включив настольную лампу и убедившись, что дверь заперта, а балкон надежно закрыт, Даня потёр затекшую шею и впился глазами в выцветшие строки дневника: «Мне так плохо. Я никому не нужен. Никому… У меня нет больше сил. Родители вечно ссорятся, и я уверен — это всё из-за меня. Они что-то узнали. Мне страшно… Если бы я только мог исчезнуть. Больше не приносить проблем. Сегодня ко мне должен прийти новый репетитор по истории. Надеюсь, он окажется нормальным — прошлую училку я просто не выдержал. Точнее, это она меня не выдержала. По её мнению, я плохо учил материал и совершенно её не слушал, хотя это не так! Я слушал. А из-за её жалоб отец так меня избил, что я неделю не мог нормально сидеть. Надеюсь, она сдохнет самой жестокой смертью. Таких нельзя подпускать к детям, хотя человеком её сложно назвать. Демон в юбке. Хотя… почему демоны сразу плохие? Мне кажется, никто не становится злым просто так, значит, и они такими стали не по своей воле. Но эта тётка — исключение! Она не злая, она просто высокомерная мымра, которая думает, что лучше всех. Завидует мне и моей семье, потому что у самой ничего нет. Так, ладно, я слишком злой. Не буду тратить нервы. Она того не заслуживает. Пора садиться за уроки» — Как же я тебя понимаю… — прошептал Даня, чувствуя, как слова отзываются эхом в его собственной душе. «Мне никто, наверное, не поверит, но Петя позвал меня сегодня погулять! Я так счастлив. Давно не чувствовал ничего подобного. Самое главное — не облажаться и не наговорить лишнего. Моё сердце сейчас вырвется из груди. Страшно, но так весело! Наконец-то этот день настал! Но настораживает то, что всё развивается слишком быстро… Раньше он даже не смотрел в мою сторону, а тут вдруг заговорил. Может, он просто стеснялся? Если так, то я безумно рад. Надеюсь, всё пройдет классно! Запомню этот день на всю жизнь и обязательно отмечу в календаре» Даня перелистнул страницу, почерк стал ещё более размашистым и нервным: «Я только что вернулся после прогулки с Петей. Рука дрожит, почерк кривой, но плевать! Моё сердце сейчас просто вылетит из груди. Это был самый прекрасный день в моей жизни. Я так сильно его люблю… Крышу сносит от одной лишь мысли о нём. Он купил мне сладкую вату — буду эту палочку хранить вечно… Мне нужно в следующий раз купить что-то в ответ! Только вот что? Я даже не знаю, что ему нравится… Может, мороженое или шаурму? Посоветоваться не с кем… Друзей нет. Точнее, есть одна подруга, которой я призналась в любви к Пете, но она в последнее время со мной не общается… Может, довериться Мише? Он вроде нормально ко мне относится. Завтра он как раз придет, так что всё отлично. Возможно, мы даже станем друзьями» Даня перевёл взгляд на складки штор, за которыми скрывалась ночная пустота. — Мне очень жаль, что тебе досталась такая судьба… Жаль, что всё так обернулось… Знаешь, я ведь тебя понимаю. Наверное, лучше, чем кто-либо другой. Мне тоже чертовски одиноко. Иногда кажется, что мы связаны какой-то невидимой нитью. Глупо звучит, да? Но у нас ведь столько общего. Даже книги одни и те же любим. Если бы мы могли просто поговорить, я уверен — мы бы стали лучшими друзьями… В груди что-то болезненно ёкнуло. Дане до безумия захотелось на мгновение увидеть Павла. Пускай бы тот напугал его до смерти, пускай бы довёл до инфаркта своим призрачным видом — лишь бы знать наверняка, что эти слова дошли до адресата. Читать о страданиях сводного брата было невыносимо. Дане приходилось закрывать тетрадь, делать глубокие вдохи и давать себе несколько минут передышки, прежде чем снова нырнуть в этот омут чужой боли. Сердце обливалось кровью, то сжимаясь в тесный кулак, то пускаясь в бешеный пляс. Во время очередной паузы брюнет окинул взглядом