Брошенные РЕДАКЦИЯ

По холодной, пустынной дороге Влад шёл, погруженный в ночное спокойствие. Настроение у него было неприлично прекрасным — так, словно весь мир наконец-то встал на свои места. Он курил, вдыхая едкий дым, и тихо напевал себе под нос одну из своих старых, необработанных песен и предвкушал, как увидит своего любимого мальчика, как прижмет к себе, поцелует, увидит красные от смущения щечки и услышит недовольное «дурак…» А в руке он нёс бумажный пакет, внутри — шоколадные круассаны. Вскоре показалось здание. Влад прислонился к забору и закурил вторую сигарету. Взгляд нацелился сначала на второй этаж, где комната Дани, а после на ночное небо, которое было прекрасно как никогда — яркие звёзды усыпали тёмное полотно. Как же ему хотелось полюбоваться этой красотой с Даней, но прошло тридцать минут, потом час. Никого. И сначала злился: «Неужели спит? Не ждёт меня?» Но чем дольше стоял один в холодной, пустой ночи, тем сильнее росла леденящая тревога. Радостное предвкушение сменилось жгучим беспокойством. Что-то было не так. Это было не просто опоздание — это было молчание, которое казалось зловещим. Внезапно в тишине завибрировал телефон. Неизвестный номер. Владик раздражённо отмахнулся — сейчас не время. Но после третьего, настойчивого раза, поддавшись растущей тревоге, ответил: «Чё надо? Кто это?» Из трубки донёсся страшный, могильный шёпот: «Спаси… Его…» Влад отшатнулся, словно ударило током. Телефон выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на землю, погасшим экраном вверх. Он хотел отмахнуться, списать всё на чью-то больную шутку, но… Голос Кирилла был слишком похож. Эта хрипота, этот надрыв… И сквозь нарастающий панический ужас Влад нагнулся, поднял трубку и прижал её к уху, чувствуя, как собственные руки дрожат. — Эй! Ты кто… Это ты, Кирилл? Что случилось? Где Даня? Блять, я с призраками, что ли, общаюсь… Вот нахуя ты тогда сдох, если всё равно лезешь? — Он… Умирает… Спаси его… — В смысле?! Что с ним?! Взгляд скользнул вверх — туда, где за мутным, давно немытым стеклом виднелось окно комнаты Дани, и в этот самый миг кровь, будто холодный свинец, тяжело стекла вниз по венам, а сердце сдавило нечто липкое и ледяное. Там, за стеклом, стоял кто-то. Фигура казалась неправильной, чуждой самой логике существования — слишком бледной и неподвижной для живого человека. Свет от луны, бледный и дрожащий, едва касался лица, выхватывая из тьмы отдельные черты, словно художник, утративший разум, пытался изобразить человека, но вместо жизни вложил в мазки лишь боль и трупную зеленоватость. — К… Кирилл… Его лицо будто вытянулось, словно кто-то растянул кожу через череп, губы побелели и потрескались, а в местах, где должны были быть глаза, зияли два глубоких провала — тёмных, беспросветных, и в их черноте что-то медленно шевелилось, как будто сама тьма пыталась дышать. Влад не мог двинуться, не мог даже выругаться, хотя сердце билось где-то в горле, сжимая дыхание и ломая рёбра изнутри. Его ладонь, сжимавшая телефон, задрожала. Мир вокруг будто потерял форму — всё сузилось до одного окна, одного стекла, за которым смотрел он. Силуэт медленно наклонил голову, как бы прислушиваясь, и тогда занавеска, старая, выцветшая, дрогнула — едва заметно, будто от его дыхания. А потом губы за стеклом пошевелились. Тихо, медленно, с каким-то омерзительным изяществом, будто каждая буква давалась усилием, и в тот же миг, словно откликнувшись на это беззвучное движение, из трубки прорезался голос: «…Иди… Сюда… Помоги…» В голове у Влада роились десятки мыслей, но все они тонули в одном-единственном вопросе, который теперь