Под контролем

— Гадаешь? — с любопытством спросил Регулус, отвлекаясь от собственного пергамента, чтобы заглянуть в соседний. «По причине воздействия планеты Марса…» — успел прочитать он, прежде чем Барти поспешно прикрыл свою писанину испачканными в чернилах руками.  — Пытаюсь прочитать будущее посредством астрономических…  — Значит, гадаешь, — ехидно заметил Блэк, возвращаясь к своей работе. Крауч тяжело вздохнул и убрал руки с пергамента. Вопреки неаккуратному обращению с пером и чернилами, тетрадь перед ним выглядела удивительно чистой: Барти, хоть и не отличался идеальным с точки зрения каллиграфии письмом, обладал довольно-таки красивым, острым и угловатым почерком. «По причине воздействия планеты Марса на планету Юпитер в следующую субботу меня ждёт пренеприятнейшая встреча с враждебно настроенным по отношению ко мне человеком». Регулус не сдержал смешка.  — Ты сам-то в это веришь?  — Какая разница, верю я или нет, — угрюмо пробормотал Барти, обмакнув перо в пузырек с чернилами. — Это то, что говорит мне книга. Регулус схватил валяющийся среди кипы других книг учебник «Что может подсказать нам движения небесных светил или пятьсот сорок три способа использовать астрологию для предсказаний». Это было слишком длинное название для учебника, по мнению Блэка, но мнение Блэка, к сожалению, никто не спрашивал, поэтому он лишь молча раскрыл первую попавшуюся страницу.  — «Самое сильное воздействие планеты Уран происходит около сорока лет вашего жизненного цикла, когда планета Уран противостоит вашему собственному внутреннему Урану. В массе это явление известно как «кризис среднего возраста», когда люди внезапно сбрасывают оковы, мешающие им осуществлять свою судьбу. Вы можете набраться смелости, чтобы разорвать застойные отношения или внезапно последовать за давно похороненной мечтой…», — прочитал он вслух. — Что, чёрт возьми, всё это значит?  — Что бы там ни писали, нужно трактовать всё самым наихудшим способом, — фыркнул Крауч и, выхватив учебник из его рук, пробежался по раскрытой странице быстрым взглядом. — Например, — громко сказал он. — Слушай. «Задача Урана — освободить вас, когда вы стали уже слишком жесткими или структурированными. Хотя его влияние разрушительно, и с этой планетой связаны несчастные случаи, кризис среднего возраста имеет тенденцию обострять фокус, заставляя вас чувствовать себя более живым…» Вырываешь из контекста самые негативные моменты. То есть: «Влияние Урана разрушительно, и с этой планетой связаны несчастные случаи». Дополняешь парой слов от себя и — готово! Высший балл от профессора Трелони тебе обеспечен. Регулус скривил губы, безымянным пальцем потирая темное пятно на деревянном столе. В библиотеке по воскресеньям всегда довольно шумно: их приглушенный разговор лишь дополнял гул, стоящий в читальном зале.  — Наверное, она предсказала Дамблдору вечную жизнь или что-то вроде этого, — предположил он. Пятно на столе, скорее всего, оставил какой-нибудь первокурсник-грязнокровка, не умеющий пользоваться пером и чернилами. — Как она получила такую должность в Хогвартсе? Барти решил это никак не комментировать, тихо возвращаясь к своему эссе. Пятно раздражало, а гул мешал собраться с мыслями: Регулус не понимал, как Барти всё ещё мог работать в этой обстановке. Прорицания… прорицания… почему так много в последнее время?! Слишком много. Он всегда предпочитал более точные науки, доверяя тому, что имеет определенные инструкции и объяснения на все вопросы из разряда «почему», «как» и «сколько». На третьем курсе Трелони назвала его ограниченным, и в том году он доучил предмет лишь потому, что любил доводить всё до конца. Начиная с четвертого курса он обходил её кабинет за версту.  — Ты веришь в прорицания, как в отрасль науки? — спросил Регулус, закрывая книгу по заклинаниям и убирая на край стола, скрывая пятно под ней так, чтобы оно не мозолило глаза.  — Как в отрасль науки — нет, — монотонно ответил Барти, даже не отрываясь от своей работы. — Все эти расположения звёзд, тени Меркурия, карты Таро, кофейные гущи — бред собачий. Но я верю в существование настоящих провидцев.  — То есть? — осторожно уточнил Блэк, и Крауч, наконец оторвавшись от тетради, нахмурился и подозрительно прищурил глаза.  — С чего такое болезненное любопытство? Какие-либо странные сны, видения, галлюцинации?  — Нет, — поспешил заверить Регулус. — Не у меня. Крауч всё равно продолжал глядеть на него пристально, заставляя Блэка жалеть о том, что он вообще начал этот разговор.  — Моё мнение: провидцы существуют, — начал пояснять он наконец. — Но предсказывать они могут лишь в свете каких-либо необычных обстоятельств. Когда мою бабушку лихорадило, она могла говорить странные и непонятные вещи. И всё, что она говорила, так или иначе сбывалось. Я называл такие моменты приступами внезапного озарения.  — Хорошее название, — согласился Регулус, удивленно приподнимая брови: — Чарис Крауч?  — Не, — лениво протянул Барти. — Оливия Селвин, с маминой стороны, — он неожиданно скривился, словно проглотил целый кусок лимона. — Та ещё гадюка. Итак, кто из слизеринской сборной по квиддичу внезапно проявил дар предсказателя? Вопрос застал Регулуса врасплох, и он растерянно уставился на друга.  — Ой, не смотри на меня так, — Барти махнул рукой с кривой усмешкой на губах, чуть не разлив чернила по столу. — Ты со вчерашней тренировки ходишь такой загруженный. Сам подумывал спросить в чём дело, пока ты не начал внезапно интересоваться прорицаниями. С чего это Регулусу Блэку просто так интересоваться прорицаниями?  — Потрясающая дедукция, — кисло сказал Регулус. Наверное, он терял планку истинного слизеринца, раз его начали читать также легко, как открытую книгу. Пусть даже сам Крауч. — Твои бы таланты туда, где они нужны. Не думаешь стать детективом?!  — Подумываю, но как вспомню, кто тогда будет моим непосредственным начальником, так вешаться тянет и сразу отлегает, — равнодушно проговорил Барти. — Ты на вопрос-то ответь.  — Гойл, — сказал Регулус, и карие глаза Крауча тут же расширились до невероятных размеров.  — Гойл?! Серьёзно?! Тот чувак, что собственное имя без ошибки не напишет? — изумленно протараторил он, а когда Регулус утвердительно кивнул, пораженно выдохнул. — Невероятно. Зеленоволосый гриффиндорец (Кэмпбелл? Кэмерон?), сидящий чуть поодаль слева, кинул на них осуждающий взгляд, и Блэк заговорил, намеренно понизив голос:  — На самом деле, я думал, что он сильно стукнулся головой и поэтому просто бредит. Особенно после того, как он начал говорить, что мы должны освободить квиддичное поле для нарцисса. Это чтобы он всю неделю чистил нам котлы. Барти на мгновение затих, обдумывая его слова, после чего фыркнул:  — Локонс, — догадался он: на его губах появилась растерянная и в то же время недоверчивая улыбка. Этот придурок с когтеврана наделал шума в субботу, сразу после слизеринских тренировок выгравировав свою огромную подпись на поле для квиддича и получив за это наказание. Как думаете, какое именно? Правильно: чистить котлы в течение всей следующей недели. Регулус хотел верить, что это лишь ужасное совпадение, стечение обстоятельств, но даже он понимал, что вероятность таких совпадений равняется 0,0002%. Цифры точные, потому что он сам считал. Это значило лишь одно: Гойл действительно обладал даром предвидения. А из этого напрашивался следующий просиллогизм: всё, что говорил Элвин в тот день, имело смысл.  — Что ещё он сказал? — спросил Барти, прерывая крутящиеся с безумной скоростью шестеренки в голове Регулуса.  — Много чего бессмысленного, — ответил Блэк задумчиво. — Он сказал, что враг моего врага — мой друг.  — Пророчества — это, конечно, хорошо, но я бы не полагался на них, будь я на твоем месте, — серьезно произнёс Барти. — Мой тебе совет: что бы ни сказал тебе этот колобок, просто выкинь всё из головы и забудь. Что должно случиться — всё равно случится. Он редко говорил так серьёзно, без насмешек и колкостей. Регулус подумал, что, возможно, его друг всё-таки прав.

