Другие взгляды

***

В знойный, душный вечер лета — такого, от которого пот льётся по вискам — в гостиной тихо потрескивал пол. Там, на расшатанном кресле, в полумраке сидела женщина. Мать. Та, от которой зависела вся судьба одной испуганной девушки.

      Страх и отчаяние душили девушку на протяжении целого дня, не давая спокойно и качественно выполнять свои рабочие обязанности, возлагавшиеся на всех детей в этом сером доме.        Минеко стояла за порогом, руки дрожали. Сердце било в горле. Сколько времени она собиралась с духом, скрипя зубами от бессилия?  И всё же… шагнула. — Матушка…, – голос сорвался на первом слоге. Девушка опустилась на колени, склонившись к её ногам, уткнулась лбом в колени, будто ища там защиты, – Прошу Вас… пощадите. Я не хочу замуж. Я буду больше шить, больше работать, всё буду… толь– — Хватит, – обрубила женщина холодно, как лезвием. Ни вздоха, ни жалости в голосе, – Мы с тобой это уже обсуждали. Нам нужны деньги. Отец договорился. За тебя заплатили. Все так живут — и ты тоже будешь. — Но..., – Минеко задыхалась от кома в горле. Слова, как сломанные ветви, мешались в голове. Хотелось что-то вставить, возразить, отстоять своё мнение… но только и крутились мысли: «Разве?! Нет. Вы решили! Вы меня продали! Вы даже не спросили...» Но её снова перебили. — Никаких «но»! Встань. Не позорься!, – приказ хлестнул, как прут. Мать следила за тем, как дочь послушно поднимается, – Ты старшая. Должна быть примером младшим! Мы с отцом итак слишком долго тебя жалели.       Минеко стояла, понурив голову. Горячие слёзы капали на пол, впитываясь в дерево, как будто дом пытался сохранить их.        Её не спрашивали. Утром просто поставили перед фактом: свадьба по расчету через неделю… Муж — взрослый мужчина, почти вдвое старше. Она не знала его, как он говорит, как пахнет — неизвестность пугала ещё сильнее.       Девушка не понимала, как можно прожить целую жизнь с неизвестным и нелюбимым тебе человеком… просто быть ему прислугой? Родить детей, носить чужую фамилию, подчиняться приказам…       Без неё младшим сестрам станет совсем тяжко… Минеко учила каждую из трёх сестер зашивать дыры в ткани и плести косы. Она искренне любила их.  — Кармина Минеко, иди в комнату. Готовься морально к скорой свадьбе  – сухо отчеканила женщина, словно приговор, не требующий опровержений.        Судорожно всхлипнув, Минеко покорно развернулась и быстрым шагом покинула гостиную. Не было ни гнева, ни протеста. Только пустота. Она вытирала слёзы рукавом старого кимоно — того, которое сама себе чинила нитка к нитке.  Ткани хватало, а ласки — никогда.       Она знала, что с родителями спорить бесполезно и порой даже опасно. Она сама и учила этому младших.        Семнадцать с половиной лет в этом доме. Ни одного материнского объятия. Ни одного ласкового слова. Только приказы. Только обязанности.        Минеко сама давно стала матерью — для трёх младших сестёр. Только они и были настоящей семьёй, только ради них она продолжала терпеть..        Единственное, что родители сделали хорошего – это позволили Минеко оставить дома щенка, найденного на улице обезвоженным и замученным. Минеко сама отмыла это белое чудо, воспитала и делила с животным свой хлеб на протяжении года. Собаку она назвала Софи.        Софи была очень умной и послушной, будто бы понимала всю тяжесть ситуации её хозяйки. Софи ни разу не подвела. Не шумела, не лаяла, не мешала. Она будто чувствовала: её хозяйке и так слишком тяжело. Они вместе делили ночи и молчание.       И в тот вечер, когда мир в очередной раз рухнул на голову Минеко, Софи была там.       В тени, в тишине, в комнате, что больше походила на чулан. Софи сама прижалась всей своей маленькой тушкой к хозяйке, слизывая горячим языком её полные горечи слёзы, будто забирала часть боли себе.        Животное понимало, что Минеко грустно, поэтому пыталось всеми собачьими силами помочь и успокоить…       Минеко обняла её крепче, зарылась лицом в мягкий белый бок. Слёзы не прекращались. Софи дышала спокойно, терпеливо, как живая молитва.

***

Свадьба была отвратительной.

      Не ужасной, не неловкой — именно мерзкой. Омерзительной до тошноты.  До головной боли от напудренных голосов и навязчивых улыбок гостей, каждый из которых считал своим долгом громко, как на базаре, высказать, какой «товар» достался жениху.       Они не видели в ней человека. Только «красивая жена», «молодая», «плодородная» — как будто она была козочкой с хорошим телосложением, выставленной на ярмарке.

Все лица были безликими.

Улыбки — пустыми.

Глаза — чужими.