стучал в висках с бешеной частотой: что с Даней? Тревога, сначала просто тянувшая под рёбрами холодом, теперь превратилась в лютый, почти животный ужас, смешанный с решимостью. Он выронил пакет с круассанами, разбежался, вскочил, зацепился пальцами за холодные доски и, рывком подтянувшись, перемахнул через забор. Единственный путь — через дверь. Сунув руку в голенище берца, достал то, без чего не выходил из дома уже много лет — маленькую, идеально выпрямленную скрепку. Влад вставил импровизированный «ключ» в замочную скважину. Щёлк. Один поворот. Второй. Замок щёлкнул. Влад глубоко вдохнул, толкнул дверь плечом и скользнул в темноту холла. Его сразу окутал застоявшийся, кислый воздух, будто сам приют давно умер, а теперь только гнил изнутри. Пахло сыростью и плесенью. На длинной казённой скамейке, храпел охранник — старый, толстый мужичок в засаленной форме, накрытый газетой. Влад сделал осторожный шаг по старому, скрипучему линолеуму, и пол отозвался жалобным стоном. Он мысленно выругался — будь у него кеды, было бы проще. Но нет, тяжёлые берцы выдали его присутствие, будто специально. Охранник вздрогнул, его голова с газетой дёрнулась, и Влад, не дыша, вжал спину в холодную стену. Сердце билось где-то в горле, гулко, слишком громко, словно его могли услышать. Прошла секунда. Другая. Мужичок шумно втянул воздух, перевернулся на бок и снова затянул храп, тяжёлый и неестественный. Газета сползла на пол. Влад позволил себе короткий выдох и осторожно двинулся дальше, теперь ступая почти бесшумно. Свет из одинокого фонаря за мутным окном пробивался сквозь пыль, оставляя на стенах мутные полосы. Обшарпанная краска отслаивалась пластами, а в конце коридора тянуло ледяным сквозняком. Он чувствовал, что не один. Тишина была слишком плотной, будто кто-то стоял рядом — просто не двигался. — Где он?.. Скажи мне, где комната… Кирилл?.. Ответь… Прошу, друг… И вдруг — тихий, почти мёртвый ответ. Не из телефона, а прямо в голове, будто кто-то прошептал сквозь стену между мирами: «Подними глаза…» В самом конце коридора, где не было ни отблеска света, ни дыхания ветра, проступал силуэт. Он стоял посреди тьмы, как вырезанный из неё самой, неподвижный и бесконечно печальный. Глаза без зрачков, без дна, — смотрели прямо на Влада, пронизывая насквозь. Медленно, мучительно медленно, призрачная рука поднялась и указала влево. Влад не знал, что страшнее: видеть перед собой мертвеца или снова чувствовать, как разрывается сердце от тоски. Это был он. Его друг. Его напарник. Его лучший и незаменимый участник группы. Но его отняла смерть… Слёзы, горячие и солёные, потекли по щекам прежде, чем успел их сдержать. Но Влад не плакал от ужаса — нет, страх был лишь слабым эхом того, что захлестнуло его. Он скучал по Кириллу так, что это чувство прожигало изнутри. — Кир… Кирилл, прости… Призрак кивнул — еле заметно, и не издав ни звука, растаял в воздухе, будто его смыло чёрной волной. Влад свернул в указанны коридор и почти не чувствуя ног, бросился к нужной двери. Он схватился за холодную ручку, дёрнул её изо всех сил, но та не поддалась. — Сука…! Откройся, мразь.! Влад опустился на колени, доставая скрепку. Щелчок. Он ворвался внутрь, тяжело дыша, и взгляд его мгновенно упал на Даню. Мир в тот миг оборвался — будто кто-то выключил звук, свет, само существование. Всё застыло. Только один кадр: Даня лежал на кровати, словно брошенная кукла — безжизненный, пустой. Белая, липкая пена запеклась у рта, кожа стала пугающе бледной, почти прозрачной, а тело обмякло. — Нет… Нет, нет, нет! — крик сорвал горло, превратился в рваное, звериное рычание. Он рухнул на колени, хватая Даню за плечи, как будто одним прикосновением мог вернуть к жизни. Тело было холодным, тяжёлым, вялым.