***

Дерево. Дерево. Трава. Камень. Дерево. Помфри сказала, что перечисление в мыслях всего, чего только касается его взгляд, поможет ему сдерживать тики. Сосредоточься на окружающем мире, не теряйся в собственных мыслях — сказала она. Умная женщина — эта Помфри. Почему так много деревьев? Они давили. Вода. Камень. Всплеск. Камень на дне воды — Барти усмехнулся. Когда он один, он может не сдерживаться. Никто не слышал его уродливый смех: отец не оскорбит, в глазах матери не отобразится разочарование, а учителя не будут осуждать. Всё происходит не по вашей вине, Барти. Расслабьтесь. Чем больше вы напрягаетесь, тем сильнее вы ухудшаете ситуацию. Умная женщина — Помфри. Добилась того, чего годами не мог добиться отец. Если бы Барти был хотя бы вполовину таким же смелым, как, например, Реджи, он бы обсмеял отца в лицо. Какая-то школьная целительница лучше тебя справилась со мной, не так ли, папочка? Облако, небо, мокрая земля, Сириус Блэк… Барти нахмурился и вопросительно уставился на профессора.  — Профессор Блэк, — нейтрально поприветствовал он. Свободные джинсы. Черная кофта с огромной эмблемой Стоунхейвенских сорок. Барти отвернулся, глядя на воду. Глупо. Сириус Блэк был глупым.  — Привет, Бартемиус. Чем занимаетесь? Еще один камень полетел в воду и с громким бульканьем плюхнулся на дно. Барти — последний человек, коснувшийся этого камня.  — Ясно, — фыркнул Блэк-который-не-нравился-Барти.  — Вам что-то нужно, профессор? Тот не ответил. Подошёл ближе, встал рядом и наклонился, выбирая камень. Взял тот, что размером с кулак маленького ребенка, подкинул в воздухе, проверяя вес, после чего с размахом бросил его в воду. Достаточно далеко.  — Я просто прогуливался, — сказал профессор и улыбнулся. Он был похож на Реджи, только Реджи был красивее. Ни печати интеллекта на лице, ни глубокого взгляда в серых глазах у старшего Блэка не было, в отличие от его брата. Немудреный, бесхитростный, незатейливый и неизысканный — вот, каким виделся Сириус Блэк Краучу. Слишком простой. Неинтересный.  — Не смотри так исподлобья, — Блэк отправил под воду второй камень. — Это жутко.  — Вот поэтому и смотрю, — ответил Барти, но тем не менее отвернулся. Запах озера щекотал нос. Он чувствовал себя безмятежным, прямо как ветер, ненавязчиво бьющий в лицо. Тиков не было.  — Хорошая футболка, — отметил Блэк, и Барти закатил глаза. Он слышал эту насмешку уже в сотый раз за сегодняшний день: как оригинально, профессор.  — Это, — он пальцем указал на надпись «Queen» на своей груди, — название музыкальной группы.  — Я знаю, — кивнул профессор Блэк. — Поэтому и хвалю. Барти внутренне стушевался, чувствуя себя нелепо, но не подал виду. Значение его магловских одежд понимали не все, а с теми, кто точно понял бы, Крауч не общался. Грязнокровки были глупыми.  — Разве у вас нет других профессорских дел, профессор? — спросил Барти, пиная невинную травку под правой ногой. — Ловить нарушителей-слизеринцев, например? Баллы сами себя не снимут. Блэк мешал уединению. Мешал его отдыху, а отдыхать Краучу удавалось не часто.  — Вы удивительно прямолинейны, Бартемиус, — заметил профессор, чтоб его, без упрека в голосе. Лживый Блэк, простой Блэк, глупый Блэк, лицемерный. У Барти было много слов, которыми он описывал старшего Блэка в своих мыслях. — Так прямо выгонять профессора… К тому же, я равно отношусь ко всем факультетам…  — Да-да-да, — лениво протянул Барти, всем видом показывая, что он не верит ни единому слову. — Можете рассказать эти сказки Гойлу, он тупой, он поверит. Презрение. Вынужденное терпение. В серых глазах каждый раз, когда Сириус Блэк вёл урок с ними. Профессор дерьмово скрывал собственные эмоции.  — А вот за оскорбления другого ученика вам положено наказание, — сказал Блэк со странным любопытством голосе. Словно он ввёл тестируемый препарат в подопытного кролика и теперь ждал, что кролик внезапно сойдёт с ума, отрастит когти и выгрызет его глазные яблоки. Ты никогда не умел в аналогии, даже не пытайся, никчемный идиот. Заткнись, папа. Просто закрой рот.  — Так чего же вы ждете? — равнодушно поинтересовался Барти. Красивое озеро — подумал он. Великолепный был бы вид, если бы один конкретный профессор не портил красоту.  — Реакции на угрозу, — просто ответил Блэк. При слове «наказание» Барти вспоминал не дисциплинарные работы школы, а голодные дни своего детства. Одиночество и страх перед монстрами, живущими в темноте. Две ночи, проведённые в подвале наедине с боггартом. Вендиго. Какая банальность. Барти помнил из своего детства совсем немного. И всё, что он помнил, было наполнено либо страхом, либо болью. Хотя нет, не всё. Был ещё Регулус. Всегда был Регулус, как чертов спасательный круг, и, сколько Крауч себя помнил, он всегда цеплялся за друга. Никакие школьные наказания не пугали.  — Чему быть — того не миновать, — ложное смирение. Прохладный ветер пробирал до костей. Он любил холод.  — Значит, ты музыку любишь, а? — с ухмылкой спросил профессор, сменяя тему. — Тебе бы понравилась Лили.  — Да кто музыку не любит-то? — Барти фыркнул. Блэк, наверное, говорил о знаменитой Лили Эванс, а ныне Поттер. Глупая, храбрая грязнокровка, трижды сразившаяся в открытую с Волдемортом. Барти терпеть не мог храбрых людей. Наверное потому, что сам таковым не являлся. Вот Реджи, Реджи был храбрым. Он часто терялся в тени громкого Барти, но Крауч знал своего друга хорошо. Регулус не побоялся выступить против своих друзей на первом курсе. И ради кого?! Ради Барти Крауча младшего. Никто никогда ничего не делал ради Барти. А вот Регулус сделал и не испугался последствий. Он никогда не выказывал какого-либо сожаления по поводу своего выбора, хотя Крауч ожидал этого по сей день. Я потерял двух хороших друзей лишь по твоей вине, Крауч. Реджи пока не говорил такого, но он обязательно когда-нибудь скажет. Барти же храбрым не был. Он умел лишь притворяться. На самом деле, он был обычной пустышкой. Ничего из себя не представлял. Да, умный. Но не более.  — Я имел в виду магловскую музыку, — исправился Блэк. — Не часто среди вашего факультета можно увидеть что-то из магловского мира.  — Что ж, я всегда был особенным, — особенным не в лучшем смысле этого слова.  — В школе Лили всегда говорила, что больше всего из дома она скучает по возможности послушать хорошую музыку, — профессор нежно улыбнулся, словно вспоминая что-то, что невероятно согревало его сердце. У Барти было четкое ощущение, что он врывается в нечто очень личное.  — Да, к сожалению, тут музыкальная индустрия не так хорошо развита, — согласился он. Хороших исполнителей в магической Британии можно было сосчитать по пальцам одной руки. Он тоже скучал по музыке. Он скучал по звонкому голосу Глории Гейнор — «Я буду жить». Барти тоже хотел жить. Но жить почему-то не получалось. Несколько шагов на дно озера решило бы все его проблемы. Собственно, изначально он сюда ради этого и пришёл. Смятое в шарик письмо от отца тяжелило карман брюк. Больной и слабый. Больной и слабый. Камень уходит на дно и больше не всплывёт. Чем Барти хуже? Он мог также.  — Вы уйдёте, профессор, или нет? — спросил Барти в конце концов более раздраженно, чем требовала ситуация. Почему профессор решил, что они должны поговорить прямо сейчас?! — Или вы пытаетесь подлизаться ко мне из-за моего отца?! Не пытайтесь, — сказал он, прищурившись от лучей заходящего солнца. Красное небо — восхитительная красота. Хороший день, чтобы попрощаться с миром. Я буду жить. Я не буду жить. Ответит ли кто-нибудь? Быть или не быть — вот, в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы? Иль надо оказать сопротивленье, и в смертной схватке с целым морем бед — покончить с ними? Умереть. Забыться. Заткнитесь, мысли. Просто на одну секунду, замолчите.  — Вы не поняли, — твёрдо поправил профессор. — Я просто пытаюсь наладить контакт с другом моего брата.  — То есть, вы подлизываетесь, но не из-за отца, а из-за маленького Франкенштейна?  — Не зовите его так, — ледяным тоном одернул его Блэк. — Есть смешные и колкие прозвища, а есть задевающие, а порой и унижающие прозвища, Веснушка. Барти нахмурился, лицо нагрелось: он явно покраснел.  — Что это было?!  — Пример смешного прозвища, — невинно ответил профессор и даже пожал плечами. А потом повторил, демонстративно выделяя каждый слог: — Веснушка.  — Это унижающее прозвище.  — Нет, это милое прозвище, — возразил профессор.  — Тогда вы — кудряшка! — Барти сразу же пожалел о словах, вылетевших из его рта. Вышло очень тупо. Позор. Стыд. Позор. Их общение уже выходило за рамки нормы «преподаватель-студент». Это было неправильно. Блэк рассмеялся, и Барти подавил смутное желание шлепнуть ладонью свою шею. Зелье умной женщины Помфри помогало.  — Я не против, — на лице профессора играла белозубая улыбка. Барти не мог отрицать, что бог не обделил старшего Блэка обаянием. Девочки-подростки с других факультетов не просто так падали в обморок (преувеличение). — Хотя друзья предпочитают называть меня Бродягой. Умом Барти понимал, что стоит поскорее прекратить этот неуклюжий разговор, но чёрт бы побрал его природное любопытство.  — Почему? — спросил он.  — Хм, — красноречиво изрек профессор, потирая подбородок. — Пожалуй, оставлю это на ваше размышление, Бартемиус. Подумайте. Если вы догадаетесь почему «Бродяга», то обещаю зачислить вам сто пятьдесят очков.  — Вы несерьёзный и юродивый человек, профессор, — обвинил Барти, хотя сам уже начал размышлять на тему почему Сириус Блэк мог называться Бродягой. Глупое любопытство. Почему именно «Бродяга»? Профессор пожал плечами:  — Мне не нравится быть серьёзным. Я хочу быть весёлым, — проговорил он и наклонился к земле. Взял камень. Бросил в воду. — Даю вам время до рождества, Бартемиус, — сказал он, прежде чем развернуться, чтобы наконец оставить Барти одного. Крауч посмотрел на дрожащую из-за вечернего ветерка воду. Целители говорили, что матери осталось не больше трёх лет. Барти не хотел видеть, как она медленно умирает. Утопиться казалось хорошим выходом из ситуации. Что он и планировал сделать сегодня. Регулус не нуждался в Барти. Это Барти нуждался в Регулусе, потому что у него больше никого не было. Мать умирала. Реджи имел нескольких друзей и без него, и если Крауч исчезнет, то Блэк, скорее всего, вернёт тех друзей, которых он потерял по вине Барти. Возможно, вернёт даже своего старшего брата. Человек, который тоже имеет шрамы. Хотел бы он знать, откуда они взялись у Блэка. Но, выслушав историю их появления, Краучу пришлось бы потом утешать друга. Регулус умел утешать, в отличие от самого Барти. Со стороны Крауча это стало бы настоящим лицемерием. Он знал, что Реджи считает шрамы уродливыми, но не имел права переубеждать друга, сказать ему, что это не так. Потому что сам Барти тоже считал шрамы уродством. Свои шрамы. Красные пятна на лезвиях. Удивительно ровные порезы, нанесенные на бёдра им самим. Не с целью убить себя, а просто насладиться болью. Где-то он читал что-то про эндорфины, но не счёл нужным запомнить. Барти горько усмехнулся. Он всегда смеялся над депрессивными, вечно рыдающими, ранимыми девочками, неспособными справляться со своими проблемами. Смеялся, хотя понимал, что сам недалеко от них ушёл. Глупо. И всё же, почему Бродяга? Барти развернулся в сторону школы, бросив последний взгляд на озеро. Самоубийство может подождать. Он должен был удовлетворить собственное любопытство. По крайней мере, до рождества.