Брошенные РЕДАКЦИЯ

Понуро шагая по тёмной улице, Коля погрузился в мрачные мысли. Со стороны могло показаться, что он меньше всех переживает из-за сложившейся ситуации, но это было не так. «Я должен заработать больше,» — как проклятие, звучало в голове, когда каждое утро просыпался рано на работу. Хоть Даня презирал его, считал ничтожеством, которое до конца дней останется «быдлом», Коля не мог просто забить. За этот год с небольшим он пережил болезненный слом: старые ценности рассыпались прахом. Теперь же пытался слушать своё истерзанное сердце и разум, а не гнаться за званием «вожака среди петухов». Хотя по-прежнему панически боялся остаться один, боялся потерять всё, что стало дорогим. Поэтому решился на перемены: переехать с Яном в другой район, вкалывать до изнеможения, чтобы снять квартиру и баловать своего любимого, часто наплевав на собственные нужды. Единственная роскошь, которую мог себе позволить в особенно тяжёлые дни, — дешёвая банка пива. Но от сигарет всё же не мог отказаться; если бы не они, то точно сошёл бы с ума. Иногда всё же включал «режим гопника», но уже в более вежливой форме: просто стрелял сигарету у прохожих, чтобы продлить это горькое спасение. Сейчас же он брёл по тёмной улице после изнурительной смены. Работа была неофициальная, платили хорошо, каждый день, но после неё чувствовал себя выжатым до последней капли. Бывали моменты, когда хотелось всё бросить, но стоило представить, как дома его ждёт Ян с котёнком и тёплый ужин, все сомнения мгновенно улетучивались. Коля шёл не в ту сторону, и вскоре оказался на детской площадке, где сидели сомнительные личности. Сначала ему даже показалось, что это люди из прошлого — уж слишком отвратительные, знакомые лица маячили в темноте. Ему даже стало мерзко от их вида, но проигнорировать не смог. Они его заметили. — Эй, парень, угости сигареткой, — окликнул один из них, подходя ближе. — Отвали по-хорошему, — недовольно бросил, разворачиваясь, чтобы уйти. В ту же секунду пихнули в бок. Он резко развернулся, перехватил руку наглеца, выворачивая ладонь, и приблизился. — Я сказал: отвали, пока я тебе ебало не набил. — Воу-воу, малой, остынь, — вмешался крепкий мужичок, который явно не вписывался в компанию этих полудохликов. Он протянул руку, но Коля её не пожал. Он не собирался знакомиться ни с кем из этого мира. Только бы не вернуться обратно. — Вижу, ты умный и тело у тебя ничего… — Отвали, пидор, — раздражённо процедил, сжимая между зубами сигарету. — Остынь, я не про это, ты крепкий малой. Не хочешь пойти в одну качалку? Там как раз таких, как ты, не хватает. — Нахера мне это надо? Я на работе тягаю мешки. — Там тебе предложат отличную работу. Будешь зарабатывать больше. Работёнка простая. Для таких умелых, как ты. — Не интересует, — выдохнул дым ему прямо в лицо и развернулся, чтобы уйти. — Всё же я буду тебя ждать в «Адреналине». Коля прекрасно знал, какую «работу» ему предложили; подобное слышал не раз и всегда отказывался. На такое дно он не собирался опускаться. Да и сейчас им вполне хватало денег, которые зарабатывал, плюс Ян подрабатывал, переписывая конспекты. Для студенческой жизни — почти идеально. Коля вошёл в квартиру, скинул обувь, снял спортивную куртку и прошёл на кухню, но там было пусто. В холодильнике, кроме банки с солёным салом, не было ничего. — Эй, Васёк, ты решил весь холодильник сожрать? — в шутку бросил, заходя в их единственную комнату. Но никого. — Где ты шляешься в такое время?.. — посмотрел на телефон. Полдвенадцатого ночи, на улице холодная осень. Коля недовольно цокнул языком, сел на кровать. Из-под одеяла выполз котёнок и начал тереться о его руку. — Хоть кто-то меня ждёт… Где же твой хозяин? Обычно Ян никогда не гулял так