Чёрный с розовым – его любимое сочетание

Ване нравятся Серёжины волосы, они взгляд цепляют своим ядерным окрасом. Пешков не в салоне красился, дома, так что цвет смешанный, фиолетово-розовый. Когда они впервые познакомились – Бессмертных только-только в новую школу перевелся – старший из толпы для других не выделялся своей внешностью: тогда был с ещё темно-коричневыми и не приукрашенными химзавивкой, но зато с потрясающей улыбкой, заметной издалека. Наверное, тогда у русого и ёкнуло что-то – когда Пешков улыбнулся ему на линейке. С Серёжей приятно, с Серёжей хорошо, Серёжа ему нравится, пусть он и парень. Бессмертных не может контролировать то, от кого у него трепещет сердце, но даже если бы мог, всё равно бы выбрал кареглазого одноклассника с вечно спутанными ярко-розовыми волосами. Кажется, он с самого начала был обречён пасть жертвой харизмы Пешкова, ведь до колик в животе хохотать над тупейшим анекдотом, который слышал уже десять раз от родственников на застольях, для Вани непривычно, но он всё равно в три погибели складывается, чем вызывает довольную улыбку на Серёжином лице. Рядом так же гогочет Марина, отчего розововолосый в миг становится серьезным и оборачивается на девушку – шутка, вообще-то, не ей предназначалась. – Маринка, рот. У тебя чердак гниёт, ты в курсе? – Ваня ошалело поглядывает на Серёжу, не переставая смеяться, только уже беззвучно. Марине же вмиг перестает быть смешно, – если крыша ржавая, потекшая – значит, чердак гниёт, знаешь об этом? – Ты охуел? – девушка поправляет ярко-рыжие волосы и поджимает губы. – Я Ваньку тут смешнявки рассказываю, а ты влезаешь, подслушивать чужие разговоры – только сильнее дырявить крышу, – Серёжа поворачивается обратно к младшему, переставая обращать внимание на обиженную одноклассницу, и пусть в Ванином взгляде читается "туда её" – всё равно как-то жалко. – Ты же ей нравишься, зачем так грубо, – отвечает тихо, всё ещё посмеиваясь. – А она мне – нет, вот я и делаю всё, чтобы перестать, – и рукой похлопывает по голой из-за дырки на джинсах коленке. Ваня только рад: ему не хочется, чтобы Серёже кто-то нравился. Только если это будет сам Бессмертных.

***

Осень средней полосы России в девятом классе – это малиновый гринфилд для Вани и мамин чай из ромашки для Серёжи. Это на кухне дуть на кипяток, жалобно и бессмысленно прося его остыть побыстрее; потом все равно давиться горячим, обжигать горло и тихо материться – так, чтобы мама в соседней комнате не услышала. Это неловко прижиматься ближе друг к другу, пытаясь согреться под тонким покрывалом, и смущаться, боясь, что второй подумает что-то не то, но все равно обнимая крепче. Борис выбегает из незапертой комнаты во время очередного чаепития и прыгает на Ваню, оставляя на его чёрной толстовке такие же чёрные короткие волоски, на которые жалуется Ванина мать, когда стирает его одежду. – Боря, здравствуй! Я тоже рад тебя видеть, – посмеивается, почесывая собаку за ухом и еле удерживая массивное тело животного на своих худых коленях. – Мне иногда кажется, что он радуется тебе сильнее, чем мне, – Пешков отставляет чашку и пытается пригладить растрепанные волосы. – А мне кажется, он вообще любому человеку радуется, и всем одинаково. Любвеобильный пёсик, – Борис широко лижет Ванин подбородок, задевая губы, на что тот начинает отплевываться под звонкий Серёжин хохот, – иногда даже слишком любвеобильный! Серёж, твоя собака хочет украсть мой первый поцелуй! – наигранное возмущение очень забавляет; Бессмертных пытается звучать серьёзно, но не выдерживает эту маску долго и улыбается вместе с розововолосым, поддаваясь заразительному смеху. Серёжа хотел бы взять Ванин первый поцелуй – и ему свой тоже отдать – но не украсть, а бережно коснуться губ с согласия, чтобы обоим нравилось. Эти мысли никогда не казались ему чем-то неправильным, потому что в искренних чувствах никогда нет белой и черной стороны – только их, кремово-розовая, как пастельные шторы в спальне Пешкова. Ванина мама постоянно на работе, даже готовить еду ребёнку не успевает, так что русый ночует у Пешковых всё чаще – благо, есть оправдание: они же, как-никак, лучшие друзья. Серёжина мама готовит достаточно, хоть тоже сына почти не видит, но они вдвоем всё равно на ночь глядя идут за самой вкусной на районе шаурмой. Только для Вани – потому что у Пешкова изжога от корейской морковки, соленых огурцов и кетчупа, а без этого не делают, да и, как уверяет Бессмертных, "не так сочно, теряется весь смысл". Розововолосый с умным видом жуёт картошку фри из бумажного пакетика и облизывает пальцы, испачканные солью, пока идёт рядом с младшим, который пытается откусить как можно аккуратнее, чтобы не брызнуло на всё вокруг. Получается не очень удачно, но слишком вкусно, чтобы обращать на это внимание. – Вань, ты шавухой испачкался, – Серёжа к лицу худому тянется, чтобы большим пальцем стереть, но внезапно передумывает и чмокает русого в уголок губ, слизывая капельку соуса. Отстраняется и смотрит на Ваню смущенно, а у того сразу щеки розовеют. Даже жевать перестает, только взглядом по лицу Пешкова бегает и глупо улыбается с набитым ртом. – А у тебя живот болеть не будет? – От такого количества не будет, – Серёжа довольно облизывается, подмечая, что соус правда вкусный, и без него действительно "не то". Без Вани, кстати, тоже.