— Полторашка! Слышишь?! Открой глаза, прошу тебя! Он тряс его, но безрезультатно. Из горла Влада вырвался сдавленный всхлип, но паника быстро уступила место действию. Мозг включился, сработал инстинкт выживания. Таблетки. Господи, он же траванулся таблетками. Влад подхватил его под плечи, перевернул на бок, чтобы пена не попала в дыхательные пути. Его дрожащие пальцы полезли в рот — проверил язык, дыхание, горло. Ничего. Пустота. Он стиснул зубы, сделал глубокий вдох и начал давить на грудную клетку, резко, мощно, с отчаянной злостью. — Дыши, слышишь?! — каждый толчок сопровождался его рыданием. — Не смей, блять, умирать! Не смей! Не смей, сука очнись. Открой глаза! Блять открой глаза сейчас же! Господи, помоги… Забери меня, но не его… Господи.! Он чередовал толчки с вдохами — рот в рот, чувствуя, как губы Дани холодны, как стекло. Вкус лекарства и соли от слёз стоял во рту, лёгкие Влада горели, мышцы рук сводило, но он продолжал. Продолжая с каждой секундой вбивать воздух в лёгкие Дани, Влад внезапно уловил звук — глухие, тяжёлые шаги, приближающиеся по коридору, сопровождаемые раздражённым бормотанием. Он резко вскочил, не переставая мысленно кричать на Даню, чтобы тот держался, и захлопнул дверь с такой яростью, что глухое эхо прокатилось по пустому коридору, словно предупреждая о чужом присутствии. И навалился всем телом на дверь. Сразу же раздался стук. — Кто там?! Откройте немедленно! — голос воспитательницы прорезал тьму, холодный и пронзительный, заставляя сердце Влада почти остановиться. Он задрожал, зажмурился, прижимая лоб к холодной деревяшке, внутренне моля о невозможном. «Нет… Нет… Не смейте открывать… Боже, прошу…» — шептал он, ощущая, как каждая секунда растягивается в вечность. Из мрака появился Кирил. Он подошёл к двери, и внезапно всё пространство вокруг словно сжалось — невидимая сила, исходящая от призрака, обрушилась на дверь. Влад, затаив дыхание, наблюдал, как бледная, почти прозрачная рука Кирилла плавно скользнула по дереву, а затем его лицо, ужасающе измождённое, с пустыми, тёмными глазами, вынырнуло из-за двери. Его кожа была словно выстлана тонкой паутиной, губы чуть приоткрыты, дыхание едва слышно, но взгляд — смертельно пронизывающий. Воспитательница, стоявшая снаружи, застыла, словно её заморозили: глаза расширились, тело сжалось, лицо побелело, дыхание замерло. И в тот же момент ужас захлестнул её полностью — и она с треском рухнула в обморок. Влад выдохнул, спиной прижавшись к Кириллу, и, впервые за долгие минуты, почувствовал, как адреналин уступает место ледяному спокойствию. Он с хриплым, но твёрдым голосом выдал только одно: «Моя школа… Туда её…» После, не раздумывая ни секунды, обхватил Дану за спину и под колени, поднял на руки. Он рванул к лестнице, взбегая по скрипучим ступеням, каждое движение отдавалось эхом в пустом холле. — Стоять! Ты кто такой?! — крикнул проснувшийся охранник. И тут, словно сама тьма решила помочь, из тени возник Кирилл. Мужичок закричал, но холодный, пустой взгляд моментально парализовали — и через мгновение рухнул в обморок. Влад, не теряя времени, выскочил вместе с Даней на улицу, где холодный осенний воздух ударил в лицо, слегка оживляя их обоих. Он одновременно держал Дану, осторожно поддерживая голову и спину, и достал телефон, чтобы набрать скорую помощь. Но они будто издевались: звонок — короткая пауза — механически равнодушный «в пути», и вновь тишина, в которой лишь бешено билось сердце. Минуты тянулись, а сирена