Брошенные РЕДАКЦИЯ

В овраге, под густой сенью деревьев, царила влажная прохлада. Здесь в воздухе вились мелкие мушки, а глубокие лужи среди корней больше напоминали коварную трясину. Двое мальчишек из приюта — пятнадцатилетний Даня и семнадцатилетний Рома — рвали крапиву для столовой. Старший отважно сражался со жгучими зарослями, пока младший мирно растянулся на мягкой траве, разглядывая пушистые облака и гадая, на что они похожи. Даня, как и воспитательницы, не горел желанием жалить и марать руки, поэтому Рома, оберегая друга, взял всю грязную работу на себя. — Данька, они просто садисты! — ворчал Рома, яростно жестикулируя и пиная траву. — Самим лень, так они нас в эти дебри загнали. Даже перчаток не дали! Была б моя воля, я бы директрису заставил этот суп варить. И обязательно голыми руками, чтоб знала, как это «весело» — Ага, разбежалась она тебе перчатки давать, — хмыкнул Даня, не отрываясь от неба. — Сплети себе их из крапивы сам. — Дурак ты, она же жалится. Всё, надоело! Давай на дно ведра чурку положим, а сверху крапивой прикроем? Тётя Тамара даже не заметит. Как тебе план? — Гениально. Ты всегда умнее всех. Набив ведро «с секретом», Рома с облегчением рухнул рядом с другом. Он закинул руки за голову и тоже уставился в бесконечную синеву. Летний ветерок приятно холодил кожу, а терпкий запах сорванных трав и гул насекомых убаюкивали, заставляя забыть о серых стенах приюта. — Хэй, Данька, ты дочитал ту книгу про рыцарей? — Рома не услышал ответа и толкнул его в плечо. — Эй, мелкий, ты что, уснул? — А? Что? — Даня встрепенулся и протёр глаза. — Ты же знаешь, что меня в лесу всегда вырубает… О чём ты? — О книге той. Ну как она тебе? — Прочитал. Вроде нормально, — Даня потянулся. — Хотя я не фанат всего этого средневековья. — «Нормально»? Да это же бред сивой кобылы! — Рома возмущенно вскинулся. — Этот Джозеф и его Сьюзи такие приторные, что зубы сводит. Почему в книжках все такие идеальные? Словно они не люди, а какие-то пришельцы из созвездия Красавчиков. — Ну, это же сказка, — примирительно заметил Даня. — Да и вечно ты придираешься. Неужели поступок Джозефа ради неё тебя не впечатлил? Это же смело. Я бы на его месте струсил. А ты? — Я — вряд ли. Хотя… Смотря ради кого, конечно… Но ради тебя я бы точно на всё пошёл! Ты мне как младший брат, честное слово. Слушай, а давай помечтаем? Представь: тебя забирает какая-нибудь классная семья, и тогда… — Опять ты за своё? Ты это слышал уже сотню раз. — Ничего, я всё забыл. Давай, рассказывай заново, вдруг что-то новенькое придумал. — Врун ты, Ромка, — Даня задумался, выуживая из памяти ту самую сладкую фантазию, которая была так далека от их реальности. — Ты же знаешь, что этого не будет. Только расстраиваться лишний раз… Бесишь. — А вдруг будет? Мы же не знаем, что там, в завтрашнем дне. Говори давай, я слушаю! — Ладно, — Даня перешёл на шёпот, словно выдавал великую тайну. — Главное, чтобы родители меня любили. И чтобы… ну, били редко. Ещё хочу кота завести, я буду за ним хорошо ухаживать. И комнату свою, отдельную. Чтобы там было много книг, прямо целая библиотека. И чтобы там жил маленький гном-библиотекарь, который будет приставлять длинную-длинную лестницу к полкам, чтобы достать мне нужную книжку. Оба негромко рассмеялись. — А стены в комнате обклею своими рисунками. И чтобы ты обязательно жил где-то по соседству! — Ты так сильно хочешь всегда быть рядом? — Рома мягко улыбнулся. Он и не подозревал, насколько сильно младший к нему привязан. — А что тут плохого? Мы же столько времени вместе. Ты сам сказал, что мы как братья. Или ты не хочешь?.. — Конечно, хочу! — Что-то незаметно… — Даня поднялся на ноги, отряхивая шорты от налипшей травы. — Пойдём уже, а то будут кричать, что мы слишком долго. Только я сначала цветов нарву, ладно? — Давай, жду, — Рома махнул рукой. — А я пока покемарю. Но спать он не собирался. Прикрыв глаза, он тайком наблюдал за другом. Даня, бродивший среди полевых цветов, сам казался маленьким ярким пятнышком на фоне зелени. Глядя на него, Рома почувствовал такой прилив тепла, что не выдержал. Он вскочил, подбежал к Дане и принялся «помогать» собирать букет, попутно вовсю щекоча младшего, на что тот только недовольно фыркал, пытаясь отбиться и игриво толкая в ответ.