поздно, максимум, когда был Даня, но сейчас… С кем он может быть? Перед глазами всплыло чёткое имя: «Саша», и челюсть невольно сжалась, а на лбу выступили вены. Неужели этот лох снова к нему лезет? Коля взял телефон, уже готовый звонить и предъявлять претензии, но, уняв дрожь и нормализовав дыхание, заставил себя расслабиться. Решив подождать до полуночи, принял душ, но даже там его не покидали тревожные звоночки. И выйдя из душа в одних боксёрах, проверил телефон: ни звонка, ни СМС. Ничего. — Спокойно… Коля, спокойно… Хотя… Какое нахуй спокойно?! Больше не выдержав, позвонил Яну, но лишь громкие гудки нарушали напряжённую тишину. — Сука отвечай… Сейчас же ответил мне…! Внезапно дверь в коридоре тихо открылась, и раздалось шуршание одежды. Коля бросил телефон на кровать и вышел в коридор, облокотившись о косяк двери. Он встретился с виноватым взглядом Яна, который выглядел, как нашкодивший щенок. — Жду объяснений. И желательно… Без лишних соплей, — недовольно проворчал, подходя ближе и резким рывком снимая с него курточку. Он схватил Яна за затылок, заставляя смотреть на себя, и несильно сжал волосы у корней. — Я переживал. Ты же знаешь, что без тебя я не могу уснуть. — Прости, я… Коля, увидев его усталые, потухшие глаза, смягчился. Он ослабил хватку и просто прижал парня к своей груди. — …Ладно, я не буду ругать. Расскажи всё как есть. Но только не говори, что ты был… — Я был у матери. Коля резко усмехнулся. Вместо ревности грудь заполонила чистая, жгучая злость. — Я сто раз тебе говорил не ходить к ней… Нахрена?!.. Блять, хотя бы сказал, что ты там! Вдруг что-то бы случилось. Там же этот уёбок. Он к тебе не лез? Младший резко оттолкнул его и попытался пройти в комнату, но Коля в мгновение ока впечатал его в стену, сжав запястья над головой. Он смотрел на Яна тяжёлым, уставшим и недовольным взглядом, в котором горела ярость. — Не смей так себя вести со мной. Ты понял меня? Я пришёл после ебучей работы, чтобы обеспечить тебе лучшую жизнь, не себе — тебе. Так что будь добр, не наглей. Я ещё раз спрошу: ты понял меня? Ян отвёл взгляд в сторону, сжав губы. — Я просто решил проведать… Она же моя мать. — И что? — А то! Я всё ещё люблю её. Коля схватил его за щёки и заглянул прямо в глаза. — Ещё раз повысишь на меня голос — будешь кричать всю ночь. Ушёл в душ, остыл, и пошёл со мной спать. Не говоря больше ни слова, отпустил и вышел на балкон покурить. Ян ещё несколько минут стоял в коридоре, в ступоре, пытаясь унять дрожь. Он решил не ссориться, а попытаться понять, хотя очень сильно хотелось высказать всё, что накипело. Всё ещё немного дрожащий, парень снял одежду, взял полотенце и направился в ванную. Там он принял горячий душ и пошёл на кухню приготовить что-то поесть из продуктов, купленных по дороге. Голову не покидали мысли: почему Коля стал таким жестоким и требовательным? Раньше он, конечно, не был «цветочком», но сейчас словно сорвался с цепи. Он постоянно хотел быть с ним, контролировал каждый шаг, а при одном упоминании того, что ему не нравилось, сразу начинал ссору. Ян чувствовал эту удушающую хватку. Каждая ссора, каждая вспышка ревности выматывала. Он понимал, что Коля изменился ради них, что он работает на износ из-за страха потерять всё, но эта постоянная напряжённость и собственничество начинали пугать. Властность Коли уже не казалась признаком силы — она казалась признаком глубокого, скрытого страха. И Ян не знал, как долго сможет это выдерживать. Он боялся, что, спасая всех, Коля разрушит их отношения. Ян невольно вздрогнул, вспоминая их недавний инцидент, который вспыхнул из-за абсолютной бытовой глупости. Всего два дня назад Коля вернулся с работы измотанный, как загнанный зверь. Ян нечаянно поставил горячую