Брошенные РЕДАКЦИЯ

Даня лежал, уставившись в потолок, в котором белые трещины медленно переплетались, будто жилы на старой, уставшей коже. В палате стояла тишина — густая, вязкая, с редкими звуками шагов где-то в коридоре. Он не знал, сколько прошло времени — день, ночь, или, может, целая вечность. Всё казалось смазанным, ненастоящим, как во сне, который никак не отпускает. И вдруг — тихий скрип двери. В проёме стоял Миша. Пару мгновений они просто смотрели друг на друга, даже не дыша. Миша будто застыл, словно увидел привидение, а Даня, напротив, был уверен, что именно привидение и видит. — Нет… Нет, тебя здесь быть не может… Он резко отпрянул назад, сжав одеяло так, что костяшки побелели. Сердце забилось слишком быстро, больно — в висках стучало, дыхание рвалось, мир начал дрожать, будто стены снова хотят схлопнуться внутрь. — Уходи… У-уходи! Он зажмурился, вжимаясь спиной в стену, словно она могла защитить. Грудь судорожно поднималась, руки дрожали, тело сковал холод. Он боялся открыть глаза — боялся увидеть, как Миша исчезнет, как всегда. Послышался скрип пола. — Данечка?.. Ты… Не спишь? Даня трясущимися руками потянулся вперёд — коснуться, проверить, доказать себе, что этот раз — не морок. — Миша… Если ты настоящий… Докажи. Миша протянул руки — неуверенно, почти боясь прикоснуться, и, когда пальцы наконец коснулись Даниных плеч, в груди у него что-то оборвалось. И тогда он просто прижал его к себе — сначала осторожно, будто боялся раздавить этот хрупкий мир, а потом вдруг крепче, с отчаянной силой, как человек, который слишком долго держался, чтобы не утонуть. — Я здесь. Я… Правда здесь. Сам не верю… И тогда что-то надломилось. Даня больше не смог сдерживаться — мир, сшитый из боли и одиночества, треснул, и он бросился к Мише, обвивая руками, цепляясь изо всех сил. Его пальцы вцепились в спину, ногти болезненно впились в ткань рубашки, но тот не отстранился — наоборот, лишь крепче прижал к себе. По щекам потекли горячие, солёные слёзы, обжигая кожу. — Я думал, ты… Я думал… Что тебя больше нет… Он уткнулся лбом в грудь Миши, словно хотел спрятаться внутри, исчезнуть в тепле, которое, казалось, может рассеять весь ужас последних недель. — Тише, — прошептал наконец, едва касаясь губами макушки младшего. — Всё хорошо, слышишь?.. Всё уже позади. Я рядом… — Нет… — Даня мотнул головой, на глаза навернулись слёзы. — Так не бывает… Сейчас всё исчезнет, и я опять останусь один… Миша не знал, что ответить, ибо он столько раз давал обещаний, но никогда их не выполнял. Не потому, что не хотел или не мог, потому что не мог видеть будущее. Ему казалось, что он всё делает правильно, что наконец-то всё под контролем, но в один миг всё рушится, даже не успев зародиться. — Стоп… Подожди… А когда был суд? Почему меня не было? Миша замялся на мгновение, будто искал слова, как бы сказать мягче, но всё равно честно. — Неделю назад, — наконец ответил он спокойно. — Что?! — он резко сел, будто ударило током. — Неделю назад?! — и замер, глядя на Мишу с таким выражением, будто тот только что сообщил о собственной смерти. — Почему… Почему ты мне не сказал? — Потому что ты был в ужасном состоянии. Честно говоря, я бы сам не хотел, чтобы ты там присутствовал. Это было бы слишком тяжело. Даня долго молчал, взгляд его метался где-то между полом и стеной, пока, наконец, не спросил едва слышно: «И… Ты выиграл?» Ответ был очевиден, но он хотел услышать это лично. Миша усмехнулся, хотя эта улыбка выдавала всю усталость. — Ахах, конечно, выиграл! Конечно! Иначе быть не могло. Потому что я был не один. Мне все помогли, даже Рома и Владик. — Р-рома?! Он здесь? Где он? Миша удивился такой