***

Территория приюта была окружена высоким, местами покосившимся забором из бетонных плит, верхушки которых «украшала» ржавая колючая проволока — не столько для защиты, сколько для напоминания. Сам двор представлял собой вытоптанный до состояния камня пустырь, где трава росла лишь редкими, чахлыми пучками у самого фундамента. Единственным украшением этого места была старая железная площадка: облупившаяся краска на турниках напоминала лишай, а качели при каждом порыве ветра издавали такой пронзительный скрип, что он врезался в уши не хуже зубной боли. Здание приюта — угрюмая двухэтажка из серого кирпича — смотрело на мир узкими, подслеповатыми окнами. Кое-где вместо стекол была натянута мутная пленка, а штукатурка под карнизами осыпалась, обнажая «раны» старой кладки. Возле крыльца, где вечно пахло сыростью и дешёвым хлором, гужевались старшаки, оккупировав единственную целую скамейку. Настроение у Дани и Ромы всё еще было на редкость светлым — то ли солнце так припекало, то ли Ромка заражал своим вечным оптимизмом, который умудрялся пробиться даже сквозь эту беспросветную серость. Казалось, ничто не может испортить их идиллию, пока дорогу им не преградил один из местных задир. — С букетиками только гомики ходят. Ты знал, принцесса? Даня дёрнулся, порываясь выбросить цветы, но Рома резко перехватил его руку и шагнул вперёд. — Я тебе сейчас в рожу дам, — ледяным тоном бросил он обидчику. — Если такой борзый — со мной базарь. И мой футбольный мяч больше не проси, пока перед Даней не извинишься. Понял? — Ой, ладно-ладно, я же шучу. Не кипишуй, — и, больше ничего не сказав, ушёл обратно на лавочку. Даня грустно улыбнулся: — Спасибо. — Забей на этих уродов, — Рома похлопал его по плечу. — Цветы реально классные. Они вошли в здание, и Даня невольно взглянул на свой букет. Яркие головки цветов, которые ещё десять минут назад казались маленьким чудом, теперь будто жгли пальцы. Он задумался: как вообще в мире, где всё так сложно, обычные стебли с лепестками могут считаться «уликой» против человека? Было смешно и одновременно тошно от того, насколько узким был кругозор местных задир. Для них мир делился на черное и белое, на «мужиков» и «не мужиков», а любая тяга к красоте мгновенно ставила на тебе клеймо. Даня понимал, что все эти выкрики — лишь попытка Пети и ему подобных утвердиться за чужой счет, спрятать собственную серость за напускной агрессией. Они сами ничего красивее облезлых стен и грязных окурков в жизни не ценили, вот и пытались обесценить то, что не вписывалось в их примитивные понятия о силе. Его поражало, что для «настоящего пацана» в их понимании было нормальным быть жестоким, грязным или злым, но стоило тебе проявить капельку нежности или просто поднять с земли цветок — и ты тут же становился мишенью. В этом сквозила какая-то извращенная логика: ненавидеть проще, чем ценить. В холле их встретила воспитательница. Лицо у неё было каменным, а взгляд — тяжелым и неподвижным. Она перегородила путь, словно не замечая Рому, и уставилась прямо на Даню. — За мной. Живо, — скомандовала она. На любые вопросы женщина лишь поджимала губы, продолжая чеканить шаг по гулкому коридору. Даня шел следом, чувствуя, как с каждым метром внутри всё туже затягивается холодный узел. Кабинет директора в этом здании был местом силы и страха — точкой, где выносились приговоры. Он лихорадочно перебирал в голове последние дни: не прогуливал, не курил за гаражами, не грубил. Значит, либо дежурная взбучка за какую-нибудь мелочь, либо… Но в чудеса Даня перестал верить еще в раннем детстве, когда письма Деду Морозу остались без ответа, а родители — просто воспоминанием. — Не бойся, я