Больно не будет

В «Дырявом котле» было непривычно тихо. Даже для позднего часа — слишком. Гул голосов из зала почти не доходил сюда, словно толстые стены намеренно отсеивали жизнь, оставляя их наедине с тем, от чего невозможно было сбежать. В камине горел огонь, ровный и спокойный, совсем не похожий на тот, что ещё недавно пожирал подвалы Мунго. Эйприл Блэк мерила комнату шагами. Медленно, из угла в угол, сцепив руки за спиной так крепко, что пальцы побелели. Иногда она останавливалась, делала глубокий вдох, будто пыталась унять дрожь в теле, но через секунду снова начинала ходить. На ней всё ещё была та же одежда, пропахшая дымом и пылью, и каждый её шаг отдавался глухим стуком по полу. Лили сидела у стола, обхватив ладонями чашку с чаем, к которому так и не притронулась. Она следила за подругой тревожным взглядом, ловя каждое движение, каждый слишком резкий поворот головы. В Эйприл было что-то пугающе собранное — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Эйприл, — тихо позвала Лили. Та остановилась, но не сразу обернулась. — После сегодняшнего, — продолжила Лили, подбирая слова и всё же решаясь сказать их вслух, — я больше не могу молчать. Эйприл медленно повернулась. В её взгляде не было удивления — только усталость и настороженность. — Я видела, как ты выбила ту дверь, — голос Лили стал твёрже, хотя пальцы сильнее сжали чашку. — Видела, каким заклинанием ты пользовалась. И видела, с каким лицом ты пошла туда, где потолок вот-вот должен был рухнуть. Она сделала паузу, переводя дыхание. — Это не защитная магия. И не отчаянная импровизация. Ты давно этим занимаешься. Эйприл шагнула ближе, остановившись напротив стола. — И что ты хочешь услышать? — спросила она ровно. Лили подняла на неё глаза. — Правду. Всю, — сказала она без колебаний. — Либо ты рассказываешь всё мне. Сейчас. Либо я расскажу всё мародёрам. В комнате повисла тяжёлая тишина. Огонь в камине тихо щёлкнул, словно подчёркивая серьёзность сказанного. Эйприл медленно выдохнула и опустила руки. — Ты ставишь мне ультиматум? — её голос был спокойным, но под этой ровностью чувствовалось напряжение. Лили не отвела взгляда. — Я пытаюсь спасти тебя, — ответила она. — Потому что сегодня ты пошла в огонь так, будто тебе было всё равно, выберешься ты или нет. А в следующий раз рядом может не оказаться ни меня, ни запасного выхода. Эйприл тяжело вздохнула, словно весь воздух разом стал слишком густым, и устало опустилась на край стола. Несколько секунд она молчала, разглядывая собственные ладони — грязь под ногтями, мелкие ссадины, следы чужой крови, которые так и не смыла до конца. Потом подняла глаза на Лили и сказала почти безразлично: — Можешь рассказывать кому угодно. Правда. Мне всё равно. Лили вздрогнула. — Эйприл… — Джеймс, — перебила та, чуть криво усмехнувшись, — спокойно пережил то, что я убила Розье. Даже вопросов лишних не задал. Думаешь, его так уж сильно заденет, что его сестра занимается чёрной магией? Переживёт. Как-нибудь. Она говорила это резко, но в голосе сквозила усталость, будто этот разговор был не первым и даже не десятым — просто очередным пунктом в длинном списке того, что уже не имеет значения. — К тому же, — добавила Эйприл, отводя взгляд, — он меня всё равно почти не замечает. У него свои войны, свои решения, свои герои. Я — просто… фон. Лили резко встала, стул заскрипел по полу. — Это неправда, — горячо сказала она. — Ты говоришь так, потому что тебе сейчас больно. Потому что ты устала и напугана. Но Джеймс тебя любит. Они все тебя любят. И если ты думаешь, что им будет всё равно — ты ошибаешься. Она подошла ближе, попыталась поймать взгляд подруги. — Эйприл, ты сегодня могла погибнуть. Ты понимаешь это? Чёрная магия не просто инструмент, она тебя меняет. Она уже это