реакции. Он не знал, что они оказывается были так близки. Но про того ли Рому идёт речь? — Рома, который твой свободный брат, — в этот момент всё внутри Дани рухнуло, и он ощутил пустоту, и заметив это, Миша попытался разрядить обстановку. — Ты же знаешь, что он самый большой ненавистник Юли. Он даже называет её… Кхм, старой мымрой. Он много всего рассказал. Может, вы не очень близки и не часто видитесь, но он за тебя переживает и считает братом. Это слова больно ударили в сердце, от чего щёки вспыхнули, ибо ему резко стало стыдно за своё прежнее поведение. — Передай ему спасибо… — Ой, ты лично сможешь ему это сказать, когда… — Когда?.. Миша прикусил губу, подбирая мягкие слова. — Скоро. Но тебе придётся ещё немного пожить здесь, пока тебе не станет лучше. Даня хотел возразить, но потом устало опустил плечи, закрыл глаза и кивнул. Он знал, что спорить бессмысленно. Да и сил не было. Хотя провести здесь ещё хотя бы один день? Невыносимо. — Тебе назначат более сильное лечение. — Я же говорил… Что шизоид, — прошептал с горькой улыбкой. — Эй, — чуть нахмурился, но в голосе звучала не злость, а тревога. — Это не так, — он тихо коснулся его руки. — Не называй себя так. Просто… Тебе нужно время. И немного покоя. Теперь можешь ни о чём не переживать. Никто тебе не навредит и не обидит. А если такое произойдёт знай — я всегда буду на твоей стороне. Даня слабо кивнул, сжимая его пальцы. — Побудь со мной немного… — Конечно, — улыбнулся и поцеловал в лоб. — Давай я тебе книгу почитаю. Даня боялся, что он проснётся и всё это окажется всего лишь прекрасным сном.

***

Дни в психиатрической клинике текли как густой, тянущийся кисель — безвременная, одинаковая, вязкая. Утро начиналось не со звона будильника, а с мягкого стука медсестры в дверь. Белая униформа, поднос с таблетками и стаканом воды, дежурная улыбка — и ни одного лишнего слова. Он пил лекарства, чувствуя, как язык становится ватным, а мысли — медленными, как будто их заворачивают в вату. Иногда ему казалось, что даже звуки здесь двигаются медленнее: капли воды в умывальнике падали с ленцой, часы тикали вяло, а шаги в коридоре звучали приглушённо, будто кто-то постелил на пол облака. После завтрака — короткая прогулка во внутреннем дворе. Всё строго по времени. Холодный воздух, скамейки, серый бетон забора, за которым начинался мир — шумный. Но он не смотрел туда. Ему хватало того, что ветер трепал волосы и приносил запах листвы. Иногда закрывал глаза и представлял, будто сидит в парке — как раньше, когда мог просто смотреть в небо. Потом шла терапия. Комната с мягким светом, низким креслом и Ванесса. Она говорила спокойно, почти шёпотом, и Даня иногда ловил себя на том, что не слушает слов, а просто наблюдает за её губами, движением рук, за тем, как она улыбается в нужных местах. Он редко отвечал — чаще просто молчал, глядя в пол. Но она не торопила. Иногда просила нарисовать, что он чувствует. Даня рисовал. Его рисунки были тёмными, иногда страшными, но она никогда не комментировала — только благодарила. Днём — столовая. Ряды одинаковых столов, суп, хлеб, запах хлорки. Дети разного возраста — кто смеялся, кто шептался, кто просто смотрел в одну точку, как он. Медсёстры следили, чтобы никто не прятал таблетки под языком. Даня ел машинально, чувствуя вкус, но не удовольствие. А после, когда оставался наедине в туалете — старался не сплевывать всё, хотя иногда не получилось. Вечера были самыми тихими. Свет в коридоре гасили частично, оставляя только приглушённое освещение. Иногда он слышал, как кто-то плачет в соседней палате, иногда — как смеются медсёстры у поста. Он же лежал на спине, глядя в потолок, и думал, что теперь всё кажется будто из сна — выцветшее, отдалённое, будто смотрит на жизнь через мутное стекло. Порой приходил Миша. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы Даня начал ждать этих визитов. Тот приносил книги, иногда — шоколадку, иногда просто сидел рядом, рассказывая что-то обыденное. Даня почти не отвечал, но слушал. А потом, когда Миша уходил, долго смотрел на дверь, где только что погас след его тени, и чувствовал — боль. В один из таких визитов Даня, немного колеблясь, всё же решился спросить: «А… Как там Владик?» Миша усмехнулся и, по привычке, начал с малого, но вскоре перешёл в целую речь. Он рассказал, как Владик буквально выел ему все уши разговорами о нём — как без конца вспоминал, скучал, строил планы, что сделает, когда снова встретятся, и как всё время повторял, что без него всё не то. Пока Миша говорил, губы Дани дрогнули, а потом, будто сами собой, сложились в улыбку — тихую, по-настоящему тёплую. В глазах появился живой блеск, которого не было уже давно. «Неужели… Он правда всё ещё любит меня?» — пронеслось в голове, и сердце, сжавшееся от тревоги, на миг отпустило. Со временем страхи начали утихать. Галлюцинации стали редкими. Он начал спать дольше, а по утрам ловил себя на том, что хочет увидеть солнце, а не боится его.

***

Утро выдалось на редкость ясным, будто даже небо решило отпраздновать этот день вместе с ним. Даня стоял у своей кровати, складывая в сумку немногочисленные вещи: пару книг, свитер, блокнот с рисунками, — всё, что осталось от долгих дней здесь. Руки дрожали не от волнения, а от странного чувства — будто сердце не верит, что теперь можно просто уйти. В дверях появился Миша. Он выглядел спокойно, но во взгляде читалось большее — то самое тихое, усталое счастье, когда долгий кошмар наконец заканчивается. Он шагнул в комнату, взял сумку и с улыбкой по-отцовски поправил воротник свитера. — Готов? — Угу. Они вместе спустились по лестнице, мимо белых стен, мимо поста, где дежурная медсестра — та самая старушка, — махнула им рукой и сказала с теплом: «Береги себя, сынок» Миша благодарно кивнул, а Даня улыбнулся ей в ответ. Когда они вышли за двери клиники, солнце ослепило глаза. Даня зажмурился, и не успел даже толком вдохнуть свежий воздух, как раздался громкий крик: «ПОЛТОРАШКА!!!» Он не успел ничего понять, как его уже подхватили сильные руки. Влад, с бесшабашной улыбкой, сжал в объятиях так крепко, будто хотел сделать их одним целым. — Ты даже не представляешь, как я скучал! Мы скучали! Сука, это реально ты? Я сплю? Ущипните меня, потому что я не верю. Я нахуй не верю! Ааа, какой же я счастливый! Я больше тебя не отпущу. Никогда! Но Даня словно не слышал эти слова, он даже не взглянул ни на Влада, ни на Яна — просто шагнул вперёд и вдруг крепко обнял Рому. Тот застыл, не веря происходящему. В воздухе повисло напряжённое молчание: никто не понимал, что это. От Ромы пахло так же, от кожи исходило то же тепло, знакомое до боли. Сердце билось быстро, в такт его Ромы, что обещал приехать, обещал встретиться, обещал… — Эй-эй, это что за приступ нежности? — наконец пробормотал Рома с натянутым смешком, неловко положив ладони ему на плечи. — Первый раз вижу тебя таким хорошим… Обычно же орёшь, — но всё же обнял в ответ. Влад, наблюдавший со стороны, молча опустил взгляд и кончиком подошвы начал чертить невидимую яму на бетоне, будто пытаясь спрятать в ней всё, что застряло в горле. — Спасибо, — выдохнул Даня, наконец отпуская, и посмотрел на Мишу, словно ища подтверждение, что теперь всё действительно позади. Он улыбался — искренне, но с какой-то странной отстранённостью: движения немного