Брошенные РЕДАКЦИЯ

Вечером Ян натянул худи с капюшоном, сказал Коле на автомате: — Я быстро, хлеб возьму, — и вышел в холодный подъезд. Воздух был тяжёлый, с привкусом грядущего снега. Он шёл знакомой дорогой, но у поворота к магазину резко свернул во двор, где асфальт потрескался от времени, а качели ещё с советских времён покачивались на ржавых цепях. Тусклый фонарь мерцал, будто сам боролся со сном, и раз за разом отбрасывал длинные, дрожащие тени. Саша сидел на качелях, чуть ссутулившись. Свет от фонаря выхватывал из темноты его лицо — задумчивое, с мягкими чертами лица и здоровым румянцем. Он поднял глаза, когда Ян подошёл ближе и искренняя улыбка растянулась до ушей. — Я думал, ты не придёшь, — и недолго думая приобнял, поглаживая по спине. — Извини, — виновато сказал Ян и сел на качели тоже. — Мне нельзя долго задерживаться, поэтому вот, — словно вспомнив ради чего они вообще собрались залез в портфель и достал несколько тетрадей. — Я постарался написать всё без ошибок… Но лучше тебе проверить. Извини, если почерк не очень хороший… — У тебя всё хорошо? — неожиданно поинтересовался, смотря в голубые глаза, словно ему совершенно не интересны эти конспекты. Ян, не ожидая такого вопроса (ибо за последние две месяца никто у него этого не спрашивал), поэтому даже не знал, что ответить, лишь на автомате закивал головой. — Точно? Если тебя что-то волнует, то ты можешь мне рассказать, — пододвинулся ближе, положив ладонь на ляжку. Ян опустил взгляд на свои кеды и прикусил губу, раздумывая говорить или нет, и видя смятение, Саша наклонился ближе, что заставило нервно сглотнуть. Их лица были так близко, чтр оказалось вот-вот произойдёт то, от чего потом нельзя будет отмыться. — Расскажи мне. Я тебя выслушаю. — У меня… Всё в порядке… А ты как? Ахах… Прикосновения Саши были тёплые, не требовательные, а наоборот успокаивающими, а взгляд был наполненный лаской и добротой. Он уже и не помнил, когда в последней раз на него так смотрели. Не с осуждением, не с претензиями, ни с угрозой, а по-человечески. Искреннее интересуясь об его психическом состоянии, ибо он таскал эту боязнь внутри себя, как горячий уголь в ладони — вроде бы маленький, вроде бы можно стерпеть, но стоило только подумать о Коле, о его резком, тяжёлом характере, о том, как тот реагирует на любое чувство угрозы, как уголь начинал прожигать кожу изнутри, напоминая, что ничего, вообще ничего нельзя допустить, ни малейшего повода, который может трактовать по-своему. И Ян, разговаривающий с Сашей (или кем-то другим) о каких-то тупо учебных вещах — о презентациях, о дедлайнах, о структуре заданий — каждый раз чувствовал, что стоит им задержаться на секунду дольше, чем нужно, стоит Саше чуть мягче улыбнуться или наклониться поближе, как внутри поднималась паническая волна: «А что, если Коля узнает? А что, если кто-то увидит? Что если он решит, что я… Изменяю?» И самое мерзкое было в том, что Ян знал, что ничего такого нет, не может быть. Он любит Колю несмотря на его сложный характер, но он боялся, что тот увидит в этом тайну, что из-за этого возникнет недоверие, что он станет причиной очередной вспышки, и потому Ян прятал переписки, стирал уведомления, заранее придумывал оправдания, хотя даже весомые причины казались предательством, и всё это — лишь потому, что он слишком хорошо знал, как болезненно Коля реагирует на мысль о том, что кто-то может занять его место, хотя Ян никому этого места и не давал. Ян молчал, пока Саша не отвёл взгляд, чтобы дать ему пространство. А потом всё сорвалось, будто внутри лопнула пружина. — Знаешь… Я просто устал. Каждый день одно и то же. Коля всё время на работе, приходит злой или никакой. Я понимаю, что он устает, но я же тоже… Не просто штаны просиживаю. Я пытаюсь быть с ним ласковым, а он сразу мне — «отьебись», «я заебанный». Я понимаю, что он старается… Но, блять, я тоже стараюсь. И самое хреновое то, что он ещё упрекает меня за то, что я хочу проявить любовь, когда ему плохо, а потом он, ахах, извиняется, что делает мне больно. Я не