      На ней было традиционное белое свадебное кимоно — душное, тяжёлое, с тугим поясом, сдавливающим талию до боли. Каждый шаг, каждый поворот головы ощущался, как мука.        Пот стекал по спине, но никто не замечал — всем было важнее, как красиво она смотрится рядом со стареющим мужем.

      Всем было весело. Только не Минеко и её…

сестрам. 

      Всю церемонию девушка стояла низко понурив голову. Она никому не смотрела в лицо. Не в знак скромности — а чтобы не видеть лиц. Чтобы не видеть того, в кого её превращают.       Только украдкой — взглядом в сторону — она следила за клеткой. В ней, дрожа, сидела Софи. Белая шерсть была испачкана пылью дороги, лапки напряжённо сжаты. Клетку держала младшая сестра, вся в слезах. Её губы дрожали. Руки тоже, а глаза кричали:

«Прости…

Прости, что не могу тебя

спасти!».

      Только сёстры понимали, что Минеко не невеста, а жертва.       Минеко разочаровалась в жизни.        Муж оказался строгим, жестоким, толстым, сальным, лысеющим и смотрел на неё, как на зверушку. Взгляд прилипал к ней, обволакивал, ощупывал. Он улыбался.        Он потирал ладони, словно получил трофей. А Минеко знала: если уже при гостях от него веет таким давлением, что же будет ночью, в их доме?       Она еще не знала, что в новом доме будет в разы хуже, чем в родительском. Хуже настолько, что там даже страх будет казаться знакомым другом.

***

На протяжении целого года Минеко терпела ежедневные издевательства. Терпела и не смела возразить. 

«Все так живут — и ты тоже

будешь»

      Каждый день был копией предыдущего: готовка, уборка, походы за рисом и углём, подметание, вытирание, шитьё, стирка. Она работала молча. И за всё — ни одного «спасибо». Не потому что забыли — потому что не положено.       Она была «женой».       А значит, обязана.       Каждая оплошность — упавшая чашка, недоваренный рис, запоздалый поклон — и её тащили за волосы. За уши. За плечи.       Не били — нет. Бить было бы просто. Её ломали. Ломали взглядом, словом, ожиданием её покорности.       Один взгляд — и она уже знала: на колени. Извиняться. Унижаться. Это — единственный способ выжить. 

«Минеко опустила голову.

Минеко встала на колени.

Минеко сказала: 

“Простите меня, это моя вина…”»

Хоть вина и не была её.

Никогда.

      На протяжении года этот мужчина пытался зачать с ней ребенка. Для чего же тогда нужених брак? Минеко была нужна только для одного — родить «наследника». Машина для рождения и служения.       Оказывается, что прошлая его жена умерла в родах. И теперь он проверял, выдержит ли новая.        Поэтому Минеко терпела каждый вечер насилие. Холодное, тяжёлое, как весло по спине. Без слов, без страсти, без смысла.       Она не беременела... Не получалось. Это не её вина.       Но от этого он злился сильнее.       И она… снова кланялась. Снова просила прощения.        По вечерам, после выполнения всей рутины, Минеко заходила в комнатку, выделенную для Софи.        Собака ждала в клетке. Всегда. Верно, терпеливо, без осуждения. Когда Минеко заходила — Софи вставала, виляла хвостом и смотрела в глаза… так, как никто и никогда в её жизни не смотрел. С искренней любовью.       Муж терпеть не мог Софи. Злился. Но не трогал — пока та сидит в клетке. Минеко молилась, чтобы собака не залаяла, не выбежала — иначе…       Минеко кормила Софи утром и вечером, но гулять с ней могла только вечером.       Благодаря улучшению питания, шерсть Софи стала ещё пышнее и блестящей. Минеко поправляла ей ошейник, вычёсывала, гладила под подбородком. Там, на полу этой тесной комнатки, она снова становилась собой! Хоть на миг. Хоть на вдох… — Софи… ты ведь не бросишь меня, да?       Собака тёрлась мордой о ладонь.       Минеко плакала. Без рыданий. Просто текли слёзы.

Молча.

Как всегда.

***

«Последняя капля» 

      Минеко возвращалась с рынка. Вдоль дороги валялась палка — крепкая, с гладкой корой. Она подняла её, улыбнулась. Софи будет рада, ведь это её любимая игрушка. Сгрызёт, а потом заснёт, уткнувшись в руку хозяйки.       Дома она привычно разложила продукты по полкам. Всё строго на своих местах. Ни единой соринки. Муж ненавидел беспорядок.       Приготовила ужин. Столы отполированны, штаны мужа зашиты и аккуратно развешены. Всё идеально.        Полчаса свободы. Полчаса счастья. Полчаса, которых Минеко ждала весь день, как ребёнок — капли мёда.       Минеко взяла палку и направилась в комнатку Софи. На губах — настоящая улыбка. Такая редкая в её жизни, что даже губы забыли, как её держать.       Подходя к двери, девушку насторожила гробовая тишина…  Слишком глухо.       Софи всегда эмоционально встречала хозяйку — тихим повизгиванием, царапаньем в предвкушении игры. Даже дыхание собаки всегда было слышно — живое, тёплое.         В сердце кольнула игла, но Минеко подумала, что любимица просто спит.  — Со-о-офи?, – весело, но неуверенно протянула девушка, приоткрывая дверь. Клетка. Открыта.       Минеко всегда закрывает клетку, ведь самой собаке так спокойнее и безопаснее…        Софи лежала внутри неподвижно.       Слишком неподвижно.  — Софи?, – повторила девушка с явным беспокойством в голосе.       Собаке же только два года, она была полностью здорова и каждый день радовалась жизни. Что могло произойти? Минеко же буквально утром заходила и всё было хорошо!  — Софи…?, – голос сорвался, стал тоньше. Минеко шагнула вперёд.       Палка выпала из рук. Колени резко коснулись пола с глухим звуком. Она подалась вперёд и вытащила собаку из клетки, как ребёнка, с безумной поспешностью.