сковороду прямо на деревянную столешницу, оставив заметный белый след. Коля, увидев это, застыл. Он не кричал, не ругался. Он просто смотрел на столешницу, а затем перевёл тяжёлый, мёртвый взгляд на Яна. — Ты… Не мог подумать? Ян почувствовал, как его сжимает в тиски. — Я отвлёкся, прости. Я… — Отвлёкся… — Коля медленно повторил это слово, словно пробуя его на вкус. Он сделал шаг, и Ян инстинктивно вжался в стену. — Ты понимаешь, сколько я вкалываю, чтобы у нас была эта квартира? Чтобы мы могли жить как люди, а не как дворовые псы? А ты портишь то немногое, что у нас есть, потому что… Блять… Отвлёкся?! Коля сжал кулак так, что побелели костяшки, и Ян уже приготовился к удару, но вместо этого тот схватил сковороду, где ещё дымился приготовленный Яном ужин, — тушеную картошку с мясом, которую Коля так любил, и швырнул её об пол. Грохот был оглушительным. Масло, куски мяса и картошка разлетелись по всей кухне. Коля стоял над этим беспорядком, тяжело дыша, его лицо было искажено такой болью и злобой, что Ян испугался по-настоящему. Может, он меня не любит?.. Сейчас Ян стоял у стола, сосредоточенно нарезая картошку, как внезапно Коля подошёл неслышно, и его холодные, крепкие ладони легли на талию, настойчиво, но аккуратно прижимая к себе. Ян замер — его сердце тут же готово было выпрыгнуть из груди. Коля прильнул губами к горячей шее, начиная бережно целовать. В этом молчаливом прикосновении было всё: и раскаяние, и измождение, и угроза. Ян стоял неподвижно, чувствуя, как напряжение медленно сменяется тягучим, опасным теплом. — Я устал… — честно признался Коля, его голос был глухим, с трудом, сдерживающим дрожь. — Очень устал… Ян не первый раз слышал извинения, но каждый раз сердце обливалось кровью. — Прости, — виновато прошептал Ян, тут же поворачиваясь к нему лицом. Он прижал ладонь к щеке Коли. — Это всё из-за меня… — Не говори так! Я ради тебя только меняюсь. Если бы не ты, то я бы спился и сдох… Прости, что недостаточно стараюсь. Прости, что срываюсь… Ты этого не заслуживаешь. Прости меня. Ян поцеловал его в губы, зарываясь пальцами в жёсткие волосы. — Поешь и ложись спать. Всё хорошо… Не успел он договорить, как Коля внезапно, будто не выдержав внутреннего натяжения, схватил Яна за бёдра и одним движением усадил на стол, встав между ног. Его взгляд потемнел, в нём пылала голодная, безумная жадность — не похоть, а потребность, вырвавшаяся из глубины души. Он наклонился и впился в губы. Это не был нежный поцелуй — скорее захват, стремительный, почти болезненный, как крик. В каждом его движении чувствовалась власть, смешанная с отчаянием; будто Коля пытался этим поцелуем заполнить бездонную пустоту внутри, доказать себе, что жив, что ещё может любить. Он прижал Яна ближе, стирая между ними любое расстояние. Его руки дрожали, но не отпускали. Сквозь грубость прорывалась странная, неуверенная нежность — как будто он боялся сделать больно, боялся, что Ян не позволит ему быть таким, какой он есть. — Я люблю тебя, — выдохнул Коля, голос сорвался на шёпот. — Слышишь? Люблю тебя. И плевать, какой я мудак… Ты — единственная причина, почему я вообще ещё жив. Он опустил лоб на плечо Яна, обхватив его так, будто хотел раствориться в этом касании. — Прости… Прости меня за всё. За сковородку, за крики… За то, что напугал тебя. Я просто… Я, сука, боюсь. До дрожи боюсь, что не смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь. Что ты однажды посмотришь на меня и увидишь того ублюдка, каким я был раньше. Я знаю, я постоянно косячу… Но, чёрт, я стараюсь. Я правда стараюсь быть лучше. Просто… не уходи. Не оставляй меня. Ян погладил его по голове и прошептал, чтобы он ушёл отдыхать, и Коля так поступил, только забрав под одеяло и его тоже.