комнату. Тишина. Только забытый на краю кровати игрушечный заяц безмолвно таращился на хозяина своими стеклянными глазами. — Может, когда-нибудь мы всё-таки встретимся? — задумчиво прошептал Даня, подсаживая игрушку к себе на колени. — Весело бы проводили время, уроки вместе делали, читали. Эх, у меня был бы настоящий брат. Старший… Ты бы защищал меня, а я тебя. Мы бы заменили друг другу целую вселенную. Он снова открыл дневник. «Я поговорил с Мишей. Всё ему выложил… Думал, что могу доверять, но как же я ошибался. Я видел этот взгляд — чистейшее отвращение. Он сказал, что мне нужно выкинуть эту дурь из головы и жить «нормально». Какой же я идиот. Теперь мне страшно… Я боюсь, что он пойдет к родителям…» «Не зря боялся. Он всё им сдал. Меня заперли, переводят на домашнее обучение. Я больше не увижу Петю, а у нас ведь только всё начало налаживаться… Я лишился всего. Единственное, что меня еще держит здесь — это моя собака, Бима. Я наивный дурак, но всё еще надеюсь, что Петя попробует меня найти. Ему не всё равно. Я видел огоньки в его глазах, когда он улыбался мне. Верю, что мы пройдем через это вместе. Он — моя судьба, и без него жизнь не имеет смысла. Пойду спать. Надеюсь, он мне хотя бы приснится» «Отец сказал: если я не «вылечусь», он усыпит Биму. Это всё из-за Миши. Он разрушил мою жизнь… Я чувствую себя пустым местом. Нельзя было открываться. Все взрослые одинаковые — мнят себя мудрецами, а на деле тупее пробки. Делают только хуже» Даню словно окатили ледяной водой из ведра. Он вцепился пальцами в листы, перечитывая последние строки снова и снова, не в силах поверить глазам. Идеальный образ Михаила, заботливо выстроенный в голове за последние месяцы, рухнул с оглушительным треском. Розовая пелена сорвана: перед ним предстал совершенно другой человек. Гнев, едкий и горький, начал выжигать его изнутри. — Ах ты сука… — прошипел он сквозь зубы, чувствуя, как в висках тяжело пульсирует кровь. — Ах ты мразь. Даня заставил себя дочитать последнюю запись. Интуиция подсказывала — здесь не будет счастливого финала. «когда родителей не было я решил поговорить с петей и всё объяснить он стоял у школы со своими друзьями и сразу подошел ко мне то что он сказал это меня убило я был просто клоуном для них он просто посмеялся воспользовался мной а я поверил думал это любовь но снова ошибся сейчас три часа ночи и это моя предсмертная записка не знаю как именно но знаю точно утром я не проснусь я пытался делать добро а со мной вот так не понимаю за что мне очень больно сердце разбито надеюсь кто-то прочитает этот дневник и я не буду забыт родители точно сотрут меня как кляксу в тетради я и есть ошибка природы меня не должны были рожать надеюсь после моей смерти всем станет легче я ни на кого не злюсь кроме той мымры хотя даже на нее во всем виноват только я паста кончается, пора прощаться пока придумал повешусь на балконе будет прикольно найти моё тело которое болтается на ветру» Даня замер, не в силах отвести взгляд от последних строк. Буквы, выведенные дрожащей рукой Павла, плясали перед глазами, сливаясь в одно сплошное чёрное пятно. Фраза «болтается на ветру» эхом отдавалась в черепной коробке, выбивая из лёгких остатки кислорода. Шок накрыл его не сразу — сначала пришло леденящее оцепенение. Он смотрел на дневник и видел в этих рваных предложениях не просто текст, а агонию человека, которого загнали в угол те, кто должен был защищать. Сознание Дани отказывалось принимать реальность: его идеальный, заботливый Миша, который учил его драться, который приносил круассаны и лечил его тревоги, оказался тем самым палачом, что выбил табуретку из-под ног этого мальчика. Внутри что-то надломилось. Розовая пелена доверия не просто