Мягкое, обмякшее тело.

Голова откинута назад…

Шея.

      С шеей явно было что-то не так. Слишком неестественно. Слишком… похоже на… на… перелом? — …Софи…?, – голос стал сиплым. Без воздуха.       Девушка сжала собаку в объятиях.       Горячие слёзы градом падали на белоснежную шерсть. 

«Не молчи. Пожалуйста, проснись. Пожалуйста!

Скажи, что просто уснула,

что играешь…»

Никто не ответил.       Никто уже не слижет этих слез.       Никто уже не встанет на лапы, не ткнётся носом, не обнимет теплым телом. Жизнь ушла.        Минеко прижимала Софи к груди, раскачивалась, как будто убаюкивая. Эта малышка была всем: дочерью, другом, семьёй, единственной, кого подарила ей жизнь — перед тем, как всё отобрать.       Бог не дал ей родить ребенка… но дал Софи. И тоже забрал.        Неужели Минеко настолько провинилась в прошлой жизни, что заслужила такие страдания? Только и шептала сквозь всхлипы: — …Н-нет… нет… нет… – как молитву. – Этого не может быть… не может…       Слов больше не было. Только звуки прерывали гробовую тишину комнаты — всхлипы, стоны, надрывные вдохи и выдохи. Ком в горле не проходил. Грудь сжалась, а тело содрогалось в крупной дрожи.       Как же было больно. Гораздо больнее, чем прощание с сёстрами. Всё перевернулось. Мир треснул. Всё. Конец.       И только спустя время сквозь слезы она заметила: в клетке — беспорядок.       Миски перевёрнуты. Подстилка смята. Металлические прутья прогнуты, как будто кто-то с силой тащил животное… Софи сражалась, хваталась и царапалась. До конца. Маленькое, отважное сердце. Пазл начинал складываться.        Она умерла в бою. Не от болезни. Не от старости. … — Прекрати ныть! Мешаешь! Задушил я твою шавку. Слишком громко лаяла, – донёсся из гостиной сонный, хриплый, но вечно недовольный голос.        Эти слова пронзили девушку насквозь. Разрезали сердце. Нет… этого не может быть. Не сегодня. Пожалуйста!

Задушил…

ЗАДУШИЛ!

Задушил.

Не мимоходом,

не случайно. 

Осознанно.

      Как можно было причинить вред этому маленькому комочку? Насколько бесчеловечным нужно быть?!       Минеко ещё терпела его нападки, направленные только на неё саму. Но убийство собаки стало последней каплей.        В девушке что-то надломилось, оборвалось. Треснуло. Беззвучно, но окончательно.       Последняя нить, что связывала её с человечностью, с жизнью, с терпением, с покорностью.  Больше ничего её не держало.        Минеко увезли далеко от родного дома, поэтому она больше никогда не увидит своих сестер.        Софи была последним оставшимся светом. Единственной теплотой. Защищённой любовью…

И он.

Просто.

Убил. Не ради злобы.

Не ради мести.

Просто… потому что мог.

Потому что…мешала…

шумела. 

      Внутри Минеко — пустота. Бездна. Угольная тьма.       И посреди этой тьмы… покой. Беззвучный, глухой.        Тело больше не содрогалось в рыданиях. Только слёзы текли из широко открытых диких глаз. Она перестала чувствовать.        Минеко аккуратно, со всей нежностью и любовью, положила бездыханное тело Софи в клетку. Как будто она еще дышит… просто.. отдыхает. Навсегда.  Минеко склонилась на секунду, прижалась лбом к мягкому боку. Прошептала: — Прости… что не была рядом. Тело двигалось само.       Мозг — будто отключён. Рассудок плыл от осознания того, какой мести она хочет.  Тело повело её на кухню.        В голове — ни слова. Ни мыслей. Только образ: его лицо. Его сон. Его дыхание. Его ужасный и мерзкий храп, который она терпела на протяжении года. Ситуация складывается невероятно удобно. Он уже спит!       Глаза устремились на подвешенные на стене ножи. Ножи, которыми она разделывала тушки животных во время готовки.       Теперь… теперь… она собиралась разделать мужа, как тушку курицы! Он… мясо.  Это не её руки.       Не её руки сейчас берут самый большой и острый нож.       Не она прикидывает его вес и пробно замахивается в воздух, ощущая деревянную рукоятку кожей ладони.  Вес ножа был ей до боли знаком.  Шаги её стали бесшумными.       Впервые она настолько тихо шла. Как тень. Это не она шла… ноги сами несли в гостиную.        Глаза видят лысую голову «мужа» на подушке. Его жирный затылок. Рот приоткрыт. Стало дурно…        Она подступила сзади. Рука поднялась. Замах. Это больше не человек. Это не муж.       Это… мертвечина. Мразь. Ублюдок, который издевался над ней целый год. А сейчас… Он УБИЛ СОФИ.