всё не приближалась. Влад чувствовал, как паника снова подбирается к горлу. Мысли сыпались одна на другую: стучать в двери соседей, просить о помощи, звать на улицу — но идея быть замеченным с Даней совсем ему не нравилась. — Кирилл, — шептал он, неуверенно, почти прося. — Скажи, где здесь медпункт, где ближайший доктор? Подскажи, пожалуйста… Из тени старого забора выдвинулась фигура. — Помоги… Кирилл поднял руку, длинные, полупрозрачные пальцы указали в сторону узкой тропинки между домами. Там, за покосившимся деревянным забором, в темноте маячило тусклое окно. Свет внутри едва теплился — как свеча, готовая погаснуть. — Туда? Кирилл кивнул и растворился. Это была небольшая хатка с пожелтевшей надписью «медпункт» Влад начал колотить кулаками по двери. — Откройте! Быстрее, прошу! Помогите, он умирает! Влад ударил сильнее, ещё и ещё, так что костяшки покрылись кровью. — Откройте, чёрт возьми! — выкрикнул он, и в этот момент где-то за дверью послышались недовольные возмущения. Дверь, поддаваясь с жалобным скрипом, наконец распахнулась. На пороге показалась пожилая женщина в стареньком халате, с потёртым фонариком в руке. Она моргнула — сначала не поняла, а где стучавший? А потом замерла. Прямо у её ног, на холодном бетонном пороге, лежал Даня. — Господи… Господи Боже, что же это… Влад, прячась за кустами едва дышал. — Лидия! Лида, быстро иди сюда! Быстро, мальчишка… Он… Он живой, кажется, ещё дышит! Из-за угла показалась вторая женщина — моложе, но с тем же страхом в глазах. Обе они суетливо, но бережно подхватили Даню, и занесли внутри. — Сколько же он тут пролежал? — прошептала младшая. — Не знаю… Кто-то стучал… Быстро несем в процедурную! Они исчезли за дверью, унося Даню вглубь здания, и дверь захлопнулась.

***

Влад сидел в кустах ещё долго после того, как звук сирены затих в ночи. Он не знал, сколько прошло — час, может, больше. Время будто расползлось, потеряло форму. Он просто сидел, уставившись в одну точку, глядя на землю перед собой. Тело не слушалось, а в голове царил липкий, вязкий туман. Когда наконец сумел подняться, ноги были ватными, дрожащими. Казалось, что он идёт не по земле, а по зыбкой воде, которая вот-вот утянет вниз. Влад выбрался из кустов, не глядя по сторонам, и, шатаясь, направился в сторону остановки. С каждой секундой пустота внутри росла, превращаясь в чёрную дыру. Он сел на лавку, достал мятую пачку сигарет. Пальцы не слушались — он сломал первую сигарету, потом вторую, но всё же зажёг третью. Потом четвёртую. Он выкурил всю пачку, не чувствуя вкуса, не замечая, как с каждой затяжкой пепел падал ему на штаны. Его лицо было серым, глаза стеклянными. Когда первый утренний автобус наконец подкатил, Влад поднялся и, будто во сне, забрался внутрь. Вся дорога прошла в тишине. Он не замечал людей, не слышал голосов. Всё, что оставалось в голове — Даня. Добравшись до города, Влад шёл автоматически. Он не знал, зачем, просто ноги сами вели его. Перед глазами мелькнули знакомые дворы, тёмные окна. Он остановился перед домом Коли. Сердце билось глухо, неровно. Хотелось постучать, просто упасть на пороге, сказать хоть кому-то, что он не справляется, что сходит с ума. Но он не смог. У него и так проблем куча. Я лишний. Он развернулся, пошёл прочь. У ближайшего круглосуточного киоска купил бутылку дешёвой водки. Через десять минут он стоял у ворот кладбища. Влад откупорил бутылку, сделал первый глоток, и холодная жидкость обожгла горло. Он опустился на землю между могильными плитами и тихо засмеялся — тихо, хрипло, страшно. Он пил, пока не перестал чувствовать ни холода, ни боли, ни самого себя.