спала — она разлетелась вдребезги, вонзаясь острыми осколками в сердце. Предательство жгло сильнее любого огня. — Нет… нет, нет, — зашептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворная горечь. Дневник выпал из ослабевших пальцев, с глухим стуком ударившись о ковёр. В этот момент Даня сорвался. Он вылетел из комнаты, не видя ничего перед собой из-за застилавших глаза слёз ярости. В коридоре было темно, и в этой темноте ему мерещились тени, тянущие к нему свои костлявые руки. На повороте к лестнице ноги заплелись, и парень, охнув, потерял равновесие. Падение было долгим и болезненным. Он летел кубарем, впечатываясь рёбрами и плечами в острые углы ступеней, и когда наконец врезался в нижнюю площадку, мир на мгновение превратился в фейерверк. Когда цветные огоньки перестали плясать перед глазами, Даня, с трудом уперевшись ладонями в пол, увидел застывшую в нескольких метрах фигуру. Михаил, подорвавшись с дивана, стремительно подходил к нему, освещенный тусклым светом камина. На нём был домашний халат, а глаза за стеклами очков выражали тревогу. — Данечка? Господи, ты живой? Что случилось? Снова кошмар? — голос дворецкого, всегда такой бархатистый, сейчас вызвал лишь тошноту. — Не трогай! — крикнул он, когда мужчина потянулся помочь подняться. Стиснув зубы так, что челюсть заныла, Даня начал медленно подниматься, игнорируя стреляющую боль в ноге. И, не дав тому никаких объяснений, оттолкнул от себя, заставив пошатнуться. — Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу! — выплюнул он слова вместе со слезами, которые наконец прорвались наружу. — Я всё знаю! — Что?.. Я не понимаю. Объясни. — Не придуривайся! — Я… Я не понимаю. — Я знаю про Пашу! Блядь, Миша, как ты мог?! Как ты, сука, мог?! Я тебе верил! Больше, чем кому-либо! Думал, ты другой! А ты… ты оказался такой же кучей дерьма, как Юля и все остальные! Обычный тупой мужлан, вот ты кто! Михаил замер, словно пораженный молнией. Его обеспокоенное лицо мгновенно окаменело, превратившись в восковую маску. В ушах дворецкого зазвенело, а сердце, казалось, пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле, мешая дышать. Правда, ту, которую он годами берег, прятал за безупречными манерами, накрахмаленными воротничками и преданными взглядами, вырвалась наружу. Он ждал этого момента, боялся его, но не думал, что расплата наступит так скоро. И сейчас, видя, как Даня дрожит и как намокли его прекрасные зелёные глаза, он не знал, что делать. Не знал, что сказать. — Ты обещал! Помнишь? Обещал, что между нами не будет секретов! — он ткнул пальцем в грудь Михаила, заставляя того отступить ещё на шаг. — А сам… Ты просто крыса! Из-за тебя Паша умер! Ты всё разболтал его родителям, когда он, дурак, доверился тебе! Ты его убил, понимаешь?! Своими собственными руками! Если бы не твоё предательство, он был бы сейчас жив! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Каждое слово, словно удар бича, обжигало лицо Михаила. Он стоял, опустив голову, не в силах вынести этот полный ненависти и боли взгляд. Его мир, который он так старательно строил вокруг Дани, рушился на глазах, превращаясь в прах. И он понимал, что заслужил это. — А если я… если я окажусь геем, ты тоже меня сдашь? — Даня вдруг замолчал, и в его голосе прозвучала такая глубокая, безысходная тоска, от которой у Михаила сжалось сердце. — Тоже будешь презирать меня, как его? Хватит молчать, отвечай, блядь! Не выдержав, Даня с криком налетел на него, нанося удары своими маленькими, но тяжёлыми кулаками в грудь. Его лицо, мокрое от слёз и искаженное яростью, было совсем близко. — Я могу всё объяснить… В этом коротком предложении, произнесённом почти шепотом, было столько боли, отчаяния и мольбы, что