понимаю, как мне поступать… Всё же было хорошо, а сейчас как будто стена между нами. Есть маленькие щели, но этого недостаточно, чтобы сломать её. Просто, кажется, его это не волнует. Он потом извиняется и опять всё по новой, после недавней нашей ссоры он стал… Меня избегать. Мне иногда кажется, что он меня не любит. А его сцены ревности… Если бы он узнал, что я сейчас с тобой общаюсь, то мне бы точно прилетело… Он никогда меня не бил, но это взгляд… Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть слёзы, но пальцы дрожали так сильно, что казалось — вот-вот затрясётся и всё тело. В груди всё стянулось тугой петлёй, такой, что трудно было дышать, а мысли, сбившиеся в кучу, метались и царапали изнутри. «Я слишком много рассказал…» — эта фраза била по сознанию, как мокрая тряпка по лицу, тяжёлая, унизительная, оставляющая липкий след. Ян втянул воздух, но он будто застрял где-то в горле, и от этого становилось ещё хуже. Ему казалось, что слова — его слова — выползли наружу слишком легко, слишком честно, слишком обнажённо, и теперь он совершенно голый перед чужим взглядом. О Коле и так все плохого мнения… А я сделал только хуже… Глаза защипало, он снова провёл рукой, словно пытался стереть не только слёзы, но и сам факт того, что позволил себе говорить. Ему хотелось отмотать время назад, замолчать, прикусить язык, дать себе по рукам. Какой же я парень после этого? Что я делаю? На своего же парня наговариваю… Господи, прости меня… Ему казалось, что он предал Колю, просто потому что признался в собственных страхах и боли, признался, как тяжело ему иногда бывает рядом с человеком, которого любит. И, будто пытаясь самому себе доказать, что он не враг, не предатель, что в его сердце нет плохих намерений, он заставил себя поднять взгляд, выдохнул — тихо, почти беззвучно — и хрипло сказал: «Но я люблю его…» Голос прозвучал так, будто эти слова были последним щитом, последней попыткой оправдать всё, что у него вырвалось. Он будто хотел смягчить свой рассказ, загладить, приклеить обратно то, что, по его ощущениям, безнадёжно треснуло. Саша провёл ладонью по его спине, и Ян тихо всхлипнул, сдерживая слёзы. — Бабушке хуже. Она путает имена, забывает, где находится. Мама орёт, говорит, что я бесполезный, что мог бы хоть что-то делать, но я делаю. Я, блять, всё делаю! Просто никто этого не видит. Никто! Я прихожу домой, и тишина давит. Хочется спрятаться… Иногда думаю — может, просто уйти куда-нибудь, пропасть. Чтобы никто не кричал, чтобы никто не смотрел так, будто я всё испортил, — он всхлипнул, зажмурился, прикусил губу, пытаясь остановить дрожь. — А Даня… — замолчал на секунду, потом выдохнул. — Он другой стал… Глаза у него… Пустые. Я к нему говорю — он вроде слышит, но не тут. И я не знаю, как достучаться… Я вдруг стал всем чужой. Когда Ян совсем осел, будто потерял внутренний стержень, Саша подвинулся и осторожно обнял за плечи. Ян уткнулся лбом в его плечо, и наконец позволил себе заплакать по-настоящему — не тихими всхлипами, а глубоко, рвано, выпуская всё то, что копил месяцами. Саша аккуратно провёл ладонью по спине. — Эй… Тише-тише… Всё хорошо. Ян сжал его куртку, пальцы дрожали, и от этого движения у Саши внутри что-то болезненно дёрнулось — то ли жалость, то ли желание защитить, то ли что-то гораздо менее правильное. — Ты не обязан тащить всё один… Ты же такой маленький мальчик… Как на тебя вообще можно кричать? Он чуть отстранился, заглядывая в лицо — глаза у Яна красные, ресницы мокрые, губы дрожат. Саша выдохнул, чуть усмехнувшись, но мягко, без насмешки: «Даже плачешь красиво» Ян смутился, отвёл взгляд, но Саша пальцем чуть приподнял ему подбородок. — Если Коля тебя не слушает… Я всегда рядом. Хочешь, я поцелую, чтобы стало полегче? Фраза прозвучала в полушутя, но тишина, которая после зависла между ними, выдала, что это была не только шутка. Ян сглотнул и отвёл взгляд, а Саша чуть наклонился ближе — не касаясь, просто проверяя границы. — Шучу, не бойся, — шепнул всё тем же тоном, чуть насмешливо, но с теплом. — Просто… Ты