***

Даня вынырнул из темноты, и первым, что осознал, был отвратительный, больничный запах. Он резко распахнул глаза, и его охватил холодный, мгновенный ужас. Вокруг была белая палата, залитая тусклым светом. Он лежал на жёсткой кровати. Его голова гудела от боли, а во рту был отвратительный, горький привкус. Взгляд упал на руку: из вены торчала игла, прикрепленная к капельнице. По прозрачной трубке медленно текло лекарство. Дане было невыносимо плохо. Каждое движение отзывалось тошнотой. Он почувствовал себя изуродованным, сломанным и абсолютно одиноким. Слёзы беззвучно покатились по щекам. Дверь в палату тихо скрипнула, и в комнату вошла медсестра. Женщина была немолода, с усталым лицом. Увидев, что Даня очнулся, она подошла к кровати с мягкой улыбкой. — Ну вот, проснулся. Как ты, милый? Не волнуйся, всё самое страшное позади, — произнесла она успокаивающим, тихим голосом, поправляя ему одеяло. Даня в ужасе смотрел на неё. В его воспалённом сознании она была просто новым тюремщиком, частью этого мерзкого белого мира, который поймал его. Его глаза, полные невыразимого кошмара, были прикованы к её лицу, но он видел не её, а мерзкие тени и белое осуждение. Он резко дёрнул руку, чтобы оторвать её от себя, и его тело задрожало. — П-проваливай! Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, вырвавшийся из глубин травмированной души. Медсестра вздрогнула, её улыбка исчезла. Она привыкла к страху и истерикам, но в этом мальчике было что-то дикое и сломленное. — Милый, тебе нельзя волноваться. Я просто… — Я сказал: уходи! Уходи! Дайте мне спокойно сдохнуть! Зачем меня нужно было спасать?! Зачем? Зачем?! В палату ворвались две санитарки, которые схватили за плечи и ноги, силой прижимая к кровати. Даня забился в панике, пытаясь вырваться, но его ослабленное тело не могло противостоять трём взрослым людям, и вдруг — острый укол в бедро. Сначала его ярость и страх испарились, словно их смыло ледяной волной. Потом ощущения притупились. Мышцы расслабились против воли, пока он не превратился в безвольную массу. Мысли замедлились, стали тягучими, непонятными. И через минуту Даня уже не мог пошевелиться. Он просто лежал, его глаза были широко открыты, но пусты и стеклянны. Взгляд был расфокусирован, устремлён прямо в белую, безразличную стену.

***

Под вечер тишину в палате нарушило появление незваного гостя. Адвокат был одет в безупречный, дорогой костюм, его вид был холодным и высокомерным. Он держал в руках тонкую папку и смотрел на Даню с откровенным презрением, как на неприятную, но необходимую формальность. Даня, всё ещё под действием седативных, смотрел на него стеклянными, замедленными глазами, не в силах даже пошевелиться. Тот, не тратя времени на прелюдии и не опуская своего высокомерного тона, наклонился, будто к неразумному животному. — Итак, — начал он, глядя сверху вниз. — Ответь нам честно, мальчик. Ты пытался покончить с собой из-за того, что твой Михаил тебя изнасиловал? Обвинение, брошенное адвокатом, пронзило туман, в котором находился Даня. Несмотря на действие успокоительного, в его стеклянных глазах вспыхнул шок, смешанный с чистой, немой злобой. Он не мог шевельнуть ни единым мускулом лица, не мог произнести ни слова, но в глубине его зрачков горел холодный, яростный огонь. Мысли, медленные и вязкие, кричали: «Убью. Убью! УБЬЮ!» Адвокат, не заметив или проигнорировав эту немую реакцию, продолжил, повышая свой провокационный, высокомерный тон: — Ну же, не притворяйся. Это официальная версия, которую мы должны зафиксировать. Или, может, он угрожал тебе? Угрожал, что ты расскажешь о его «предпочтениях»? Скажи нам, мальчик. Или это было согласие, а потом ты испугался последствий? Расскажи о нём. Как долго это продолжалось? Он давал тебе деньги? Или, может, он накачивал тебя чем-то? Каждый вопрос был как удар грязным кнутом. Эта грязная, чудовищная ложь о Мише, о единственном взрослом человеке, которому на него не плевать, стала последней искрой, поджегшей сломленное сознание. С нечеловеческим, животным рывком Даня