тут, в коридоре подожду. Если что — свисти, — шепнул Рома, когда они поравнялись с тяжелой дубовой дверью. Он ободряюще подтолкнул друга в плечо, стараясь передать ему хоть каплю своей уверенности. Даня осторожно толкнул дверь и переступил порог. В кабинете было душно, пахло старой бумагой и дешевым освежителем воздуха. За массивным столом, заваленным папками, восседала директриса. Едва Даня вошел, её лицо, обычно застывшее в гримасе вечного недовольства, вдруг исказилось в чем-то, что должно было напоминать улыбку. Эта улыбка была настолько фальшивой и натянутой, что казалось, будто кожа на её щеках сейчас треснет. Марина Тимофеевна смотрела на него сквозь толстые линзы очков, и в этом прищуре сквозило странное, лицемерное торжество, от которого по спине Дани пробежал неприятный холодок. Было в её виде что-то хищное — так смотрят на вещь, которую наконец-то удалось выгодно сбыть с рук. — Здравствуй, Данечка! Ты ж мой хороший. Рада за тебя несказанно. Знаешь почему? — …Почему? — Внизу тебя уже ждет дядя. Всё, усыновили тебя, сладенький мой. Собирай вещи, прощайся с Ромой и бегом в новую жизнь, о которой мечтал. Ты ведь рад? Конечно, рад! Даня нервно сглотнул, пальцы сами собой начали терзать край футболки. — Ч-что?.. Это шутка такая? — Я сама удивлена, что такого гадкого утенка кто-то подобрал, — осклабилась она. — Но в семье не без урода, как говорится. Ну, чего застыл? Кыш отсюда, собирайся. — Марина Тимофеевна, это не смешно… — Сколько раз повторять, чтобы до твоей тупой башки дошло?! Наконец-то тебя забирают! Хоть мороки меньше будет, а то распугаешь мне всех детей своей «шизофренией». Свободен! Даня на негнущихся ногах подошёл к окну. Незнакомец в безупречном чёрно-белом костюме выглядел здесь как инородное тело. Его строгий силуэт резко контрастировал с обшарпанной реальностью, к которой Даня привык. Кровь тяжело пульсировала в висках. Внутри него разрасталась настоящая буря: дикий, первобытный ужас перед тем, что его ждёт за этими воротами, столкнулся с крошечной, почти забытой надеждой. — Значит, правда… — выдохнул он, прислонившись лбом к стеклу. Этот человек, который секунду назад был абсолютно чужим, вдруг показался ему до боли знакомым. Это не было узнаванием лица — Даня был уверен, что видит его впервые. Это было нечто другое, подсознательное, будто в этом строгом мужчине он увидел отражение какой-то части своей собственной судьбы, которая долго ждала за порогом. — Правда-правда, — раздраженно буркнула директриса. — И повезло тебе — семья богатая. Хотя ты этого и близко не заслуживаешь. — А что с Ромой будет? — А что с ним будет? Поживёт тут до восемнадцати и пойдет на улицу с пинком под зад. Кому такой переросток нужен? Даня замер у окна, а затем резко обернулся к директрисе. В этот момент внутри него что-то надломилось. Страх, который он чувствовал все десять лет в приюте, внезапно исчез, и на его место пришла настоящая, неконтролируемая ярость. — Слышишь ты, старуха! — выкрикнул он. — Я столько лет молчал и терпел тебя! Ты просто вымещаешь злобу на тех, кто слабее и при этом считаешь себя нормальным человеком? Да ты хуже любого преступника! Думаешь, если ты работаешь в приюте, то тебе всё можно? Ты годами издевалась над нами просто потому, что могла! Он сделал шаг к столу, не обращая внимания на то, как вытянулось лицо женщины от его наглости. — Ладно я, я всё помню и всё тебе выскажу! Но Рома? Чем он заслужил такое отношение? Он лучший человек, чем ты когда-либо будешь. Ты не имеешь права так о нем говорить! Даня тяжело дышал, чувствуя, как его трясет. Ему было плевать на последствия. Он понимал, что если не скажет это сейчас, то эта ненависть