Даня невольно замер. Он смотрел в глаза напротив и видел в них не страх, не ненависть, а глубокое, искреннее сожаление. И от этого его ярость начала понемногу утихать, уступая место пустоте и непониманию. — Тебе много чего придётся рассказать. Но я больше не поверю ни единому твоему слову! — выкрикнул Даня, наконец отступая. — Строил из себя ангела белокрылого, а на деле… Как я могу верить тебе после такого? Почему ты просто не сказал правду? Почему скрывал, что здесь произошло?! — Потому что мне было страшно! — не выдержав, рявкнул Михаил, и Даня от неожиданности осёкся. — Я хотел рассказать, но считал, что ещё слишком рано. Я не должен был врать, я знаю. Просто хотел, чтобы ты не забивал голову этим кошмаром… Чтобы не переживал лишнего. — Знаешь, кого я видел в кошмарах почти каждую ночь? Пашу! — Даня ткнул пальцем в сторону лестницы. — Он приходил ко мне. Я не сумасшедший, это вы здесь все конченые! Ты даже не отрицаешь, что он умер. И это всё из-за тебя! Я тогда просто ляпнул, а оказалось — правда. Меня преследует призрак убитого тобой мальчика, здорово, да?! — Послушай, ты болен, никаких призраков не существует, это игры разума, — мужчина снова попытался сократить дистанцию, но тот с силой оттолкнул его, едва не повалив на пол. — Не трогай меня! — Выслушай меня! — в голосе Михаила впервые прорезалось истинное, неприкрытое отчаяние. Он стоял перед Даней, и его безупречная осанка окончательно рухнула. — Я проклинаю тот день, когда решил всё рассказать его родителям! Я был воспитан в строгости, я думал, что поступаю правильно, что спасаю его! Я не знал, что всё обернётся трагедией. Михаил судорожно вздохнул, его лицо исказилось в гримасе, которую нельзя было подделать — это была гримаса человека, который годами пережевывает собственную вину. — Я живу с этим каждый божий день. Мне жаль, Даня. Мне правда невыносимо жаль! Да, я виноват, я не отрицаю своей доли, но всё было гораздо сложнее, чем ты думаешь! — Не смей строить из себя невинную овечку! Я прочитал всё, до последнего слова! — Я говорю правду! — Я тебе не верю! — Успокойся и позволь мне… Я клянусь, теперь — только правда. Пожалуйста, Даня. Прости меня, — Михаил внезапно, словно подкошенный, рухнул перед подростком на колени. Он смотрел снизу вверх, прямо в пылающие ненавистью и болью глаза. Лицо, всегда безупречно строгое, исказилось от страдания, а кадык на напряжённой шее судорожно дёргался. — Если станет легче — побей меня. Я приму каждый удар, я заслужил всё это. Только выслушай. Я понимаю твою боль. Я ненавижу себя за то, каким был тогда. Но я изменился, Даня! Я другой человек, и я доказывал тебе это делом. Помнишь того ублюдка в магазине? Я увидел в нём себя прежнего, и мне стало тошно от самого себя. Пожалуйста… поверь мне. Даня долго смотрел на него сверху вниз. В голове пульсировали строчки из дневника, смешиваясь с реальностью. Не выдержав этого давления, он замахнулся и несколько раз наотмашь ударил Михаила по лицу. Звук пощечин эхом разлетелся по пустому холлу. Но тот даже не шелохнулся. Он мужественно принимал побои, не выставляя рук для защиты и не пытаясь уклониться. И в один момент силы покинули. Его кулаки разжались, гнев сменился опустошением. Глаза мгновенно застлали слёзы, и по дому разнесся громкий, надрывный всхлип, полный такой детской беспомощности, что этот звук ударил Михаила больнее любого кулака. Мужчина тут же вскочил и крепко, почти до хруста, обнял мальчика. Даня поначалу дико отбивался, молотил его по плечам, пытаясь вырваться из этого стального захвата, но старший лишь сильнее прижимал его маленькое, дрожащее тельце к себе. — Он был живым… — захлебываясь слезами, шепотом выдавил Даня. — А вы… вы эгоисты. Все взрослые