УДАР. 

      Длинный нож вошел в голову мерзавца. Хруст, треск костей.       Хрупкой девушке пришлось приложить все силы, всю боль, всю ярость, чтобы пробить череп здорового мужика.  Он умер мгновенно, без звука. Кровь хлынула из раны, обрызгав ей лицо.  — Ха…., – выдохнула девушка. Губы растянулись в страшной улыбке. Глаза блестели, – Ха.. ха.. ахах… Ха-ха. Софи, ты видишь?.. Он больше не дышит! Он не сможет нас больше трогать…       Слёзы полились с новой силой. Смех и рыдания слились. Безумный водоворот. — Я убийца… Я убийца? Кто убийца? Кто убил? Я? Нет… ха…это не я убила… ха… вынудили, – она вынула нож из головы, внимательно осматривая кровь на нём, – Он. Убил. Софи!  Она снова вонзила нож. В горло. В грудь. В лицо. — Софи… Софи… – всхлипывала, – Ублюдки… мир… все… взрослые.. мерзкие…       Девушка не осознавала уже, что делает. Только и повторяла имя «Софи», надрывно проговаривая, какие все ужасные. Как с ней плохо обошлись. Она рыдала. Рыдала и смеялась, вонзая нож всё снова и снова.       Она смотрела на тело и не верила, что ЭТО издевалось над ней целый год.        Она била его до тех пор, пока лицо не стало кашей. В какой-то момент — она уже обессиленной лежала на полу. В крови. В месиве…       Рядом — нож.       В руке, в другой, яростно сжимала комок его внутренностей, ведь гнев не отпускал. Она даже не помнит, как вытащила их. Как она вышла во двор? Когда успела выкопать ямку? Когда успела похоронить Софи?        Она…не знала. Всё в голове — беспросветный туман.       Грязь на руках. Под ногтями. Кровь на лице. Волосы распущены, прилипли к щекам. Кимоно разорвано, ворот сполз с плеча. Было жарко. Рукава зверски оторваны.       Она выглядела жалко. Очень.  На ней кровь. Его кровь.       Внезапно — привкус металла. Неужели она… его ела? Когда успела? Она не помнит. Не чувствует. Только знает: ей плохо. Очень. Голова болит… Почему в руках до сих пор нож…? Она разве не оставила его дома? Что происходит? Рука дрожит. 

      Она сошла с ума.

Она сумасшедшая… сумасшедшая?

Сумасшедшая! 

Убила! 