***

Даня очнулся в кровати, когда солнечные лучи прорвались сквозь шторы. Он резко подорвался и осмотрелся по сторонам. Неужели всё, что произошло, было сном? Но стоило ему увидеть на себе косуху, как все сомнения улетучились, и на лице мелькнула радостная улыбка. Пока остальные дети были в школе (он учится в лицеи), Даня сидел в библиотеке, листая случайные книги. В помещении больше никого не было, даже библиотекарши, и это было прекрасно. Тишина и спокойствие. Но это безмятежие вскоре закончилось, когда в библиотеку неожиданно вошел он. Тот, кого Даня больше всех ненавидел и боялся — Костя. — Чё здесь делаешь, ботаник? — спросил задира, подходя ближе. Даня напрягся, до боли сжимая книжку, ничего не отвечая. Костя остановился прямо перед ним, нависая угрожающей тенью. — Боишься, что не можешь и слова выдавить? Ну и правильно, — усмехнулся, проводя пальцем по корешку книги. — А где он, кстати? Твой Владик? Сбежал, как всегда? Сбежал, потому что ты грязный. Он же тебе сам сказал это, да? — склонился к его уху, и Даня почувствовал мерзкий запах перегара. — Ты никому не нужен. Даже он тебя бросил. Вернулся к своим, а ты тут сидишь, как принцесска в башне. И думаешь, что он придет? Он не придет. А знаешь, почему? Потому что от тебя пахнет туалетом. Сердце Дани рухнуло в пустоту от этих слов. Он поднял взгляд на Костю, и его зелёные глаза наполнились диким, неверящим ужасом. — Чт… Что ты несёшь? Кровь отхлынула от лица, оставив его бледным, как бумага, а тело застыло. Сначала он подумал, что это просто совпадение или очередная больная фантазия, ведь никто об этом не знает. Костя довольно скривился, видя, как тот ломается. — Откуда? А вот оттуда. Думаешь, ты один такой умный, по ночам шастаешь? Я всё видел, ботаник. Каждое слово било, как молот: он видел их. Он видел Влада. Осознание того, что их хрупкий момент воссоединения был подсмотрен, осквернён чужим, враждебным взглядом, накрыло волной чистой, леденящей паники. Его единственный спасительный островок, его надежда, теперь была в руках этого зверя. Костя наблюдал за его реакцией, и на лице расплылась мерзкая, хищная ухмылка. — Что, притих, шлюшка? Думал, твой педик тебя спасёт? Он сам такой же. А ты… Ты-то всегда был доступным. Помнишь? Как там было в туалете? Классно же. Тебе понравилось. Тебя же так никто не трахал… Или трахал? Твой Миша. Костя схватил за волосы и дёрнул назад, открывая шею. Даня почувствовал, как его желудок скрутило от ужаса. Это было слишком похоже на тот кошмар, на те воспоминания, которые так отчаянно пытался запереть глубоко внутри. — О-отпусти ублюдок! И собрав остатки сил, резко дёрнулся и замахнулся книгой, изо всех сил ударив по руке. Костя вскрикнул от неожиданности. Его лицо тут же исказилось дикой яростью. — Ах ты, тварь! Я тебя убью нахрен! Он отбросил книгу в сторону, так что та с грохотом ударилась о стеллаж, а затем его кулак с силой врезался в живот Дани. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Даня согнулся пополам, захлёбываясь, а Костя, не останавливаясь, потянул его на себя, рванув ворот косухи, так что послышался треск ткани. Глаза Дани наполнились слезами от боли и безысходности. Он чувствовал, как мир вокруг него сужается до одного лишь этого мерзкого прикосновения, одного лишь этого ощущения страха, который возвращался с удвоенной силой. — Теперь ты мой, — прошипел ему в ухо, его голос был полон отвратительной торжествующей злобы. — И никто тебе не поможет. Я выебу тебя как шлюху. Скажи, тот длинноволосый тоже тебя ебал? Как ему будет после такого? У вас же типо дофига любовь. Это стало последней каплей. Его начало неконтролируемо трясти — не от страха, а от дикой, жгучей злобы, которая поднялась из самых глубин. Он схватил первую попавшуюся книгу — тяжелый фолиант — и не раздумывая, запустил её в лицо хулигана. Книга ударила с глухим, костяным звуком. Тот вскрикнул и отшатнулся, прикрывая разбитый нос. Даня, не чувствуя ни боли, ни страха, толкнул Костю в грудь, от чего рухнул между стеллажами. И без раздумий