скованные, взгляд блуждающий, будто тело шло само, а душа ещё не вернулась. — Что ж, — произнёс Миша, выпрямившись, — Владик ведь приготовил сюрприз. Не так ли? — Ага, — оживился Влад, будто встрепенулся от собственных мыслей. Он вскинул руки и широко улыбнулся: — Сейчас будет весело! Мы же как обычно — тусуемся! У нас в группе есть правило, которое придумали я и Богдан: похороны — тусовка, что-то хорошее — тусовка, скучно — тусовка. Потому что тусовка — это жизнь! — Мы поняли, поняли, — усмехнулся Ян, подходя ближе и слегка толкнув Даню плечом. — А меня, значит, обнимать не будем? Даня улыбнулся и заключил его в короткие, но тёплые объятия. — Всё ещё встречаешься с тем гопником? — шепнул он, и Ян, сначала оторопев, потом не выдержал и рассмеялся вместе с Владом. — Вот такого Даню я помню! Оставайся таким же… Вредным. А то я уже забыл какого это, когда ты вечно недовольный ходишь… — Простите… Я… — начал было Даня, но Влад махнул рукой. — Хватит соплей! Пошли тусить! И включил колонку — из динамиков хлынула музыка, разрывая тишину. Даня посмотрел на него недовольно, а потом всё же улыбнулся — да, именно такого хаоса ему не хватало.

***

Когда Даня переступил через порог новой квартиры, ему показалось, будто он попал в другую реальность — светлую, тёплую, пропитанную жизнью. Воздух пах немного едой и какой-то новой надеждой. Он прошёл в свою комнату и застыл: шарики в углу, самодельные плакаты с кривыми буквами «Мы любим тебя!», фотографии, распечатанные на принтере, даже какой-то смешной плакат с надписью «Ты пережил это как настоящий панк!». На столе стояла коробка с чипсами, пицца и какой-то странный торт, очевидно, сделанный Владом. Даня не успел ничего сказать — Владик подошёл сзади, обнял крепко, прижимая к себе, и тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе прошептал прямо в ухо: «С возвращением, полторашка». От его дыхания по коже пробежали мурашки, а в груди будто что-то дрогнуло. Но через секунду тот резко отстранился, хлопнул в ладоши и, уже громко, во весь голос, выкрикнул: «А теперь тусовка!» Музыка взорвала комнату, заглушая все воспоминания и тревоги. Ян засмеялся, Рома уже что-то наливал в стаканы, а Влад танцевал, как будто отгонял всё плохое. Всё происходящее вокруг казалось нереальным, словно Даня смотрел на свою жизнь через мутное стекло сна, из которого боялся проснуться. И всё же — это был его дом. Ян завёл Даню на кухню, подальше от шума и разговоров. Хотелось тишины, чтобы сказать хоть пару нормальных слов. — Как ты? — вдруг первым спросил Даня, опершись ладонями о край стола. — Я вообще-то хотел тебя об этом спросить, — чуть улыбнулся и на секунду прикрыл глаза. — У нас всё нормально… Коля работает, я учусь, подрабатываю немного. Знаю, ты его не особо любишь, но… Он большую часть своих денег отложил на адвоката Мише. — Правда?.. — тихо выдохнул Даня, опустив взгляд. — Тогда… Передай ему спасибо. Между ними повисло молчание — глухое, неловкое, совсем не то, к которому они привыкли. Раньше им не нужно было слов, чтобы понимать друг друга. А теперь будто что-то встало между ними. — Ты же знаешь, что ты мой лучший друг, да? — осторожно спросил Ян. — Знаю, — кивнул Даня, едва заметно. — Если тебе плохо, что-то тревожит, то просто напиши, позвони, скажи, ладно? Я переживаю за тебя, — положил руку ему на плечо. — А теперь отдыхай. Я пойду, уже поздно. Береги себя, хорошо? — Ты тоже. Вечер медленно оседал на город — тусклый свет фонарей ложился на подоконник, сигаретный дым лениво тянулся в сторону улицы. Воздух на балконе был густым и прохладным, пахнул сыростью и табаком. Владик стоял, облокотившись на перила, с сигаретой в зубах, глаза