делает. Я не хочу однажды прийти и увидеть, что от тебя осталось только что-то холодное и чужое. Эйприл резко поднялась, заставив Лили сделать шаг назад. — Хватит, — сказала она глухо. — Не надо меня спасать. Я не прошу. Лили попыталась снова заговорить, но Эйприл уже отвернулась, прошла к окну и замерла, глядя в тёмную улицу. Её плечи напряглись, словно она готовилась к удару, но ни один аргумент больше до неё не доходил. — Я делаю то, что должна, — тихо добавила она, не оборачиваясь. — И если для этого приходится идти туда, куда другим страшно заглянуть… значит, так и будет. Лили осталась стоять посреди комнаты, сжимая руки в кулаки, понимая с мучительной ясностью: сейчас Эйприл её не слышит. И, возможно, не услышит ещё очень долго. Лили выдохнула медленно, словно подбирая слова так, чтобы они не ранили сильнее, чем уже ранят. — Может… — она чуть пожала плечами, — может, Джеймс и правда поймёт. Не сразу, но поймёт. Он упрямый, но не жестокий. Она на секунду замолчала, потом тише добавила: — А вот Сириус — нет. Ты же знаешь. Он из дома сбежал только затем, чтобы не жить среди всего этого. Для него чёрная магия — это не просто опасно. Это… личное. Слово повисло в воздухе. — И Римус, — продолжила Лили осторожно. — Он боится вещей, которые выходят из-под контроля. Он слишком хорошо знает, чем это заканчивается. Питер… — она неопределённо качнула головой. — Он всегда держится за большинство. Если остальные отвернутся — он тоже. Тишина стала вязкой. Эйприл не сразу ответила. Она медленно опустилась обратно на стул, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. В словах Лили была неприятная, холодная логика. И — хуже всего — знакомая. Она слишком хорошо помнила четвёртый курс. Помнила шёпот за спиной, неловкие паузы, когда она подходила к столу. Помнила, как Смитам хватило одного намёка — даже не доказательства — чтобы всё пошло трещинами. Как однажды вечером Мародёры просто… не позвали её. Как разговоры стихали, когда она садилась рядом. Как Сириус тогда смотрел — не зло, нет — скорее настороженно. Будто пытался понять, где в ней заканчивается она и начинается что-то чужое. Эйприл медленно провела ладонью по лицу. — И что, по-твоему, изменилось сейчас? — тихо спросила она. — Тогда это были только слухи. Она подняла взгляд на Лили. — А теперь у тебя есть факты. Лили ничего не ответила сразу. Лишь сжала губы, явно борясь между упрямством и страхом. Эйприл горько усмехнулась. — Отлично. Значит, в этот раз они не просто отвернутся. В голосе не было истерики — только усталое принятие, от которого становилось ещё тяжелее. Она откинулась на спинку стула и на секунду прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом всплыло слишком живо: кухня, смех, Сириус, лениво развалившийся на стуле, Римус с книгой, Джеймс, спорящий о какой-то ерунде… обычный шумный дом, где ей когда-то было спокойно. Мысль ударила неожиданно больно. — Забавно, — прошептала она почти себе. — Я ведь правда думала, что в этот раз всё будет по-другому. Лили сделала шаг ближе, уже без напора. — Может и будет, — тихо сказала она. — Но только если ты не будешь решать за них заранее. Эйприл не ответила. Она просто сидела, уставившись в одну точку, и впервые за весь разговор в её взгляде мелькнула не злость — сомнение. — Хорошо, — наконец сказала она, решительно подняв глаза на подругу. — Хочешь душераздирающую историю? Будет тебе душераздирающая история. Только не думай, что там будет что-то этакое. Меня заставили. Помнишь первый курс, когда Иоланта забрала меня к себе, якобы, что мне нужно побыть вдали от брата? Лили кивнула, не особо понимая, к чему клонит подруга и при чем тут ее бабка, сейчас отбывающая срок в Азкабане. — По официальной версии я училась в Шармбатоне, — продолжила Эйприл. — На