кинулся на него сверху. Он бил, не разбирая, куда попадает: в нос, в скулы, в губы. Удары были яростными, каждый из них — это боль, которую держал в себе. Влажное тепло крови, размазываемой по костяшкам — заставлял наносить удары сильнее и сильнее. Но даже под этим градом ударов Костя не сдавался до конца. Он задыхался, хрипел, но его мерзкие руки всё равно шарили по телу Дани, пытаясь схватить, потянуть за одежду, повторить то, о чём он говорил. — Что, сопротивляешься?! — булькал Костя, сквозь разбитые губы, его слюна была красным от крови. — Нравится?! Любишь пожесче?! Дани бил его, чтобы заставить замолчать, чтобы стереть это имя, эту грязь, это воспоминание. Он закрыл глаза и просто бил, пока в его голове не осталось ничего, кроме белого шума и хруста. Это было уже не избиение — это был акт отчаянного саморазрушения, попытка уничтожить кошмар вместе с его воплощением. Даня резко вздрогнул, словно его вырвали из транса. Безумие схлынуло, оставив после себя лишь холодный, липкий ужас. В следующее мгновение жестокая боль пронзила голову. Костя со всей силы впечатал затылком в деревянный шкафчик. Тело тяжело ударилось о книжные полки, с которых с шумом посыпались книги. От удара в глазах потемнело, а по лицу, из разбитой брови, хлынула тёплая, липкая кровь. Он чувствовал, как Костя тяжело наваливается на него, прижимая к шкафу между узкими проходами. Злость мгновенно сменилась абсолютным, парализующим страхом. Он был заперт. Он снова был там, в том кошмаре, но наяву, и его тело, избитое и ослабевшее, отказывалось слушаться. Даня задыхался, его сердце билось как загнанная птица, готовое разорвать грудную клетку. Он слышал тяжёлое, животное дыхание, чувствовал мерзкий, потный запах и понимал, что происходит. Ужас затопил его, уничтожая остатки воли. Он боролся, его руки шарили, пытаясь оттолкнуть, но это было бесполезно. Слёзы, смешанные с кровью, текли по щекам. Злость, вспыхнувшая было спасительным огнём, теперь горела под коркой страха, как бессильная, испепеляющая боль: он не мог победить. Он был снова пойман. Каждый толчок отдавался ударом всего тела о твёрдую стенку шкафа. Даня захлёбывался в беззвучном крике, ощущая мерзкое трение и жгучую, острую боль. Его ноги судорожно дёргались, пытаясь найти опору, но это только помогало насильнику. Костя наклонился, чтобы поцеловать, Даня, сквозь пелену ужаса, сфокусировал взгляд на его лице. И тут же замер от нового, леденящего шока. Лицо Кости было абсолютно чистым. Ни единого синяка, ни ссадины, ни капли крови — словно минуту назад Даня не вбивал в него свою ярость. Напротив, собственная реальность Дани была изуродована: он чувствовал тёплую, липкую кровь на виске, его тело ныло от ударов, а лицо, должно быть, выглядело как помятая слива. Это было хуже физической боли: осознание, что как бы ни старался, больной разум продолжает играть с ним в злые шутки, совершенно не щадя. Костя впился в губы — поцелуй был влажным, грубым, пропитанным ненавистью и грязью. Ужас был так велик, что Даня не мог даже застонать. Он чувствовал, как его рот насильно размыкают. Это было холодно и отвратительно. Вскоре поцелуй оборвался, но ужас только усилился. Внезапно черты Кости поплыли, стали нечёткими, а потом… Потом перед глазами появилось лицо Влада. Его глаза, властные и горячие, смотрели вниз, а тяжёлое дыхание у шеи было тем самым, до боли знакомым запахом табака и кожи. Это был Влад. Не призрак из кошмара, а тот, кого он любил, только с жестокой, незнакомой силой. Даня забился в беспомощной агонии: его насилует не враг, а единственный человек, которому доверял. Это было слишком. Границы между реальностью и кошмаром окончательно рухнули. Невыносимая тошнота поднялась из желудка. Отвращение к происходящему, к себе, к образу любимого человека, ставшего насильником, было сильнее, чем боль. Даня зашелся в судорожном кашле, и его вырвало прямо на грязный библиотечный пол, прямо на Кост. В тот же миг сознание не выдержало, и он обмяк, проваливаясь в спасительную, абсолютную темноту.