— Я убила…, – шептала Минеко ломким голосом, сидя уже в траве во дворе, смотря на ночные далёкий звезды, – Что мне делать? Нужно… а нужно ли? Нужно ли… что-то делать?, – она не отрывала взгляда от ножа, – Меня… посадят. Казнят! Унизительно.. перед людьми! Нет… пожалуйста…, – слёзы покатились по щекам, а волосы всё также липли к щекам, – Это не я. А-ха-ха-хах…       Она берет нож двумя руками, поднимает над собой, целясь остриём в грудь, в сердце. Губы в безумной улыбке. Слёзы снова пошли — медленно, но больно. Она смотрела на нож. Смерть… была близко.  — А-ха-ха-хах… – хриплый, надломленный смешок вырвался из горла.       Нож выпал из дрожащих пальцев и упал на сырую от росы траву. Она… не смогла. Не смогла покончить со своим бессмысленным существованием.  Она хотела жить.       И вдруг — чужой голос. Тихий, ровный. Как шелест шелка.  — Привет, красавица, – тон был лёгким, будто он просто развлекался.       Будто случайно заглянул, как заскучавший бог, в грязный, прогнивший двор.       Минеко даже не вздрогнула. Не удивилась. Её тело было пустой оболочкой.       Лишь повернула голову, устремляя взгляд диких глаз на незнакомца.        На границе света и тени стоял мужчина. Высокий, тонкий, чересчур правильный. Абсурдно красивый — но не по-человечески.  Изящный, как рисунок тушью. И… нереальный.       В темноте почти невозможно было разглядеть его лица.        И только глаза… Красные. Глубокие. Как озеро из крови, сверкающее под лунным светом. В них — вечность. В них — безразличие.       Он мог раздавить весь мир — и не изменить при этом выражения лица. — Вы… казните.. меня?, – голос Минеко был не громче дыхания. Без сопротивления. Без ожиданий.       Она готова. Пусть всё закончится. Атмосфера вокруг была пугающая. Значит… всё идет так, как надо.  — Меня зовут Кибуцуджи Мудзан, – ласково ответил он. Ласково и ужасающе, – Я видел, как ты его убила. Это было… грязно, кроваво, безумно, но восхитительно. Для такой миловидной девушки.  Минеко моргнула.       Он был первым, кто искренне назвал её милой… даже после всего произошедшего.          Он подошёл ближе. Его походка была грациозной, плавной — и смертельно опасной.         Он наклонился, властно взял девушку за подбородок, повернул лицо к свету.       Смотрел с таким вниманием, словно изучал жалкое насекомое под увеличительным стеклом, а после улыбнулся:  — Хочешь начать всё сначала? Ты никому здесь не нужна. Другие люди казнят тебя, когда узнают. Так стань же мне верной. И пусть уже люди будут у твоих ног. Вечно. — Хочу. Пожалуйста, – прошептала она, и голос её был едва слышен. Не от страха, а от пустоты внутри.  Её ничто не держит. Нет дома. Нет семьи. Нет Софи.        Поэтому… стало просто интересно. Она не задавала вопросов. Она не чувствовала угрозы. Доверилась.        Он был не человек. И в этом — было самое притягательное До этого только люди причиняли ей боль...        Мудзан чуть улыбнулся. Чужая, неестественная улыбка. В ней не было ни капли тепла — лишь предвкушение. — Это будет больно. Ты станешь одной из нас, демоном, – предупредил он спокойно. Не как человек, заботящийся о собеседнике, а как профессионал, отрешённо.       Мудзан положил ладонь на голову девушки. Ласково. Потрепал её по волосам. Как… животное.       Минеко не шелохнулась. Почему он так добр? Почему именно незнакомец хорошо к ней относиться? Ни родители, ни муж, а незнакомец…       И тут же — пальцы обернулись когтями.Острые, вонзились в череп БОЛЬ.        Боль вспыхнула, как тысяча игл, прокалывающих каждую клетку изнутри. Она закричала.       Нет — взревела, как зверь, теряющий человеческую плоть.       Тело выгнулось в судорогах, будто её прожаривали изнутри.       Она пыталась инстинктивно вырваться, но уже не чувствовала рук. Не чувствовала ничего.       Он вливал в неё не просто кровь — он вливал проклятие.       Проклятие вечной жажды. Вечной покорности. Вечной боли. Новой вечной жизни.       Она не молила о пощаде. Она молила об одном — перестать чувствовать. Если человечность — это боль, то пусть она станет кем угодно. Демоном. Чудовищем!  Лишь бы не женщиной, которую можно ломать. Темнота.        Она больше не человек. Каждая клетка внутри горела, будто её поджигали изнутри.       Мудзан небрежно стряхнул каплю крови с пальцев.       Отошёл на шаг, поправляя одежду. Он просто смотрел. С интересом. С ленивым, древним равнодушием того, кто видел всё.       Он смотрел, как её ломает. Как она корчится. Как из пепла страха и боли рождается что-то иное. — Одной игрушкой больше. Посмотрим, что из тебя выйдет. И… исчез.       Без звука. Без следа. Как тень, уставшая быть тенью.       Минеко осталась одна, лежащей на земле. Грудь всё ещё вздымалась от последствий мутации. Руки — цеплялись за землю. В её теле больше не было души. Только голод.       Боль отступила — как стихийный пожар, оставляя только выжженную землю. А на этой земле… что-то новое. Глаза распахнулись.       В темноте — два синих, голодных огня. Она больше не человек.       И весь мир — ещё не знал, что только что потерял добрую душу. А взамен получил демона.

Она помнит всю себя.

Помнит Софи.

Помнит сестер. И поэтому сделает всё,

чтобы отомстить всем злым взрослым.

Она…

Хочет жить.

***

Прошло три года. 