деле же я и порога этой школы никогда не переступала. Я сидела дома, а Иоланта вознамерилась сделать из меня свое подобие и заставила заниматься черной магией. Лили сначала даже не сразу отреагировала — будто слова прозвучали, но смысл дошёл на пару секунд позже. — Подожди… — она нахмурилась, всматриваясь в лицо подруги. — Ты хочешь сказать, что ты вообще не училась там? Эйприл коротко усмехнулась — без тени веселья. — Ни дня. Ни одного чёртового урока, ни одного коридора, ни одной формы. Всё это было красивой легендой для всех остальных. Она опустила взгляд на собственные ладони, будто там можно было рассмотреть те самые годы. — Дом. Комнаты с зашторенными окнами. Книги, которые нельзя было даже открывать без перчаток. Иоланта считала, что если начать рано, то… — Эйприл запнулась, подбирая слово. — Материал будет податливее. Лили тихо выдохнула. — Ты была ребёнком. — Для неё — заготовкой, — ровно ответила Эйприл. — У неё вообще было странное представление о воспитании. Она провела большим пальцем по костяшке, словно вспоминая старую боль. — Сначала это были «безобидные» вещи. Теория. История тёмных практик. Потом — ритуалы попроще. Она всегда говорила, что страх — это слабость, от которой нужно избавляться. В комнате стало совсем тихо. — Если я отказывалась, — продолжила Эйприл уже тише, — она находила способ объяснить, почему это плохая идея. Лили сжала пальцы так, что побелели суставы. — Она… наказывала тебя? Эйприл пожала плечами, будто речь шла о чём-то бытовом. — Скажем так, мотивация у неё была очень убедительная. Эта спокойная интонация прозвучала куда страшнее любого крика. Лили сделала ещё шаг ближе. — Почему ты никому не сказала? Ни тогда, ни потом? Эйприл на секунду прикрыла глаза. — А кому? — устало спросила она. — Брату, который и так жил на грани? Профессорам, которые и без того смотрели на нашу фамилию как на диагноз? Мародёрам, которые и от намёка шарахались? Она подняла взгляд. — Я тогда искренне верила, что если просто переждать, то всё закончится. Короткая пауза. — Не закончилось. Лили смотрела на неё уже без прежней жёсткости — в глазах появилась тяжёлая, запоздалая ясность. — И сейчас… — тихо сказала она. — Ты продолжаешь, потому что боишься, что иначе всё это было зря? Эйприл усмехнулась, но на этот раз в усмешке была только усталость. — Сейчас я продолжаю, потому что иногда это единственный способ вытащить людей из того, куда их загоняют такие же, как она. Да и я просто умру. Моя кровь требует этого и я не могу препятствовать. Она чуть наклонила голову. — Иронично, правда? Лили долго молчала, переваривая услышанное. — Это не делает это безопасным, — наконец сказала она негромко. — Но… это уже совсем не та история, которую я себе придумала. Эйприл выдохнула, будто впервые за разговор позволила себе ослабить плечи. — Я же говорила, — тихо сказала она. — Никакой романтики. Просто очень длинная, очень грязная история, из которой я так и не выбралась до конца. Лили долго молчала. Не из упрямства — из попытки переварить услышанное. Слова Эйприл не звучали как оправдание. В них не было ни пафоса, ни попытки вызвать жалость. Только усталое, почти будничное признание, от которого становилось не по себе сильнее, чем от любого крика. Огонь в камине мягко трещал, отбрасывая на стены дрожащие тени. В этих тенях лицо Эйприл казалось старше, жёстче, чем должно было быть у девушки её возраста. — И ты… просто вернулась? — наконец тихо спросила Лили. — После всего этого? В Хогвартс. К нам. Как будто ничего не было? Эйприл усмехнулась, но усмешка вышла усталой. — А что я должна была сделать? — она медленно провела ладонью по волосам, отбрасывая их назад. — Прийти и сказать: «Здравствуйте, меня два года учили вещам, за которые обычно отправляют в Азкабан»? Она