***

Даня очнулся от резкой, жгучей боли. По его щекам хлестали удары — сильные, звонкие пощёчины. Он сфокусировал мутный взгляд и увидел над собой искажённое яростью лицо воспитательницы. Её глаза горели гневом и омерзением. — Вставай! Вставай немедленно! Рядом, прикрывая рот рукой и дрожа, стояла библиотекарша. Это она, судя по всему, нашла его побитого, лежащего среди сваленных книг. Даня попытался пошевелиться, но его тело было ватным и изуродованным болью. Он почувствовал, как к нему вернулись ощущения: лицо горело от пощёчин, голова гудела от удара о шкаф, а бровь пульсировала, заливая глаз засохшей кровью. Единственным, горьким облегчением было то, что Костя, по крайней мере, натянул на него штаны, прежде чем сбежать, оставив его в этом унизительном беспорядке. Воспитательница схватила его за ворот косухи и резко дёрнула вверх. — Ты что тут устроил?! Даня не ответил. Его взгляд был пустым, остекленевшим, устремлённым куда-то сквозь разъярённое лицо воспитательницы. Всё, что произошло дальше, пронеслось как в густом, вязком тумане. Были крики — много криков, резких и бьющих по ушам, но ни одно слово не доходило до его сознания. Были толчки и рывки, когда его тащили по коридорам. Был поверхностный осмотр у толстой медсестры, которая только фыркнула на его разбитую бровь, залепив пластырь кое-как. Затем его заставили убираться в библиотеке. Слёзы, смешанные с засохшей кровью, капали на измазанный пол, пока он, шатаясь, собирал сваленные книги и оттирал собственную рвоту. Каждая секунда уборки была актом покорного унижения, подтверждением того, что он — грязь. Последним, что он запомнил, был щелчок замка. Его втолкнули в комнату, и тяжёлая дверь захлопнулась. Тишина была тяжелой и ядовитой. Даня лежал, но это нельзя было назвать отдыхом. Его сон превратился в рваные, пятиминутные провалы, из которых выныривал с криком, хватаясь за воздух. Стоило векам сомкнуться, как перед глазами вспыхивал окровавленный лик Кости и, что ещё страшнее лицо Влада. Когда он не спал, просто лежал — неподвижно, как остывающий труп, уставившись в одну точку. Он чувствовал себя омерзительно, словно внутренности сгнили. Тело ныло от побоев, кровь из рассеченной брови запеклась коркой, но физическая боль была ничто по сравнению с душевной гнилью, которая разъедала изнутри. Его состояние было невыносимым. Он чувствовал себя оболочкой, наполненной холодным, липким ужасом. Каждая мысль была ядовитой, каждый вдох — напоминанием об унижении. Он ненавидел себя за бессилие, за те секунды безумия, которые не принесли ничего, кроме новой боли, и за те галлюцинации, которые навсегда осквернили образ любимого человека. Он дрожал — не от холода, а от внутренней лихорадки отчаяния. Было ощущение, что кожа стала слишком тонкой, и любой звук, любое прикосновение могло прорвать её, выпустив наружу всю грязь, которую он в себя вобрал. Он был испорчен, сломан и заперт в этом живом кошмаре, и он боялся, что если он ещё раз закроет глаза, то уже не проснётся. А может, оно к лучшему? Его взгляд медленно сфокусировался на тумбочке. Он сгрёб все оставшиеся пилюли — снотворное, успокоительное, и залпом, без воды, проглотив всё сразу, рухнул обратно на подушку, и стал ждать. Ждать, когда темнота, которую искал, наконец-то придёт и поглотит навсегда.