***

Осень десятого – всё тот же малиновый гринфилд для Вани и уже крепкий чёрный для Серёжи, потому что ромашка – невкусная и для маленьких детей, а Пешкову уже, как-никак, шестнадцать. – Серёж, краситься пора, у тебя корни приличные. Если ты, конечно, хочешь. – Не буду изменять привычкам, – отвечает Серёжа, хлюпая чаем и обжигая кончик языка. На самом деле, он постоянно изменяет любым привычкам, кроме яркой шевелюры и влюблённости в русого парня напротив. – Осторожнее, горячо же! Подожди, пока остынет, – вопреки своим словам, Бессмертных сам отпивает из большой кружки, тоже обжигаясь. Возмущённо смотрит на мутную красную жидкость и выдаёт, – у тебя волосы – почти как мой чай. – Может, мне в красный ебнуть в этот раз? – Тебе и розовый этот очень хорошо подходит. Такой, знаешь, нежный, несмотря на то, что яркий, – Ваня улыбается, прищурив глаза. – Хорошо, но ты мне поможешь, ладно? Я сам заднюю часть не прокрашу, получится хуйня, как в прошлый раз, когда Маринка красила, – Бессмертных хочет возразить, что у парня на голове никогда не было хуйни, только творческий беспорядок, который выглядит крайне гармонично, но когда речь идёт об оскорблении Марины, он только кивает, спуская с коленей Бориса. Не очень аккуратно, чуть не роняет собаку, забывая, что эти животные – не кошки, не смогут безболезненно приземлиться на все четыре лапы с практически любой высоты. Пёс жалобно скулит, хотя ему вовсе не больно, и убегает обратно в комнату, не переставая вилять хвостом. Ване удается не заляпать руки только из-за Серёжиной предусмотрительности – не первый раз красился, есть перчатки, так что русый не будет выглядеть так, будто только что кого-то убил. Когда они смывают краску, младший не удерживается и неловко чмокает Пешкова в мокрую щеку. Кареглазый в ответ молча притягивает обратно и коротко касается чужих искусанных губ.