покачала головой. — Я вернулась и сделала то, что делают все нормальные люди. Начала притворяться, что у меня была обычная жизнь. Обычная школа. Обычные каникулы. Обычные знания. Лили опустила взгляд. — Четвёртый курс… — тихо произнесла она. Эйприл кивнула. В памяти всплыло слишком ясно: шёпот в коридорах, взгляды, которые задерживались на ней на долю секунды дольше положенного, неловкие паузы за столом. Смиты тогда ничего не доказали. Им хватило намёка. Одной неосторожной фразы. — Они начали отстраняться ещё до того, как что-то узнали, — сказала Эйприл негромко. — Просто почувствовали, что я «не такая». Сириус стал осторожнее. Римус — тише. Питер… — она на секунду запнулась. — Питер вообще всегда старался держаться там, где безопаснее. Она подняла глаза на Лили. — И знаешь, что самое забавное? Я тогда почти ничего не делала. Я лишь знала. Знала и молчала. Этого оказалось достаточно. Мародеры сами замяли ситуацию и все вернулось на круги своя. Лили сжала край рукава. — Но сейчас всё иначе, — осторожно сказала она. — Сейчас ты не просто знаешь. Ты используешь это. Сегодня, в Мунго… я видела твоё лицо, когда дверь не поддалась. Ты даже не сомневалась. Эйприл отвела взгляд. Перед внутренним взором вспыхнуло: дым, крики, обваленные своды, кашель Лили, запертая дверь, жар, обжигающий плечо… и то мгновение, когда она перестала думать о последствиях. — Если бы я сомневалась, — тихо сказала она, — ты бы сейчас там осталась. И я бы тоже там осталась. Слова прозвучали спокойно, но в них не было ни тени упрёка. Только констатация. Лили вздрогнула. — Я не отрицаю, что ты спасла меня, — прошептала она. — Я это помню. Каждую секунду. Но, Эйприл… цена. Она сделала шаг ближе. — Ты говоришь об этом так, будто это просто инструмент. Как заклинание из учебника. Но это не так. Я видела твои руки тогда. Видела, как ты смотришь, когда используешь её. Ты будто… отключаешься. Эйприл резко подняла голову. — Потому что иначе нельзя, — впервые в её голосе мелькнула резкость. — Чёрная магия не терпит сомнений. Ей нужен контроль. Холодный. Чёткий. Без колебаний. Она замолчала, словно поняла, что сказала слишком много, и медленно выдохнула. — Я не наслаждаюсь этим, Лили. Я не сижу ночами и не думаю, какие ещё запретные заклинания выучить. Я просто… знаю, что они существуют. И иногда они работают там, где светлые заклинания бессильны. Лили смотрела на неё долго, внимательно, будто пыталась увидеть ту самую грань, о которой говорила. — А Сириус? — мягко спросила она. — Он знает хоть что-то? Этот вопрос повис в воздухе тяжело. Эйприл не ответила сразу. Её плечи едва заметно напряглись, а взгляд скользнул в сторону, туда, где за окном тянулась тёмная улица. — Нет, — наконец сказала она почти шёпотом. Лили закрыла глаза на секунду. — Тогда ты понимаешь, что будет, если он узнает не от тебя? Эйприл сжала губы. В памяти всплыло лицо Сириуса — упрямое, живое, смеющееся, а потом другое: серьёзное, когда речь заходила о семье, о прошлом, о вещах, от которых он бежал всю жизнь. Он сбежал из дома, чтобы никогда не быть частью этого мира. И именно в этот мир она теперь шагала сама. — Он возненавидит это, — тихо сказала Эйприл. — Не меня. Это. Всё, что с этим связано. Книги. заклинания. Сам факт. Она провела рукой по лицу, устало. — И я его понимаю. Правда понимаю. Лили медленно покачала головой. — Тогда почему ты продолжаешь скрывать? Эйприл горько усмехнулась. — Потому что пока он не знает, у него есть шанс смотреть на меня так же, как раньше. Тишина снова заполнила комнату. Огонь тихо горел, часы на стене отмеряли секунды, а между ними висело нечто куда более тяжёлое, чем просто секрет. — И ты правда думаешь, — очень тихо сказала Лили, — что правда разрушит всё сильнее, чем ложь? Эйприл не ответила. Тишина