уставшие, но всё такие же тёплые, с блеском, который Даня когда-то любил. Он слушал, как тот говорит — о пустяках, о планах, о том, как они все переживали, — и тихо кивал, не глядя прямо. С каждой затяжкой Владик казался немного мягче, немного откровеннее. Он говорил тихо, будто боялся спугнуть тишину. Даня стоял рядом, кутаясь в худи, и чувствовал, как их плечи время от времени соприкасаются. От этого прикосновения внутри что-то дрогнуло — привычная смесь тепла и тревоги. Пауза повисла. Влад повернулся к нему, и взгляд его стал слишком близким, слишком внимательным. Сигарета догорала в его пальцах, пепел упал на перила. — Знаешь… — начал он хрипло, чуть усмехнувшись, — я скучал. Сильно. И прежде, чем Даня успел что-то ответить, Влад сделал шаг ближе, коснулся его щеки рукой и потянулся к губам. Мир словно задержал дыхание. Даня застыл — и вдруг, резко, отстранился. Владик замер, растерянно моргнув. Даня опустил взгляд, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Его пальцы сжались в кулак, а голос едва прорвался сквозь тишину: «Не сейчас… Пожалуйста» Он стоял, глядя в темноту за перилами, где дрожали огоньки города, и не мог понять, от чего ему больнее — оттого, что Влад попытался поцеловать, или оттого, что он сам этого хотел, но не позволил. Влад замер на секунду, будто не сразу понял, что произошло. Его рука, ещё мгновение назад тянувшаяся к лицу Дани, неловко опустилась. По лицу скользнула тень — короткая, почти незаметная, но всё же оставившая след. Неприятное жжение кольнуло где-то под рёбрами, и он отвёл взгляд, делая вид, что ничего не случилось. — Ладно, — выдохнул он тихо, потушил сигарету о перила и, не говоря ни слова, шагнул ближе и просто обнял. — Хотя бы это можно? Влад чувствовал, как сердце Дани колотится против его груди, и от этого внутри стало особенно тяжело. — Что-то случилось? Влад смотрел на него сбоку, из-под бровей, и впервые за долгое время в его взгляде не было ни огня, ни иронии — только простая, человеческая тревога. То, что на самом деле было у него на душе. Даня медленно покачал головой, не поднимая взгляда. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Воздух между ними стал густым, тяжёлым, и Влад почувствовал, как этот отказ больно отдаётся внутри — не поцелуй был главным, а то, что Даня снова прячется, снова уходит куда-то глубоко в себя. Он не стал настаивать. Лишь коротко кивнул, позволив ему отстраниться. Даня шагнул в комнату — там уже никого не было. Праздничный беспорядок после вечерней «тусовки» казался особенно странным в этой тишине. Даня сел на кровать, а Влад стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. — Я, наверное, пойду домой, — тихо произнёс он, прерывая тишину. Даня не ответил — только кивнул, не поднимая глаз. Влад ещё пару секунд постоял, будто надеялся, что тот всё же остановит его, скажет хоть что-то… Но так и не дождался. Он тихо выдохнул, накинул куртку и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. В комнате осталась только тишина — вязкая, как после бури, и ощущение, будто вместе с Владом ушло что-то важное. Даня медленно опустился на кровать, подтянул колени к груди, обнял их, уткнувшись лбом, и закрыл глаза. Он надеялся — нет, умолял самого себя поверить — что это не очередная иллюзия, не жестокая игра воображения, что завтра, проснувшись, он не окажется снова под белым потолком, где время не движется. Он хотел верить, что это — настоящее. Что теперь жизнь наконец-то медленно, робко, но всё же поворачивается к нему лицом. Миша тихо постучался и прошёл в комнату, и увидев Даню в таком состоянии предложил поспать вместе, на что получил еле заметный кивок.