      Новая жизнь оказалась… ошеломляюще прекрасной. Дикой. Безумной. Свободной до дрожи в пальцах.       Теперь Минеко могла бегать по лесу, прыгать по камням, падать в траву и валяться в ней, не заботясь о прическе или одежде. Её больше никто не сковывал. Никто не приказывал. Она не принадлежала никому. Ни людям. Ни семье. Ни боли. Только себе.       Теперь не нужно было служить. Не нужно готовить, стирать и латать дыры в чужих носках. Не нужно боятся чужого злого взгляда.  «Всё так живут», но она — нет. Больше никогда.        Даже инстинктивная боязнь Солнца не огорчало её. Минеко просто находила заброшенный домик, плотно закрывала ставни и пережидала день.        Девушке было чем заняться днем. Время! Много свободного времени!  Можно было либо спать, либо… тренировать свою новую, но довольно странную способность.        Она всё ещё не до конца понимала, как это работает. Но теперь из её крови могли рождаться нити. Шёлковистые, крепкие.       Только вот толку от них пока было мало — максимум, что она смогла смастерить на данный момент, — это бантик для хвоста. И то с большим трудом.  Иногда она задумывалась: какая ирония.        Её человеческое прошлое переплеталось сейчас с её демоническим настоящим. Девушка это сразу поняла. Звериные ушки и пушистый хвост ей достались в дань уважения о погибшей Софи, а шитьё – было её талантом, любимым хобби, работой.  Только одно не давало покоя.       Волосы — новый тёмно-фиолетовый цвет, глубокий, как полночь. Всегда были тёмно-русые. В честь чего он сменился?        Она любила каждой вещи придавать значение. Поэтому считала свой фиолетовый цвет — признаком новой свободной жизни.       Да и ниже ростом она стала… немного, но ощутимо.       Теперь она заставляла страдать, но только взрослых. Особенно, если видела их жестокость к кому-либо.       Убийства не доставляли ей моральных терзаний. Она всего лишь развлекалась, играла, унижала и ела. Это весело! Гораздо интереснее, чем варить рис и стирать одежду.       Даже одиночество её не отягощало. Она разговаривала с жертвами. Но навряд ли девушка сможет снова завести себе щенка… нельзя предавать Софи.       Минеко стала собой. Каждый новый день дарил ей счастье, которое никто больше не заберет!

…

Но эта ночь…

не была похожа на все

остальные. 

      Её ужин был прерван внезапной, ледяной волной ужаса и грубым, мужским криком: — Вот она! Демон! Людоедка! Лови!       Минеко не успела даже подумать, а только бросилась с места, бежала от погони по лесу. Бежала изо всех сил, поджав уши и хвост, срываясь с ветки на ветку, вжимаясь в ночь, в родной лес.       Но мужчины, много, с мечами, не отставали…       Она не знала, кто они такие. Не знала, что есть такие, кто преследует демонов. Кто учится этому. Кто целенаправленно выслеживает и убивает таких, как она.       Минеко не знала, что их мечи — особенные, сделанные из чего-то жгучего, страшного… смертельного.        Она просто думала: «Они пришли казнить меня? Нет… нет! Жизнь только начала приносить радость!…»

…

Горы

      Она не знала эту местность. Но здесь… ощущается чьё-то присутствие. Вдалеке. Мощное и давящее. Нечеловеческое.        Демон. Очень сильный.        Минеко не имеет права вторгаться на его территорию. Она это чувствовала инстинктами, но… выбора не было. Что-то тянуло её именно туда. 

…

Тупик.