одинаковые. Чуть что не по-вашему — сразу начинаете учить, как «правильно» жить. Он не просил ваших советов, он просто любил! А ты… только из-за того, что это был парень, ты взял и всё уничтожил. А если я когда-нибудь приведу парня? Ты тоже выставишь меня на посмешище? Тоже предашь и сдашь? — Нет, — мгновенно, без тени сомнения отозвался Михаил. — Никогда. Я всё переосмыслил. Слишком дорогой, непомерной ценой. — И стоило это его жизни? Жизни ребёнка! Своих мозгов не хватило понять, что это не твоё собачье дело?! — Прости… Если бы я мог вернуться назад, я бы отрезал себе язык, лишь бы промолчать. Я готов на всё, чтобы это исправить, но я даже не знаю, с чего начать. Даня чувствовал, как грудь Михаила содрогается от тяжёлых вздохов. В его голосе и дрожащих руках было столько настоящей боли, что сомневаться в искренности не приходилось — такое невозможно сыграть специально. Но, несмотря на это, Даня не мог заставить себя смягчиться. В голове набатом били строчки из дневника, и ему казалось, что если он сейчас обнимет Мишу в ответ или скажет, что прощает, то это будет предательством по отношению к Паше. Даня резко оттолкнул Михаила в плечи, разрывая объятия, и, не проронив ни слова, бросился вверх по лестнице. Оказавшись в своей комнате, он первым делом запер дверь на замок, а затем скрылся в ванной. Он стоял над раковиной, раз за разом плеская в лицо ледяную воду, надеясь, что холод поможет унять жар в груди и наконец остановить слезы, но ничего не помогало. Бессильно опустившись на край ванны, Даня замер. Он долго сидел неподвижно, уставившись покрасневшими глазами в одну точку на кафельном полу. С мокрых волос на плитку монотонно капала вода, и этот отчётливый звук — кап-кап-кап — был единственным, что нарушало звенящую тишину. — Как он мог, Боже, как он мог? — прошептал в пустоту, закрывая лицо ладонями. Новая волна рыданий сотрясла тело. — Я не верю… Ты не мог так поступить… Господи, только не ты. Прошло немало времени, прежде чем он заставил себя подняться. Шатаясь, словно в бреду, Даня вышел из ванной и побрёл в сторону балкона, едва переставляя ноги. Дверь поддалась с тихим скрипом, впуская внутрь поток ледяного воздуха. Даня сделал шаг наружу. Морозный ночной воздух мгновенно обжёг лёгкие, принося отрезвление. Белый пар от дыхания поднимался вверх и тут же исчезал в густой темноте. Не заботясь о том, что на нем только лёгкая одежда, парень опустился прямо на холодный пол балкона и прижался спиной к металлическим перилам, достав телефон. Экран больно ударил по глазам ярким светом. Пальцы сами порхали по стеклу, выплескивая накопившуюся горечь в пост на стене ВК: «Бледное тело качалось в петле, а пустой взгляд был прикован к полу. Звёздное небо над головой и далекий лай собак в ночи. На следующий день, ближе к обеду, его нашли родители. Крик матери, перемешанный с хрипом отца. Почему они кричат теперь? Раньше нужно было думать. Зачем эти наигранные слёзы? Вы ведь сами толкали его к краю, а теперь так удивляетесь, что ваше чадо выбрало вечную тишину. Да, он жил в достатке. Но ему не нужны были ваши деньги. Ему нужна была просто любовь». Даня прижал телефон к груди и закрыл глаза, подставив лицо холодному ветру, и в этот момент тишину разорвал звук уведомления. Vrazy_Bladosik: Ёбушки-воробушки! Твой пост — это произведение искусства! Какие эмоции, какая драма. Прекрасно. Я аплодирую тебе стоя. Теперь мне захотелось почитать какую-то книгу и проникнуться историей. (21:34) Vrazy_Bladosik: Ты же прочитал. Почему игноришь? (21:37) Danya_Petrov: Отвали, я не хочу общаться. (21:38) Vrazy_Bladosik: Что-то случилось? (21:38) Danya_Petrov: Да, ты написал. (21:39) Vrazy_Bladosik: Как обычно, грубиян… Ты можешь мне излить