сожрет его изнутри. Больше он не собирался молчать и позволять ей себя унижать. — Бестолочь, ты на кого голос повышаешь?! — А вы как смеете так себя вести?! — Даня резко повернулся к воспитательнице, стоявшей в дверях. — Я всё помню! Как ты била меня каждую неделю, каждый день! Чем я это заслужил? Я только сейчас понял: вы просто садисты, которым нравится чужая боль. Будь на моем месте кто-то посильнее, ты бы и не подошла, побоялась бы! Рому ты трогать перестала, когда он дал тебе сдачи. Решила на мне отыграться, потому что я не мог ответить?! Даня сжал кулаки и начал медленно наступать на воспитательницу. — Я помню каждое твое слово, когда ты швыряла меня на пол. Помнишь, как била прутьями? Я просил остановиться, а ты что сказала? Ну же, скажи это сейчас! Она попятилась, её лицо побледнело, а голос задрожал от страха: — Неправда! Ты х-хоть понимаешь, что несешь? Ты за это получишь. И твой Рома т-тоже! Упоминание Ромы лишило Даню последних остатков самообладания. В одно мгновение всё терпение, которое он копил годами, просто исчезло. В ушах возник плотный, гудящий шум, за которым затихли все звуки кабинета, а перед глазами всё поплыло. Даня даже не осознал, как сорвался с места. С резким криком он всем весом бросился на воспитательницу. Они оба повалились на пол, с грохотом перевернув тяжелый стул. Даня не чувствовал ни боли от падения, ни того, как ссадил локти о жесткий линолеум. Он прижал Алину к полу и начал наносить быстрые, беспорядочные удары. В каждое движение он вкладывал все обиды, все унижения и ту беспомощность, которую испытывал в этих стенах каждый день. В голове не осталось ни одной связной мысли. Было только странное, пугающее облегчение. Он видел испуганные глаза женщины, её попытки закрыться руками, и это только подстегивало его. Тяжесть десятилетнего давления наконец-то находила выход. Сейчас он не был напуганным подростком — он стал силой, с которой им пришлось столкнуться. В какой-то момент он замахнулся для последнего удара, но вдруг замер. Весь мир вокруг стал неестественно ярким, а звуки — оглушительными. Он посмотрел на перепуганную директрису, которая лихорадочно пыталась вызвать полицию, и… — Идиот, хватит пялиться в одну точку! — резкий крик разрезал тишину, как удар хлыста. Даня вздрогнул, и кровавая картинка мгновенно рассыпалась. Это было похоже на то, как человек резко выныривает из ледяной воды или просыпается от кошмара, когда сердце еще бешено колотится, а тело не верит, что всё закончилось. Пару секунд он не понимал, где находится: зрение было затуманено, а в ушах стоял гул, постепенно сменяющийся тиканьем настенных часов. Он почувствовал, как по спине пробежал липкий холодный пот. Но он нашёл в себе силы, несмотря на крики женщин, и на полусогнутых ногах вышел в коридор, где сразу же уткнулся в плечо Ромы. — Эй-эй, ты чего? Что они сделали?! — Успокойся… никто меня не бил. Всё нормально. Я просто… мне кажется, я перестал понимать, где сон, а где реальность, — Даня глубоко вздохнул, пытаясь унять колотившееся в горле сердце. — Ром, послушай. Мне только что сказали… я даже не знаю, как подобрать слова, чтобы ты не подумал, что я окончательно спятил. — Тише, мелкий, тише… — зашептал Рома, уткнувшись подбородком в макушку и начав успокаивающе поглаживать его по лопаткам широкими ладонями. — Рассказывай, как есть. Даня взял Рому за плечи, заставляя развернуться к окну. — Посмотри туда. Видишь того мужчину в черном костюме у ворот? Который стоит возле машины? — голос Дани упал до едва слышного шепота. — Он приехал за мной. Меня забирают, Ром. Прямо сейчас. — Куда? — В новую семью. Меня усыновили… Что мне делать? Я не хочу тебя