      Высокие скалы выросли, окружили её, как стены. Она не увидела этого сразу, продолжая отчаянно бежать, что и было её ошибкой.        Сердце колотилось в груди. Она металась глазами, пытаясь понять, куда лезть, как уйти… но опоздала.        Этих нескольких секунд раздумий хватило, чтобы клинок пробил её спину насквозь и буквально вогнал тело в скалу лицом.       Жгучая, адская боль вырвалась из горла звериным воем. Кровь залила рот. Жжение… изнутри…        Клинок будто горел, будто нёс проклятие. Расплату за всех съеденных людей.        Минеко дёрнулась, пытаясь вырваться, но каждое движение превращалось в пытку. В ножевую пытку. Шаги… Смех.       Она чувствовала, как её окружают. И впервые за долгое время снова ощутила вкус паники.       Тело предательски дрожало. Горячие слёзы стекали по лицу, смешиваясь с грязью. — Парни! Где мои аплодисменты? Я её при-гво-здил!  — Да ты герой! Ишь какая быстрая попалась. Но… глянь, какая миленькая для демона! — Пустим её по кругу? Такая фигура — не пропадать же добру! Как раз отдохнем.  — Да! Давайте! А потом перережем шею, как обычно.       Минеко повернула голову. Шестеро. Шестеро мужчин.       Их грязные, жадные взгляды скользили по её телу.       Мерзко. Как же мерзко. Она была одета всего лишь в длинный халат с поясом… Или… эти мерзавцы специально охотились за демоницами?       Нет…  только не снова. Неужели снова придётся терпеть унижение, как с мужем? Мерзавцы. Какое они вообще имеют право?!        Вспышка гнева дала ей силы: Минеко резко рванулась, выдернув тело из клинка, но её тут же сбили с ног мощным ударом.       Челюсть… хрустнула. Одним ударом её сломали…  Мужчины были сильны. Очень.       Минеко не умела сражаться. Она никогда не училась этому. Не знала, что на неё когда-нибудь нападут…  Минеко была быстрой, но не сильной.        Боль. Её били, не щадили. Удары сыпались со всех сторон.       Девушка пыталась вырваться, но её удерживали, били ещё яростнее. Тело не успевало восстанавливаться — а они знали, куда бить. — Хватит… пожалуйста… пожалуйста!…, – но её голос тонул в их смехе.       Она кричала. Молила о пощаде. Видимо, они намеренно её избивали до такой изнеможения, чтобы у демоницы не было сил защищаться. Сломать её. Чтобы потом…..        Минеко сжалась, как щенок под ударами. Плакала. Кричала. И вдруг — чужое присутствие.       Она нутром ощутила сородича. Совсем рядом. Чужая аура давила на рассудок так сильно, что становилось ещё страшнее.  Внезапно — тишина.       Резкий мужской вопль разорвал ночь. Один из охотников завизжал, прежде чем его тело рухнуло, корчась в предсмертных судорогах.       Минеко с трудом разлепила заплывшие глаза, тихо всхлипывая. Она увидела его — демона. Сородича. Сильный и высокий. Грозный и молчаливый. Свет жёлтых глаз в темноте пугал.       У его ног — дергающийся человек с зияющей дырой в животе.       Остальные мечники тут же подскочили и бросились в атаку. Начался жестокий бой на смерть.        Минеко лишь отползла в сторону, затаив дыхание, и с благоговением наблюдала за его движениями. Он был как буря. Как возмездие.       Она в восхищении уже позабыла о боли. Позабыла о своих ранах, пульсирующих в регенерации.       Конечности, органы и кровь летели в стороны. Крики боли ласкали ровно навостренные звериные уши Минеко.        А в сердце разгоралось торжество. Они получили по заслугам! Все. До одного.       И вот голова последнего мечника покатилась по земле, а тело безвольно рухнуло набок. — Слабаки, – зло процедил демон. Его голос резкий, холодный.  Затем… повернулся к ней.  — Ты как?, – его интонация изменилась. Появилось спокойствие. Сдержанная забота. Понимание, – Можешь их съесть, чтобы быстрее залечить раны. Я разрешаю. Он видел не просто демоницу. Он видел девушку. Изломанную.        Минеко дрожала от боли и холода, но больше не от страха. Она знала нутром, шепотом самой природы внутри себя: надо склониться. Необходимо.        Не обращая внимания на хруст собственных костей, она с силой приподнялась, опёрлась на колени. Склонилась низко, уткнувшись лбом в грязную землю:  — Пр… простите, – прохрипела она. Язык едва слушался, – Я… я не хотела… вторгаться…  на вашу территорию…       Демон напрягся. Не резко, но ощутимо. Он не любил, когда женщины склонялись перед ним.       Аказа уважал их. Всегда. Не за силу. А потому что они просто есть. Потому что в мире, полном боли, они выживали. Их учат покорности с детства, лишают права голоса.       Он мог ударить мужчину за подобную покорность. Назвать слабаком. Сломать ребро — или всю грудную клетку. Или… — Довольно, – сказал он тихо. Голос не рычал, не давил. Он был усталым, взрослым, – Ты уже на моей территории. Значит, я тебя принял.       Шок. Удивление. Её… приняли? Просто так? Не заставляют демонстрировать покорность? Не унижают? Это как?… Перед ней — раскрытая ладонь.       Ей протянули руку, чтобы помочь подняться! Невероятно! Она не верила! Не верила… это всё похоже на сон.  — Пойдём, – всё говорил он, – Нужно поесть. Плоть мечников очень питательная. А у нас тут их… целых шесть.        Аказа помог ей подняться. Совершенно спокойно поправил её халат, ворот которого сполз слишком низко после побоев. Смотрел на неё прямо, но Минеко ощущала во взгляде не только равнодушие, но и сочувствие, некий трепет.        Девушка тяжело закашлялась, когда выпрямилась. Хрипло, с кровью. Один из осколков сломанных рёбер проткнул лёгкое. Регенерация не справлялась сразу с таким огромным количеством ранений.        Минеко никогда не гналась за силой, поэтому и ела людей по… настроению и необходимости, а не потому что «надо как можно больше».  — Вот же ублюдки, – процедил демон, усаживая девушку рядом с трупом, – Сами из себя ничего не представляют, но имеют наглость издеваться над беззащитными. На тебя теперь взглянуть даже страшно из-за них. Ну же, начинай есть. Не стесняйся, – на его лице мелькнула непроизвольная улыбка, – Меня Аказой звать.        Он присел рядом на корточки, опёр руки на колени и внимательно следил, как она ест и как быстро регенерируют её раны.       Он изначально вообще не хотел вмешиваться во всё это. Но увы, девушка слишком истошно кричала и… Аказа не сдержался. И теперь всё пошло не так.       До этого Аказа изолировал себя от всякого общения уже как десятый год, чтобы стать сильнее. Чтобы посвятить время только себе. Чтобы не слышать чужих проблем. Чтобы… снова не пережить смерть того, кто неожиданно оказался дорог.        Именно десять лет назад умерла его подруга. Любимая собеседница. Единственный человек с которым он когда-то говорил просто по душам.       Старость забрала её. Аказу это ударило так сильно, будто он уже переживал чью-то смерть раньше. Тело помнило боль утраты, хотя память молчала.        Гнев не давал спокойно жить. Он осознавал, что уже ничего не исправить, но винил себя.        С тех пор жил в горах. Наказал себя. Ни с кем больше не пересекался, выходил молча на охоту, много тренировался и читал книги. Нельзя всё-таки давать мозгу киснуть. Успел даже освоить новый язык, но не особо гордится этим.       Сражался с охотниками только ради силы. Молча.       И вдруг — перед ним демоница. Избитая, слабая, дикая. И ему снова захотелось разговаривать. Снова захотелось помогать, иметь кого-то под боком.       Сейчас же поймал себя на том, что слишком долго смотрит на неё. На то, как она ест неловко, медленно, сдерживая смущение. — Минеко, – выдохнула она наконец, когда смогла полностью выпрямиться, – Меня зовут Минеко.       С этого всё и началось. Их странная, абсурдная дружба.        Минеко всегда первая тянулась к Аказе, к своему спасителю, к которому была искренне, по-звериному верна. Она уважала его безмерно.        А Аказе стало спокойнее. Рядом, наконец, появился кто-то живой. Тишина перестала давить, ведь её почти больше никогда и не было. 