свою прекрасную душу, я тебя поддержу. Я же ходячая поддержка, забыл? Просто скажи мне, что тебе плохо, и я буду весь твой. (21:40) Danya_Petrov: …Ты псих… (21:41) Даня положил телефон на живот и несколько минут просто смотрел на звёзды, пока пальцы сами не набрали: «Мы можем сейчас встретиться? Точнее… Хочешь прийти ко мне в гости? Только через балкон залезь» Ответ пришёл мгновенно. Vrazy_Bladosik: Без проблем. Жди! (21:55) На бледном лице Дани мелькнула слабая, едва заметная улыбка. Он сам не понимал почему, но именно этого невыносимого парня ему хотелось увидеть сейчас больше всех. На бледном лице Дани мелькнула слабая, едва заметная улыбка. Он сам не понимал почему, но именно этого невыносимого парня ему хотелось увидеть сейчас больше всех. Словно подсознание знало: Влад — единственный, кто не станет читать нотаций.

***

— Ты можешь быть потише? — недовольно прошептал Даня, перегибаясь через перила и всматриваясь в темноту сада. Внизу послышался приглушенный треск сучьев и снег, вместе с отборными ругательствами. Огромный старый каштан, росший почти вплотную к дому, стал для Влада импровизированной лестницей. Даня с замиранием сердца наблюдал, как длинноволосый силуэт карабкается вверх. Влад действовал азартно: он цеплялся за толстые ветки, подтягивался, и дерево под его весом предупреждающе скрипело. В какой-то момент его нога сорвалась, и он едва не полетел вниз, в последний момент обхватив ствол руками и замирая, словно огромная ленивая панда. — Твою ж… — донеслось снизу. Добравшись до уровня второго этажа, Влад встал на массивный сук, который опасно прогнулся, и потянулся к металлическому ограждению балкона. Он лез уверенно, но с грацией медведя, задевая всё на своём пути: сначала его ботинок с грохотом чиркнул по стене, затем он зацепился курткой за декоративный элемент облицовки. — Лучше бы через дверь вошёл, раз не умеешь… Зачем было строить из себя супергероя? — прошипел Даня, протягивая руку и хватая Влада за предплечье, чтобы тот наконец перевалился через перила. — Я вообще сейчас уйти могу, — огрызнулся было Влад, тяжело дыша и отряхивая ладони от коры, но тут же замолчал. Свет из комнаты упал на лицо Дани, и Влад увидел, как тот виновато опустил голову и как задрожали его губы. Всё его раздражение мгновенно испарилось. — Извини. Сейчас всё будет. Опля! Он легко спрыгнул на бетонный пол балкона, наконец оказавшись в безопасности. Недолго думая, длинноволосый потрепал младшего по взлохмаченной голове и внезапно, без лишних слов, прижал к себе, крепко обняв. — Не плачь. Я рядом, так что больше не надо. Я не могу смотреть на твои слёзы — ты мне сердце разбиваешь. Даня ничего не ответил. Он просто уткнулся носом в его куртку, сжав пальцами ткань на спине. Влад одним уверенным движением подхватил замерзшего мальчишку на руки и занёс в комнату. Посадив его на кровать, он закрыл балконную дверь, но шторы задергивать не стал — тусклый лунный свет мягко заполнял пространство, рисуя длинные тени. Силуэт Влада замер перед ним. Несмотря на серьёзность момента, от него исходила удивительно тёплая, успокаивающая аура. Он не собирался кричать или отделываться дежурными фразами вроде «всё будет хорошо». Влад понимал: иногда молчание и присутствие значат куда больше тысячи слов. Он подошёл ближе, мягко раздвинул колени Дани и встал между ними. Его ладонь легла на затылок парня, заставляя того чуть приподнять голову и встретиться взглядом. Большие зелёные глаза были полны боли, и Влад осторожно провёл большим пальцем по его щеке, стирая мокрую дорожку. — Даже если ты мне ничего не расскажешь, я не обижусь. Мне достаточно того, что ты меня позвал, — прошептал он и медленно опустился на пол. Положив голову ему на