***

Осень одиннадцатого – осознание, что где-то раздобытый коньяк, подлитый в кофе, согревает быстрее, чем чай. Это накрывать своей ладонью чужую, лежащую на столе, пока сердце в груди стучит быстрее, чем восторженный Борис бьёт хвостом. Серёжа скромно убирает руку, отчего Ваня немного грустнеет и нервно начинает отбивать мелодию пальцами по столу. – Краситься опять пора, – окидывает взглядом выцветшее нечто, которое осталось от кудрей, и глупо пытается перевести тему. – Пора. А может, и тебя покрасим? Тебе и осветляться не надо. – Боже, нет! На мне розовый будет выглядеть ужасно, мне вообще яркие цвета не к лицу. Я ношу-то только чёрное и белое. – Может, мы тебя в чёрный? – Пешков хитро улыбается возникшей в мозгу идее и образу Вани-брюнета. – Не думаю, что мне пойдет... – Я тоже не думал, что мне розовый пойдет, по приколу покрасил, и вот уже четвёртый год. Пошло же? И в моей голове тебе пиздецки хорошо с черными волосами, прям... Вау! – Ну, если тебе так кажется, то можно попробовать, – для Серёжи Бессмертных готов пойти на любую авантюру. – Только один нюанс – ты этот чёрный потом хер выведешь обратно в русый. Но как же хорошо это выглядит в моей голове! – от эмоций даже жестикулировать начинает, возбужденный неожиданной затеей. – Хорошо-хорошо, только краску нужно купить, а потом покрасим. Чёрный найти несложно, а вот деньги на него... – У меня есть завалявшаяся мамина, я не знаю, насколько это безопасно, но попробовать всегда можно. Они обновляют цвет Серёже в тот же вечер, а в парикмахерский магазин идут в воскресенье, потому что подзасохший тюбик, открытый уже года два и до сих пор не полностью использованный – сомнительная затея. Пешков с видом знающего человека ходит у витрины, а после выбирает одну из самых дешевых; Ваня знает, что он сделал это не потому, что она какая-то супер хорошая, а чтобы сэкономить их общий бюджет. Уже дома Серёжа достает с верхних полок в ванной специальную кисточку, пока Бессмертных тащит с кухни заляпанное блюдце, использовавшееся ими в этих целях уже не раз, и перчатки. Розововолосый выдавливает краску, чуть ли не разбрызгивая её по всей комнате – к счастью, они, умудренные горьким опытом, удосужились убрать все полотенца и белый коврик и отодвинуть шторку. – Ох, Ванёк, ты готов к своему преображению? – взбудоражено спрашивает Серёжа, пока Ваня мнется перед ним на коленях, пытаясь сложить под собой длинные ноги поудобнее. Кареглазый даже не ждет ответа – щедро мажет по русым волосам, а Бессмертных, к слову, не готовый от слова совсем, жмурится, когда прохладная масса неприятно подбирается к коже головы. – Поаккуратнее, пожалуйста, я не хочу потом ходить с грязью на лице. – Я сделаю всё в лучшем виде, не боись! – воинственно водит кисточкой, как будто он профессионал в этом деле, а после распределяет по уже темнеющим прядям с помощью перчатки. Розововолосый через двадцать минут душем смывает всё с головы Бессмертных, пока у того замирает сердце при виде грязно-серой воды, стекающей в водосток. Серёжа достает фен, чтобы Ваня не скулил от того, что выглядит, как псина, прыгнувшая на прогулке в лужу, а оценил труды одноклассника по достоинству. Пешков имеет хоть какой-то опыт в грамотной сушке и укладке, так что уже через несколько минут довольно улыбается. Ваня искренне не хочет смотреть на своё отражение – а вдруг он теперь урод? Но Серёжа подбадривающе кивает в сторону зеркала, давая понять, что всё отлично. Бессмертных поднимается с колен и шокировано разглядывает свой новый облик. – Ты теперь немножко как Борис, – старший хихикает, пока брюнет трогает своё лицо, проверяя, точно ли это он. – Борис красивый? – Борис очень красивый! – без сомнений восклицает Пешков, – а ты ещё красивей, вообще кайфово получилось, мне нравится. – Мне тоже... – неуверенно отвечает Ваня и ловит немного погрустневший взгляд карих глаз, – да, да, мне нравится! – теперь уверенности в голосе гораздо больше, так что Серёжа коротко облегченно выдыхает. – Отлично, тогда не зря мы всё это затеяли, – хлопает Бессмертных по плечу и удовлетворенно выдает, – у нас остался коньяк, мне кажется, есть замечательный повод его допить, Ванюш! Обмоем твою новую шевелюру алкашкой.