сорвался с кровати. Капельница вырвалась из вены с мерзким хлюпающим звуком, и по руке тут же хлынула кровь. В его глазах не было ничего, кроме дьявольской, чистой ненависти. Он налетел на мужчину и вцепился в горло обеими руками, мгновенно повалив на пол. Он задавил его телом, его тонкая фигура обрела невероятную, безумную силу. — УБЛЮДОК! ЛЖЕЦ! — Его крик был хриплым, сорванным воплем, полным чистой ненависти. — Не смей! Не смей трогать его! Не смей такое говорить! Не смей! Заткнись. Заткнись! Ты тварь. Юля — ТВАРЬ! Вы ВСЕ ТВАРИ! Его лицо было искажено до неузнаваемости, а из разорванной брови и ноющей вены текла кровь. Он душил его с безумной, смертельной решимостью, готовый убить, лишь бы заставить заткнуть этот гнилой рот. Адвокат забился на полу под Даней, его глаза выпучились от недостатка воздуха, а дорогой костюм скомкался. Но Даня не видел ничего, кроме красного тумана ярости. Его руки сжались на горле с дьявольской, неконтролируемой силой. Это был не просто гнев — это была высвободившаяся, смертельная агония. Он колотил головой мужчины об пол, чередуя это с удушающей хваткой. С его губ срывались хриплые, звериные звуки и обрывки проклятий, не складывающиеся в слова. Резкий, оглушающий щелчок раздался в полной тишине — звук, похожий на спуск курка. Даня мгновенно проснулся, подскочив на кровати так, что тонкое одеяло слетело на пол. Его сердце колотилось о рёбра. Тело было мокрым от холодного пота, а по венам бежал чистый, ледяной адреналин, заставивший мышцы подпрыгивать. Он огляделся дикими глазами. Вокруг была пустая, тихая палата. Никого. Даня опустил взгляд на свои дрожащие руки. Он не понимал. Не понимал, что с ним происходит, где заканчивается реальность и начинается безумие. Сначала галлюцинация, теперь сцены убийства — и всё это ложь, созданная его собственным, сломленным разумом, повторяется. — Нет… Н-нет… Даня обхватил голову руками, пытаясь запереть крики своего разума. Его психика рвалась по швам. Он был заложником собственного кошмара, который становился всё более живым и осязаемым. Тишину разорвал новый, внезапный щелчок — громкий, как включатель света. И темнота мгновенно сменилась резким, ослепляющим дневным светом. Даня увидел её. На стуле у его кровати сидела Ванесса. Она была одета в светлый, спокойный костюм, её лицо было внимательным и тёплым, но глаза выражали глубокую, профессиональную обеспокоенность. В руке она держала блокнот, но сейчас смотрела прямо на него. — Даня, ты со мной? Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых смешались недоумение, страх и абсолютная пустота. Он не мог определить, реальна ли она. Не была ли она просто очередным, более изощрённым призраком разума? Он только что пережил убийство во сне, и теперь перед ним сидел единственный человек, которому он, кажется, мог доверять. — Это… — его голос был едва слышен, сухой, как песок. — Ты… Настоящая? Он не двигался, боясь, что любое его действие заставит этот образ раствориться или, что ещё хуже, превратиться в нечто ужасное. Он ждал, затаив дыхание, чтобы увидеть, когда ей на голову начнёт капать кровь или когда она начнёт осуждающе шептать. Ванесса мягко улыбнулась. — Я настоящая. И я очень рада, что ты очнулся. Тот молчал. — Мы все за тебя очень переживаем. Можешь мне сказать, что произошло вчера? Почему ты… — Миша… Он… в порядке? Что с ним? Когда… Когда суд? Когда его отпустят? Когда всё будет как раньше?.. Ванесса смотрела на него с глубоким сочувствием, понимая, что его отказ говорить о себе — это защита, а его беспокойство о Мише — единственный якорь распадающейся психики. Она отложила блокнот, стараясь говорить максимально честно и осторожно. — Даня, я не могу дать тебе точных дат. Но я знаю, что дело продвигается. Полиция расследует все обстоятельства, а не только обвинения Юлии. Мы работаем над тем, чтобы доказать его невиновность. — Это всё из-за меня. Если бы я… Если бы я не полез, не стал бы расспрашивать про Павла… Про его смерть. Если бы не полез в дом… Если бы он не… Если бы я не видел его… Если бы