бедра, крепко обхватил руками. — Когда мне в детстве было грустно, мама разрешала мне вот так посидеть. Когда я совсем мелким был. — Но сейчас грустно мне… — тихо отозвался Даня. — Не только тебе, — Влад посмотрел на него исподлобья. — Как же я хочу тебя сейчас поцеловать… — он тяжело сглотнул. — Но я буду ждать. Пока ты сам разрешишь. Даня положил ладонь на его мягкие волосы, машинально перебирая пряди пальцами. Он решил проигнорировать признание, но не потому, что оно было неважным — просто слов не нашлось. В горле снова встал ком, и рваный всхлип сорвался с губ. — Почему ты пришёл? Ночь же на дворе… — Потому что ты мне дорог, дурак. Зачем нужны друзья, если они не могут поддержать в такую минуту? Мне с тобой хорошо, Даня, и я готов разделить с тобой любую боль. Если бы я мог забрать её себе, я бы сделал это не задумываясь. Ненавижу, когда дорогие мне люди страдают. — Знаешь… а ты не такой плохой, как я думал. — И каким же я был? — Высокомерным эгоистом, который думает только о себе. А сейчас ты… — он замялся, чувствуя, как краснеют уши. — Такой же придурок. Влад хрипло засмеялся, уткнувшись лицом в его бок. — Раз так, то ладно. Буду твоим персональным придурком. — Я не это имел в виду! Но Влад уже не слушал. Он резко подался вперёд, обхватил Даню и повалил его на кровать, нависая сверху. Длинные тёмные локоны рассыпались по лицу нижнего, который замер, не понимая, что происходит. Внизу живота внезапно стало тесно от странного, щекочущего чувства, заставившего сердце пропустить удар. — Хоть придурок, хоть мразь, хоть конченый чепушила — называй как хочешь. Если это говоришь ты, мне плевать. Главное, чтобы я был твоим, — Влад перехватил ладонь и прижал её к своей щеке, прикрыв глаза. — Вспоминай обо мне каждый раз, когда тебе будет плохо. Я заберу твою боль себе. Ты не заслужил ничего из того, через что сейчас проходишь. И если хочешь плакать — плачь, но знай, что я этого не вынесу. С того самого дня на стадионе, когда я увидел твои слёзы, я больше не могу спокойно на них смотреть. Особенно на твои. Я был таким ублюдком по отношению к тебе… Прости меня, Даня. Он наклонился и мягко коснулся губами его лба, обжигая кожу горячим дыханием. — Можешь ничего не отвечать. Просто запомни: ты мне дорог. Если кто-то посмеет тебя обидеть, я обижу его в сто раз сильнее. — А если это будешь ты?.. — едва слышно прошептал Даня, не поднимая глаз. — Тогда мне придётся ударить самого себя, — Влад заставил его посмотреть прямо в глаза, и в его взгляде не было ни тени привычного шутовства. — Я серьёзно. Если я обижу тебя, даже случайно, я буду страдать больше тебя. Мне не хватит и тысячи жизней, чтобы вымолить у тебя прощение. Даня отвёл взгляд и плотно сомкнул горячие веки, чувствуя, как силы окончательно покидают. Влад, словно прочитав его мысли, бережно подхватил маленькое тельце под колени и уложил вдоль кровати, заботливо укутывая в одеяло, как в кокон. — Спокойной ночи, полторашка, — тихо произнёс он, в последний раз погладив по голове, и уже развернулся, чтобы уйти так же, как пришёл, но почувствовал, как пальцы Дани слабо, но решительно вцепились в руку. — Не уходи, — еле слышно донеслось из-под одеяла. Сердце Власова пропустило удар и, казалось, было готово выпрыгнуть из груди. Он на мгновение потерял дар речи, ошарашенный этой внезапной просьбой, но быстро взял себя в руки, не подав виду. Он молча расположился рядом, накрывая Даню собой, как щитом, и крепко прижал его лицом к своей груди. Чужое тепло действовало лучше любых таблеток. Это мерное биение сердца под ухом вводило в подобие транса, вытесняя ночные кошмары и дневную боль. Сон окутал их обоих быстро и мягко, впервые за долгое время даря Дане долгожданный покой.