бросать! — слезы снова подступили к глазам, и сдерживать их становилось всё труднее. — Черт… Ну как так-то? Рома молча посмотрел на незнакомца во дворе, а затем внезапно просиял и крепко обнял Даню. — Боже, как же я этого ждал! Ты не представляешь, как я рад! Что делать? Радоваться, конечно! Наконец-то ты выберешься из этой дыры! — Но ты же останешься здесь один! Чему ты радуешься? — Не думай об этом. Просто наслаждайся моментом, слышишь? Улыбнись, ну же! — Нет, я хочу, чтобы мы были вместе. Давай я попрошу, чтобы тебя тоже забрали? Я без тебя никуда не поеду! Мы же обещали не расставаться… — Даня уже не сдерживался, по его щекам текли слезы. — Дурашка, кто сказал, что я буду один? У меня есть тетя Тамара, не пропаду. Не глупи, Данька. Как только мне исполнится восемнадцать, я тебя найду. Обязательно. — Ты меня даже не узнаешь! — Такого придурка, как ты, я из-под земли достану, — Рома несильно щелкнул его по лбу. — Глупый ты еще. Его забирают в нормальную жизнь, а он по другу плачет. — Я не плачу, просто… А вдруг с тобой что-то случится? А меня рядом не будет? — Да что со мной станется? Не дождутся. — Ты точно умрешь, а меня вернут назад, потому что я дебил… — Даня прижался к нему, всхлипывая. — Ты же знаешь, что у меня с головой не всё в порядке. Они меня в психушку сдадут. — Хватит ныть. Никакой ты не дебил, ты просто накрутил себя. Ты умный, добрый и книг вон сколько прочитал. А на тех, кто тебя обижает, — плюй. Тебе станет лучше, я уверен, — Рома нежно вытер слезу со щеки. — Видел, какая у того мужика машина? Он богач. Значит, наймет тебе лучших врачей, тебе помогут. Давай лучше я помогу тебе вещи собрать? — А ты… ты влезешь в чемодан? — Ха-ха! Если бы! Но ты же видишь, какой я кабан, не помещусь. Рома старался улыбаться и шутить, хотя у самого сердце разрывалось от боли. Он понимал, что, если сейчас тоже даст слабину, Даня вообще не сможет уйти. А этот шанс вырваться из приюта был единственным, и Рома готов был отпустить его, лишь бы у Дани всё сложилось хорошо.

***

Спустя тридцать минут вещи уже были собраны, и подростки с сумкой вышли на улицу. Дети смотрели на них недовольно. Кто-то выкрикивал оскорбления, кто-то радовался, но таких было значительно меньше. Дети в приюте жестокие. Их жизнь похожа на выживание. Если обычному ребёнку из нормальной семьи не приходится бороться за еду или игрушку, то они с малых лет поняли, что в этом мире, кроме них самих, они больше никому не нужны. Мужчина в костюме, увидев нужного мальчишку, облегчённо выдохнул. Его тёмные глаза странно сияли, а с лица не сходила дурацкая улыбка. И только он открыл рот представиться, как вдали послышался женский голос, просящий подождать. Это была Тамара. Она подбежала к парням и, поблагодарив мужчину за любезность, обмотала вокруг шеи брюнета серый шарф. — Думаю, это лучший подарок, который я могу тебе подарить на прощание, — улыбнулась самой тёплой улыбкой и начала тискать его за щёки. — Наконец-то мой мальчик вырос. Как же я долго этого ждала. Но не дай Бог я узнаю, что ты куришь или пьёшь, — ноги оторву. Ты меня понял? — Угу… — Молодчина. Какой же ты лапочка в этом шарфике. Тебе нравится? Специально для тебя его вязала, боялась, что не успею. — Так вы всё знали?! — Конечно! Это же такая новость! Тебе разве Рома ничего не рассказал? — Теть Тамара, я же просил… Нервно покусывая губы, Рома смотрел на ошарашенного друга. — В своё оправдание скажу, что я не хотел тебе говорить, чтобы ты меньше переживал. Я вообще недавно узнал. Это мне теть Тамара сказала! Давай не будем об этом, пожалуйста… — Нет, будем! Ты держал меня за дурака. Сегодняшний наш разговор был не просто так, да? Ты