не приехал сюда… Ничего бы не случилось. Мишу бы не посадили. Я… От меня одни проблемы. Я всем только жизнь ломаю. Ванесса не стала больше говорить. Слова были бессмысленны. Она притянула его худое, дрожащее тело к себе, прижимая голову к своему плечу. Даня застыл. Произошло то, чего не испытывал никогда в жизни: он ощутил материнское тепло и заботу. Нежность, которая была безвозмездной, не требовала ничего взамен, не содержала осуждения и не скрывала лжи. Это чувство было настолько чужим и мощным, что затрясся в рыданиях — не от ярости, не от страха, а от невыносимой, трагичной тоски по тому, чего у него никогда не было. Но, к сожалению, он был слишком сильно сломлен, чтобы простые объятия могли его исцелить. Эта забота пришла слишком поздно, когда его душа уже была разорвана на части. Через несколько минут он отпустил её. — Я… Я расскажу… И он рассказал ей всё, и к концу своего исповедального рассказа начал неконтролируемо трястись. Ванесса дождалась, пока его спазм пройдет, и осторожно придвинулась ближе. — Спасибо тебе за доверие, милый. Я обещаю тебе: мы накажем каждого, кто причастен к этому. Ты будешь в безопасности. При слове «накажем» Даня резко дёрнулся, словно ужалили. Он подорвался на кровати, его глаза снова наполнились дикой, животной паникой. — Нет! Никто не должен об этом узнать! Вы не понимаете! Если Влад узнает… Он… Слова застряли в горле. Он откинулся назад, уткнулся лицом в ладони и начал снова рыдать. — Если вы расскажете ему, если он узнает… Я клянусь, я вскрою себе вены, понятно?! Лицо Ванессы стало каменным. Она не стала спорить, не пыталась его тут же разубедить. Угроза была слишком реальной, а его состояние — слишком хрупким. — Я поняла тебя, Даня, — тихо и чётко сказала она, глядя прямо ему в глаза. — Я поняла. Она сжала его руки, давая понять, что приняла это условие. — Сейчас твоя задача — набраться сил. Ты сильный мальчик. Я обещаю тебе, что твоя тайна останется только, между нами, до тех пор, пока ты не будешь рассказать её. Я помогу тебе. — Спасибо… Они пообщались ещё немного и затем Ванесса тихо вышла из палаты, и дверь за ней бесшумно закрылась. Даня остался один, и тишина навалилась на него тяжёлой, удушающей плитой. Он лежал, глядя в потолок, и его мысли были хаотичным, болезненным вихрем. Ванесса пообещала помочь, но её обещания были слабым утешением против безумного, всепоглощающего страха потерять Влада. Угроза самоубийства, которую он ей бросил, была не шантажом, а отчаянной, искренней клятвой. Он был готов погрузиться в ложь, лишь бы он в нём не разочаровался. В этот момент дверь снова скрипнула, и в палату вошла дежурная медсестра — другая, молодая, с утомленным видом. Она подошла к капельнице, не глядя на Даню, и начала проверять скорость подачи раствора. Наконец, Даня хрипло выдавил вопрос, который мучил его с момента пробуждения. — Кто… Кто вызвал скорую? Медсестра вздрогнула от неожиданности, оторвалась от капельницы и посмотрела на него. — Не знаю, кто именно. Когда мы приехали, здесь уже никого не было. Но вот что странно… Она нахмурилась. — Какая-то шумиха была. Говорили, что какой-то парень стучал в дверь и звонил нам, буквально кричал в трубку. А потом, как только мы подъехали, он исчез. Его следа не нашли. Может, ты знаешь, кто это? Даня замер. Сердце болезненно сжалось. — Я… Я не знаю… Но в голове, словно выжженное огнём, всплыло чёткое имя. — Ну, нет — так нет. Главное, что успели. Она закончила свои манипуляции с капельницей и вышла. Даня медленно натянул одеяло до самого подбородка и закрыл глаза, и из них тихо, но безудержно потекли слёзы. Он видел. Навязчивые мысли захлестнули его, как ледяная волна. Каждая слеза была горьким признанием того, что его единственное убежище — любовь Влада — теперь стоит на гнилом фундаменте лжи. Он был спасён физически, но обречён жить в этом холодном, парализующем страхе разоблачения, страхе, что Влад увидит в нём не любимого, а испорченную, использованную вещь. Он плакал, потому что спасший его человек теперь был его самым страшным судьёй.