заслуживаешь, чтобы о тебе кто-то заботился. Ахах, я, конечно, не эксперт в отношениях, но ты не заслуживаешь такого дерьмового отношения к себе. Если человек любит, то он не будет поступать так по-скотски. Ты не вещь, ты человек. — Он любит меня… — Возможно. — Что значит «возможно»? — Он часто тебе это говорит? — и не дав возможности что-то сказать, продолжил: — Контроль, ревность, крики — это не любовь, это страх потерять. Он пытается удержать тебя не любовь, а насильно… У Яна будто щёлкнуло внутри, и он резко поднялся, отпихнув его от себя. — Мне… Мне уже пора, — выдохнул, чуть запнувшись, и торопливо сунул тетради Саше в руки. — Мне нельзя задерживаться, Коля дома… Мне ещё нужно сходить в магазин. Да и холодно уже. Тебе тоже пора. Завтра на учёбу. Он говорил, не давая Саше вставить ни слова, лишь сильнее сжимая ремешок рюкзака, а лицо залито лёгким румянцем. — Спасибо тебе… За всё, — бросил коротко, отступая на шаг. — Но мне правда нужно идти. Пока!.. И уже через миг Ян побежал прочь. — П-подожди! Саша рванул за ним, но, завернув за угол, увидел только пустоту. — А деньги?.. — прошептал вполголоса, с кривой улыбкой.

***

Миша будто жил в тумане, который не рассеивался ни утром, ни вечером. После всего, что произошло, его психика словно треснула — не сломалась полностью, но дала глубокую, болезненную трещину, через которую внутрь проникал холод. Ночами он почти не спал, и поэтому выходил на кухню, тихо, чтобы не разбудить Даню. Закрывал дверь, открывал окно, прикуривал. Руки дрожали так, что он иногда ронял зажигалку. Курил одну сигарету, потом вторую. Иногда, когда тревога поднималась до тошноты, доставал из шкафа бутылку — всего пару глотков, чтобы сбить дрожь внутри. Он ненавидел это, но ночь за ночью повторял одно и то же. Он говорил себе, что Даня не должен этого видеть. Ему нельзя добавлять проблем. Только начало всё налаживаться. Но Даня замечал. Он отмечал, как взгляд Миши стал тяжёлым — будто за ним скрывалась пропасть. Как пальцы у него тянулись к сигаретам слишком часто. Как тот вскрикивал во сне или резко поднимал голову от малейшего звука. Иногда Миша ловил на себе этот обеспокоенный взгляд — и чувствовал, как грудь сжимает чувство вины. Он отворачивался, говорил, что просто устал. Что всё нормально. Но внутри всё было далеко не нормально. Тревога стала жить в нём постоянно — тихая, но хищная. Она подбиралась неожиданно: в очереди, в метро, даже дома. Он мог стоять, мыть чашку — и вдруг почувствовать холод, скрутивший живот. Тогда же делал глубокий вдох, хмурил брови, сжимал водой ладони — пытаясь вернуть контроль. Иногда он думал, что стал чем-то сломанным, недособранным. Что Даня заслуживает человека, который может дать ему свет, а не тень. Но каждый раз, когда Даня проходил мимо и касался его плеча, или тихо спрашивал: «Ты точно в порядке?», внутри что-то растапливалось. Но депрессия и тревожность всё ещё стояли за спиной, как два невидимых призрака, от которых никак не мог избавиться. Каждый день он просыпался с ними, ложился спать с ними и надеялся только на то, что когда-нибудь они отпустят. Миша шёл домой в полузабытьи, мысли ещё крутились вокруг собеседования. Он остановился у перехода, оглядел пустую улицу и вдруг поймал себя на странном желании — сбежать хоть на пару минут из собственного разбитого черепа. Хоть куда-то, где тихо, где не надо притворяться сильным, где никто не будет спрашивать «как ты?» так, будто уже знает ответ. И тут он понял, что проходит мимо старой библиотеки. Узкое здание из жёлтого кирпича, с облупившейся вывеской и тусклым светом из окон — место, куда сто лет не заходил. Миша толкнул тяжелую деревянную дверь, и запах старой бумаги, пыли и спокойствия накрыл мягкой волной. Внутри было пусто, тихо, будто время тут двигалось медленнее. Он прошёл между стеллажей, водя пальцами по корешкам книг, позволяя шуму в голове отступать. Нашёл одну — для себя, что-то о людях, которые пытаются начать с нуля. И ещё одну — тонкую, с яркой обложкой — Даня точно полюбит такое, у него глаза