знал, что меня сегодня заберут и специально начал говорить о семье! — Я же сказал! Я не хотел, чтобы ты переживал. Ты бы начал паниковать, искать шанс сбежать или ещё что-то, чтобы остаться со мной. Я желаю тебе лучшего. И я не считаю, что неправильно поступил. Поверь мне, у тебя ещё будут друзья. Знаешь, сколько людей в мире? Жизнь не заканчивается здесь, она только начинается за воротами. — Но я хочу быть именно с тобой. Я не хочу, чтобы ты страдал здесь один! Почему ты этого не понимаешь? Такое чувство, что ты хочешь от меня избавиться поскорее. — Никто страдать не будет, — вмешалась Тамара, — солнышко, пойми, Ромка всегда хотел для тебя всего наилучшего. Сколько вас помню, он всегда защищал тебя, отдавал последнее, и ты думаешь, он будет счастлив видеть тебя здесь? Вот смотри: через год ему исполняется восемнадцать лет, и он уйдёт навсегда отсюда, а тебе потом без него придётся жить ещё два года. Выдержишь? — Но он даже не знает, где я буду жить! — В Днепре, — с улыбкой сказал Рома, погладив приятеля по голове. — Я всё знаю, так что не переживай. Скоро мы снова встретимся. — Ты обещаешь? Пожалуйста, обещай мне! — схватил за руку. — Я же сказал, что обещаю. А ты обещай, что будешь радоваться жизни. Хорошо? Даня кивнул и крепко-крепко его обнял. — Вот и отлично. Запомни, как бы тебе здесь плохо ни было, я тебя очень сильно люблю, и тёть Тамара тоже… Никогда не давай себя в обиду и всегда улыбайся. Горький, тугой ком в горле окончательно перекрыл дыхание, не давая вытолкнуть ни единого слова. Хотя Даня и не пытался что-то сказать — любые слова сейчас казались бы жалкими и лишними. Он просто вцепился в футболку Ромы, зарываясь лицом в его плечо и вдыхая родной аромат. Даня чуть отстранился, чтобы еще на мгновение зафиксировать в памяти лицо, которое видел каждый день на протяжении многих лет. Он смотрел на родные черты, на эти яркие глаза и натянутую, немного болезненную улыбку, которую Рома упорно держал ради него.

***

Оказавшись на заднем сиденье автомобиля, Даня сразу забился в угол. Он подтянул ноги к груди, обхватив колени руками, и прижался лбом к прохладному стеклу. Слёз больше не осталось — они просто закончились, оставив после себя лишь саднящую пустоту. Он беззвучно вздрагивал, борясь с рвущимися наружу всхлипами, но как только дверца со стороны водителя открылась, и незнакомец сел в кресло, мальчик заставил себя окончательно замолкнуть, лишь бы не показывать свою слабость. Тишина в салоне была плотной и неуютной, пока мужчина не заговорил. — Раз уж мы остались наедине, самое время познакомиться, — произнёс он спокойным, глубоким голосом. — Меня зовут Михаил, и я Ваш дворецкий. Если Вам что-то понадобится или что-то случится, сразу обращайтесь ко мне, хорошо? И давайте договоримся: Вам не нужно меня бояться. Я не представляю опасности, хотя признаю, что иногда могу выглядеть излишне сурово. Но ругаю я только за дело. — Все маньяки так говорят, — буркнул Даня, натягивая шарф почти до самых глаз, чтобы спрятать лицо. — И зачем же мне, по-вашему, это говорить? — Михаил слегка приподнял бровь, поймав взгляд мальчика в зеркале заднего вида. — Сам догадаться не можешь? — Не могу. Просветите меня. — Чтобы втереться в моё доверие! — огрызнулся Даня, чувствуя, как внутри снова закипает агрессия. — С виду вроде умный дядька, а на деле тупой как… Ой. Он осекся и невольно втянул голову в плечи, ожидая мгновенной расплаты за свою дерзость. В приюте за такое обращение к взрослому прилетала пощечина или подзатыльник. Но к его огромному удивлению, Михаил никак не отреагировал на оскорбление. Он лишь молча повернул ключ в замке зажигания, и двигатель мягко заурчал.