***

Коньяк в кофе совсем не чувствуется, от горького мерзкого вкуса ничего не остается, но пьянеют быстро, глотая чашку за чашкой. С алкоголем напиток будто становится горячее, но парней это не заботит. Касания под одеждой, когда ложатся спать в одну кровать, тоже ощущаются горячее – Ваня полупьяно лезет под Серёжину тонкую футболку и по боку ведёт. Когда тебе семнадцать и ты влюблен, прижиматься ночью грудью к спине ещё более неловко, а когда ты ещё и пьян, все становится слишком очевидно. Ванина рука неуверенно скользит по Серёжиному бедру, а тот только потряхивает недавно выкрашенными волосами и кусает губы – он тоже хочет, и вовсе не потому, что они выпили. – Вань, ты не дразни, а сразу говори, что тебе надо, – Пешков голову вниз опускает и чувствует чужое горячее дыхание на задней стороне шеи, которое согревает быстрее, чем розовые флисовые штаны. – Тебя надо, – шепчет брюнет и носом ведёт, заставляя Серёжу вздрогнуть и обернуться. Старший ловит расфокусированный взгляд болотных глаз, что создают вместе с бледной кожей и черными взъерошенными прядями безумный контраст, и рот приоткрывает – воздуха недостаточно. – Ты с этими волосами такой... Дикий. – Это из-за коньяка. – Дикий и сексуальный, – выпаливает Пешков на одном дыхании, зажмуриваясь. Ваня приподнимает светлые брови, которых почти не видно – и слава Богу, что они решили их не подкрашивать, вышло бы криво и нелепо – и ведет рукой к рёбрам, – блять, поцелуй меня уже, что мнешься? Ваня уверенно к припухлым губам тянется и целует, но не так по-детски невинно, как те несколько раз, которые у них были до этого, – теперь мокро, раззадоренно, будто напоминая этим, что парням уже не по четырнадцать. Серёжа, всё ещё не открывая глаза, пальцами по скуле ведёт, подаваясь вперед и плавясь от смелых ладоней на коже. Ему нравились мимолетные, кажущиеся несерьезными обоим поцелуи, но то, что сейчас – это другое. Это жар не от ангины и характерные чмокающие звуки, слишком громко отдающиеся в ушах. Это страх, что в ночной тишине их слышно в другой комнате и сейчас проснутся родители, но в то же время полное безразличие и наслаждение моментом. – Твоя мама бы охуела, – шепчет Бессмертных, отрываясь. – Мой папа охуел бы сильнее, – розововолосый улыбается и наконец позволяет себе открыть глаза. У Вани радужки бликуют, как будто он сейчас заплачет, но в них не слезы, а чистое желание. Серёжа не против, понимает же, что алкоголь не заставил, не вскружил голову, а только подтолкнул немного. Если бы знал, что всё так будет, – откопал бы этот коньяк гораздо раньше, ещё летом, когда им не надо было просыпаться к первому уроку, сонно куря одну на двоих возле подъезда и шугаясь знакомых. Когда они познакомились, Ване было тринадцать, и он был просто высоким школьником с припухлыми щеками. Он был милым, лёгким на подъем для Пешкова, может, чуть глуповатым в выражении эмоций. Находиться рядом с Ваней сейчас – "вау". Лежать с Ваней под одеялом сейчас – "он что, настоящий?". Касаться острых скул и чувствовать руки, ведущие по спине вверх, – "блять, какой же он горячий, и я ему тоже нравлюсь, это нереально". – Можно я подрочу тебе? – выпаливает Бессмертных, краснея и от алкоголя, и от возбуждения, и от произнесенной вслух просьбы. Поза неудобная, так что Серёже приходится мгновенно оторваться, приподняться и перелезть на бедра младшего. Ему кажется, что от такой прямоты он задохнется прямо на месте, так что, чтобы не тратить драгоценный кислород на лишние слова, шепчет короткое "да" и сплетает языки, пока Ваня лезет ему во флисовые штаны и пропускает яркие пряди через пальцы, чуть сжимая. Розововолосый постанывает и от этого, и от руки на своём члене. Кажется, они целенаправленно шли к этому с седьмого класса, разве нет? У пьяного Бессмертных получается не очень аккуратно, так что Серёжа ему в губы пищит и легонько кусается с немой просьбой быть с ним понежнее. Ванины движения становятся более плавными – ощущается в миллион раз лучше, чем собственная рука, и даже немного приятнее, чем влажный поцелуй. Дышать совсем невозможно; Серёжа утыкается носом в плечо брюнета и коротко выцеловывает родинки и ключицу, пока зеленоглазый задает неспешный темп, который никак не сочетается с тем, как часто вздымается его грудь. И хрупкий напускной образ контроля над собой тоже рушится в одно мгновение, когда на Ване становится неудобно сидеть из-за его эрекции. – Ты не против, если я?.. – Конечно не против, Ванюш, – на выдохе обрывает Пешков, двигается на бедра Бессмертных и вместе с этим немного стягивает его нижнее бельё. У Вани ладонь большая и широкая – достаточно, чтобы оба члена в неё взять и проскользить, своей головкой задевая Серёжину. Достаточно, чтобы розововолосый оставил красноватые отпечатки зубов на бледном плече в попытках не заскулить. Пешков не выдерживает напряжения, почти обмякает на любовнике, тесно зажимая возбуждение между их телами, пока брюнет продолжает размеренно дрочить им обоим. Серёжа неосознанно подается бедрами, и пусть получается очень плавно, всё равно парни припухшие губы друг другу почти в кровь закусывают – Бессмертных думает, что так быстро подступающий оргазм вовсе не позорен, когда кареглазый лежит на нём и чуть ли не плачет. Ваня хрипит, ускоряя движения ладони и делая их ещё более размашистыми – Серёжа хныкает в поцелуй и последний раз ерзает. Оба кончают, пытаясь не слишком громко застонать друг другу в губы, и сперма смешивается, оставаясь липким пятном, размазанным по животам. Серёжа приподнимается, чтобы Ване было не так тяжело дышать, и валится рядом, пялясь в потолок. Даже не пытается натянуть штаны – только зря испачкает розовый флис, и так футболку придется собственноручно отстирывать, чтобы перед родителями не сгорать со стыда. Утром на большой наволочке остаётся черно-розовый отпечаток от волос – Ваня боится, что Серёжина мама будет ругаться, ведь это вряд ли отстирывается бесследно, а Серёжа уверен, что пятно выглядит очень красиво и символично. И вообще, чёрный с розовым – его любимое сочетание.