***

Прошли года…

— Господин Аказа, ну зачем так расстраиваться из-за каких-то рисунков в глазах?.. Для меня Вы навсегда останетесь самым-самым сильным! Прошу… пожалуйста… перестаньте злиться!, – Минеко говорила горячо и сбивчиво, будто её слова могли заслонить собой бурю внутри него.       Аказа сидел на траве, обхватив колени. Не на корточках, как обычно, а именно сидел, чуть сгорбившись, как будто пытался удержать в себе нечто опасное. Что-то, что рвётся наружу, ломая изнутри. Рядом — тело столпа. Размазанное, разбитое, обесчеловеченное до предела.       Аказа бил его снова и снова, как будто каждый удар был не в плоть — а в чувство собственной слабости. Как будто через насилие пытался вернуть себе утраченную гордость. Победа над столпом — была не победа. Она была протестом. Бессильным криком. Возражением судьбе.       Минеко уже устроилась рядом, поджав под себя ноги. Её мягкий халат приятно касался кожи.        Обняла его за плечо, прижалась щекой — осторожно, как будто сама себе не верила, что имеет право на прикосновение. Она действовала по наитию. Не как человек. Как зверь. Как дикая, но преданная собака, что инстинктом чувствует, где болит. Как… Софи.       Аказа столько лет был ей стеной. Её никто и никогда так не защищал, кроме него. Поэтому она не могла себе позволить ничего не делать, когда её спаситель тонет в гневе!  — Глупая, – пробормотал он, чуть тише, чем хотел, но резче, чем стоило, – Ты даже не представляешь, насколько это унизительно. Этот… выскочка, малолетка! Он отрубил мне голову своим жалким веером! Без своей мерзкой морозной дымки он бы и секунды не продержался! Чёртова пародия на воина!       Стиснул кулаки. Мышцы вздрогнули, подрагивая от напряжения. Память жгла сильнее, чем ледяная магия Доумы. Потому что напоминала, что он — проиграл. — Тогда… давайте вместе тогда поплачем!, – вдруг срываясь, выпалила Минеко.       Он взглянул на неё. Быстро. Остро. Почти с упрёком — но только на миг. А потом шумно выдохнул. И на какое-то мгновение… даже стало легче. — Что?.. Нет! Всё. Хватит. Отпусти меня. Я есть хочу.  — Ладно-ладно!, – она тут же убрала руки, но не отступила далеко. Подскочила к телу, села напротив него и наклонила голову, – А какая у Вас теперь циферка на глазах?  — Только иероглиф на левом глазу изменился, – отозвался он с сухой усталостью, проведя пальцем по виску, – Логично, если раньше я был Второй Высшей Луной, то теперь… тройка. Видишь разницу в написании?       Он чуть наклонил голову, показывая глаз. Минеко подалась вперёд, прищурилась, вглядываясь. Сосредоточенно, как ребёнок, пытающийся разобрать иероглифы, которым не учили. Скорее… Аказа уже пару лет её учит, но всё идет довольно туго. Даже дети, кажется, быстрее учатся, чем она.  — О-о-о… да! Линии стали другими. Я помню старые! Там, вот тут странный загиб был, а теперь вон туда пошёл… Вау!       Иногда… её глупость была не проклятием, а благословением. Перемещала мысли в другое русло. Только рядом с ней он мог расслабиться. С ней не нужно было притворяться. С ней не нужно было быть кем-то.       Он был в разы сильнее, умнее, опытнее — и это не раздражало её. Она просто была. Просто слушала, принимала.        Единственный по-настоящему… честный собеседник. Аказа усмехнулся краешком губ. — Моя же ты дурочка…, – произнёс он с тем нежным оттенком, с каким говорят тем, кто даже не понимает, насколько они нелепо прекрасны, – Сердце столпа будешь? — Буду!, – радостно кивнула она. — Тогда лови, – коротко сказал он, метнув сердце, будто мяч собаки. Сам же отвернулся, вытирая ладонью кровь с губ, тихо фыркнув.       Минеко поймала добычу обеими руками и едва не заурчала от радости. Словно совсем забыла, что ещё минуту назад он был зол так, что воздух дрожал. Что земля будто вибрировала под ним. Жизнь теперь приносит только радость!