загорятся. Миша устроился за маленьким деревянным столиком у стены, постаравшись расслабить плечи и дать мозгу хоть немного тишины, но, подняв взгляд, словно случайно, увидел в другом конце зала фигуру, которая настолько выбивалась из привычной картинки, что он сперва даже не поверил, что это действительно тот самый. Александр держал книгу одной рукой, а другой, расслабленно, почти изящно, держал сигарету, и дым медленно уходил в темноту снаружи, словно растворяясь в ветре; он читал неторопливо, с какой-то мягкой, почти интимной внимательностью, будто смаковал каждое предложение, каждую строчку, и длинные, тонкие пальцы так аккуратно переворачивали страницы, что казалось, будто он не просто перелистывает бумагу, а ведёт за собой оркестр, дирижируя ритмом собственных мыслей. Он совсем не походил на панка — вообще никак: ни рванины, ни заклёпок, ни вызывающих жестов, ни привычной бравады, наоборот, на нём было тёмное, спокойное, идеально сидящее пальто, почти классическое, будто взятое из гардероба преподавателя литературы, а длинные волосы были собраны в низкий хвост, и пара выбившихся прядей мягко скользила по скуле, придавая лицу что-то задумчивое, чем-то даже уязвимое. Александр как раз спокойно перевернул страницу, поднял сигарету к губам и сделал длинную, ленивую затяжку. Дым медленно поднялся к потолку, а взгляд его чуть сместился в сторону, будто он собирался просто на секунду оглядеть зал. И тут его глаза наткнулись на Мишу. Они встретились взглядами настолько резко, что Александр, словно не ожидавший увидеть кого-то живого в этом богом забытом месте дёрнулся, поперхнулся дымом, закашлялся так внезапно, что чуть не уронил книгу, поспешно отвёл сигарету в сторону и попытался сделать вид, что всё под контролем. Получилось — плохо. И Миша, который последние недели забывал, как это — смеяться по-настоящему, не сдержался: тихий смешок вырвался сам по себе. Саша услышал смех, покраснел, откинулся на спинку стула и выдал хриплым голосом: — Вот это я эффект произвожу, да?.. И от этого Миша засмеялся ещё сильнее. Саша, кажется, понял, что только что выставил себя полным идиотом и теперь отчаянно искал хоть что-то, что спасёт ситуацию. Между ними повисло такое густое, вязкое молчание, что можно было почти услышать, как тикают часы на стене. Миша отвёл взгляд, Саша потёр переносицу, оба будто одновременно пытались придумать фразу, которая бы не прозвучала нелепо. В итоге нелепость победила. — Хочешь… Затянуться? — пробормотал Александр, подняв сигарету так, будто предлагал не сигарету, а что-то вроде священного дара. — Одной… На двоих? Миша моргнул. Потом ещё раз. — Ты серьёзно? — он тихо усмехнулся, качнув головой. — Это же библиотека. Это… Вообще некультурно, если честно. Саша чуть приподнял плечо, скосив глаза в сторону окна, из которого вытягивало дым. — Иногда нужно быть бунтарём, — сказал он таким тоном, будто это была глубокая философская мысль, а не попытка выкрутиться. — Да и я библиотекаршу знаю, не переживай. Он слегка наклонился вперёд, предлагая сигарету снова, теперь уже с осторожной, почти притворно-невинной улыбкой, будто проверял: «ну давай, рискни со мной» А Миша неожиданно почувствовал, как уголки губ снова дёрнулись вверх — потому что сцена была абсурдной, странной, но… Цепляющей. Мужчина, который всегда следовал правилам вдруг захотел стать хулиганом? Миша взял сигарету — неуверенно, кончиками пальцев, будто боялся случайно коснуться Александра. Тот лишь слегка кивнул, подбадривая. И он поднёс сигарету к губам, и, на удивление самому себе, сделал плавную, глубокую затяжку: медленно втянул дым, чуть приподняв подбородок, а выдыхая — опустил взгляд, позволяя белесой струе мягко сорваться с губ и раствориться в воздухе. В этот момент он выглядел… Прекрасно. Александр смотрел на него внимательно и при этом как-то странно тихо — взгляд был задумчивым, чуть смущённым, будто он неожиданно увидел в Мише что-то новое и не знал, куда теперь деть этот внезапный интерес. Его губы слегка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова не спешили. И чтобы спрятать это лёгкое смущение, вдруг затараторил: — Э-э… Я вообще, знаешь, читаю тут одну штуку… — поднял книгу, будто оправдывая своё присутствие. — Это… Эм… философия, но такая… Лёгкая. Ну, не прям лёгкая, но… Короче, автор пишет так, будто сидит рядом и рассуждает с тобой за чашкой чая. У него интересная мысль была о том, что человек… — он сбился, провёл рукой по затылку. — Чёрт, я вообще не то начал. В общем, книга хорошая, я… Эээ… могу дать почитать, если хочешь. — Это общая книга, — протянул он таким тоном, что невозможно было понять, шутит или серьёзно. — Мы же в библиотеке. Александр приподнял бровь, собираясь что-то возразить, но не успел. Миша молниеносно выдернул книгу у него из рук и, не теряя секунды, сделал пару быстрых шагов назад, открывая её на той самой странице, где торчала закладка. — Эй! — возмутился Александр, но Миша уже скользил глазами по строчкам… И буквально на втором предложении застыл. Это была не философия. Даже не близко. — Ты что, роман читаешь? — поднял глаза, приподняв бровь выше, чем обычно позволяет его спокойный характер. — Причём любовный? На щеках Александра медленно вспыхнул румянец. — Дай сюда, это… Это не твоё дело! — и бросился вперёд, пытаясь перехватить книгу. Но Миша, словно нарочно, отступил ещё на шаг, держа её над собой. — Ага, ага, — хмыкнул и вслух прочитал первую попавшуюся строчку: «…его дыхание смешалось с моим, и я поняла, что сопротивляться бессмысленно…» — Миша! — Я Михаил, некультурный ты мальчик. Сколько тебе вообще лет? Небось ещё молоко не обсохло, раз уж такое читаешь. Миша сделал полшага назад, чтобы ускользнуть, но проход между стеллажами оказался слишком узким, и именно в этот момент Александр — неожиданно резче, чем позволяла его обычно тихая, стеснительная натура — перехватил его за локоть и развернул. И Миша, едва успев вдохнуть, почувствовал, как его спиной мягко, но решительно прижало к стеллажу. Александр стоял так близко, что дыхание касалось щеки. Он опёрся ладонью о полку рядом с Мишиной головой, закрывая ему путь к отступлению и взгляд, который он поднял — тёмный, глубокий, чуть блестящий, совсем не робкий. — Мне… Мне тридцать восемь. Миша моргнул, будто слова пробились с задержкой. Тридцать восемь? Он ожидал, что тот максимум на пару лет старше… А оказалось — на целых пять. И почему-то это его не оттолкнуло, а наоборот, странно зацепило, будто придало Александру ещё больше веса, глубины, какой-то взрослой уверенности, которая сейчас мягко, но ощутимо давила Мише на грудь. — Пять лет… Между ними висела такая неловкость, что её можно было потрогать — но она была не холодной, не острой, а какой-то тянущей, медленной, как натянутая струна. Казалось, стоит одному сделать движение — и эта струна щёлкнет, сорвётся, перевернёт воздух между ними. Миша чувствовал, как внутри у него что-то странно дрогнуло. Словно притяжение, почти физическое, тёплое, плотное, как будто его незаметно, но уверенно тянуло к Александру, к его глазам, к его голосу, к тени губ. Он сам не понял, в какой момент стал дышать чуть глубже, будто воздух стал гуще. А Александр, будто заметив это, наклонил голову всего на пару сантиметров — но этого было достаточно, чтобы сердце Миши сорвалось куда-то в рёбра. Голос старшего, низкий и почти шёлковый, прошёлся прямо по коже, будто пальцем вдоль позвоночника: «Давай… Выберем книгу вместе. Почитаем» Он говорил у самого уха — так тихо, что это даже не было фразой, а скорее дыханием, которое случайно сложилось в слова. И от этого у Миши внутри что-то подскочило, как у школьника, забывшегося на собственных чувствах. В следующую же секунду он резко, почти комично отпихнул Александра ладонью в грудь — не сильно, но так, будто поймал себя на чём-то слишком интимном. Быстро выпрямился, расправил плечи, рванул ворот пальто, словно собирался на сцену, и, не оглядываясь, бросил через плечо: «В этот раз выберем философию» Александр тихо усмехнулся, но ничего не ответил — просто кивнул, смотря на красные уши Миши.