после её молчания затянулась, но уже не была такой колкой, как раньше. Она словно устала быть острой и тяжёлой, осела где-то в углах комнаты вместе с тенями и копотью от камина. Эйприл первой отвела взгляд. Она резко провела ладонью по лицу, будто стирая с него остатки напряжения, и молча расстегнула застёжку мантии. Ткань соскользнула с плеч и тяжело упала на спинку стула. В этот же момент она едва слышно зашипела и невольно дёрнулась. Движение вышло слишком резким. Боль отозвалась сразу — тупой, жгучей волной. — Чёрт… — выдохнула она сквозь зубы. Лили настороженно подняла голову. Эйприл медленно повернулась боком к свету от камина и осторожно коснулась плеча, морщась. Ткань рубашки прилипла к коже, и когда она попыталась оттянуть её, лицо её на мгновение побледнело. Кожа на плече была неровной, покрасневшей, местами вздувшейся волдырями. След от удара о раскалённый металл выглядел свежим, болезненным, слишком ярким на фоне бледной кожи. Лили резко встала. — Мерлин, Эйприл… Та лишь устало усмехнулась, опуская руку. — Дверь, — коротко сказала она. — Горячая. Я не особо думала, когда в неё врезалась. Она аккуратно стянула рукав ниже, открывая повреждённую кожу. Волдыри поблёскивали в теплом свете камина, и от них всё ещё исходило ощущение тепла, будто ожог не до конца остыл. Лили подошла ближе уже без всякой резкости, только с сосредоточенной тревогой. — Это серьёзный ожог, — тихо произнесла она, наклоняясь, чтобы рассмотреть. — Ты должна была сразу показать его колдомедикам. — Я и так в подвале Мунго побывала, — сухо отозвалась Эйприл. — На сегодня впечатлений достаточно. Она осторожно подвигала плечом и снова поморщилась. Боль тянулась глубже, чем просто кожа — тупая, пульсирующая, неприятная. Разговор о признаниях, страхах и Мародёрах как будто сам собой отступил на второй план. Осталась только усталость. И реальная, ощутимая боль. Лили тихо вздохнула и мягче сказала: — Сядь. Эйприл не стала спорить. Она опустилась на край стула, чуть сгорбившись, словно только сейчас позволила себе почувствовать, насколько вымотана. Плечи опустились, напряжение в спине ослабло, и вся её решимость вдруг выглядела тоньше, хрупче. Лили аккуратно закатала рукав выше, стараясь не задеть волдыри. — Больно? — спросила она почти шёпотом. — Терпимо, — автоматически ответила Эйприл, но тут же тихо добавила: — Когда не двигаю. На мгновение они обе замолчали. Только треск огня и приглушённые звуки трактира снизу заполняли паузу. Эйприл смотрела на своё плечо с каким-то отстранённым выражением, будто ожог принадлежал не ей. — Забавно, — тихо сказала она спустя несколько секунд. — Я только сейчас поняла, что даже не заметила, как обожглась. В тот момент была только мысль открыть дверь. Лили осторожно коснулась края ожога, проверяя температуру кожи, и нахмурилась. — Ты всегда так, — негромко сказала она. — Сначала действуешь, потом вспоминаешь, что ты человек, а не заклинание. Эйприл чуть усмехнулась, устало, почти тепло. — Если бы я тогда остановилась подумать, мы бы сейчас этот разговор не вели. Лили ничего не ответила, лишь аккуратно потянулась за сумкой с зельями. В её движениях уже не было прежней жёсткости — только привычная, спокойная сосредоточенность колдомедика. Напряжение между ними заметно ослабло. Слова о тайнах, страхах и признаниях отступили, уступая место простому, почти бытовому моменту: подруга лечит подругу после тяжёлого дня. И в этой тишине, наполненной запахом зелий и тёплым светом камина, разговор незаметно перестал быть допросом — и стал тем, чем был когда-то. Спокойным. Почти домашним. Только с лёгкой, невыговоренной тревогой, всё ещё тлеющей где-то под поверхностью. Прошло ещё немного времени. Ветер за окном будто стал тише, а в комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, которую не хотелось нарушать ни словом, ни движением. Лили сидела неподвижно, уставившись в одну точку на ковре, словно пыталась там найти ответы, которых ей так отчаянно не хватало. Эйприл же, наоборот, не могла усидеть спокойно — её пальцы нервно перебирали край мантии, взгляд то и дело возвращался к подруге. И вдруг из глубины кармана её мантии раздался приглушённый, но настойчивый голос. — Эйприл! Эйприл, ты меня слышишь?! Голос звучал глухо, словно через стекло, но в нём отчётливо слышалась тревога, почти паника. Эйприл на секунду замерла, затем медленно выдохнула и, закатив глаза, усмехнулась — коротко, безрадостно. Она уже поняла, кто это. Конечно. Кто же ещё. Брат. Он узнал. Она осторожно достала из кармана маленькое зеркальце, поверхность которого слабо поблёскивала в тусклом свете. В отражении почти сразу проступили знакомые черты — взъерошенные волосы, напряжённый взгляд и явное беспокойство, которое он даже не пытался скрыть. — Наконец-то! — выдохнул Джеймс, наклоняясь ближе к зеркалу. — Эйприл, что происходит? Где вы? Что с Лили? В его голосе не было ни шутливости, ни привычной лёгкости. Только тревога. Сильная, искренняя, почти болезненная. Эйприл на мгновение опустила взгляд. Её губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки, заставив лицо принять спокойное выражение. Слишком спокойное. — Я с ней, — тихо ответила она, и в её голосе прозвучала усталая горечь, которую она даже не пыталась спрятать. — Всё в порядке. Мы скоро вернёмся домой. Джеймс нахмурился, будто хотел задать ещё сотню вопросов, но что-то в её тоне его остановило. — Она… в порядке? — всё же спросил он, уже тише. Эйприл мельком посмотрела на Лили. Та сидела, сжав пальцы в складках своей мантии, плечи чуть опущены, взгляд потускневший. Её обычно живые зелёные глаза казались сейчас стеклянными, будто в них потух привычный свет. И это зрелище болезненно сжало что-то в груди Эйприл. — Я же сказала, — произнесла она медленно. — Она со мной. Короткая пауза. — Мы скоро будем дома, Джеймс. Она не дала ему времени ответить. Не дала задать лишние вопросы. Не дала услышать то, что пряталось между строк. Зеркало погасло, как только она опустила его и аккуратно убрала обратно в карман мантии. Ткань тихо зашуршала под её пальцами, и этот звук показался слишком громким в тишине комнаты. Несколько секунд Эйприл просто сидела, не двигаясь. А потом медленно повернула голову к Лили. Её улыбка исчезла окончательно. В глазах осталась только усталость и какая-то тихая, горькая обречённость. Она долго смотрела на подругу — так, словно пыталась сказать что-то важное, но слова упрямо застревали в горле. Взгляд её смягчился, но в глубине всё равно теплилась печаль. — Вот, — наконец тихо сказала она, почти шёпотом. — Именно это я и имела в виду. Она опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок, и слабо усмехнулась — без радости, без веселья, только с тенью горечи. — Когда говорила, что Джеймсу на тебя не всё равно. Её голос стал мягче, теплее, но от этого звучал ещё печальнее. — Он даже не спросил, что со мной. Ни где я, ни как я. Сразу — ты. Эйприл подняла глаза и посмотрела на Лили с какой-то странной нежностью, в которой смешались усталость, понимание и лёгкая боль. — Он переживает за тебя, Лили. Слышала, каким у него был голос? В комнате снова воцарилась тишина. Только лёгкий скрип половиц и далёкий шум ветра за окном напоминали, что мир всё ещё движется. Эйприл глубоко вдохнула, медленно выдохнула и чуть наклонилась вперёд, словно пытаясь стать ближе, не нарушая хрупкое состояние подруги. — И сколько бы он ни делал вид… — тихо добавила она, почти шёпотом, — ты для него никогда не была «просто однокурсницей». Её взгляд задержался на лице Лили — внимательно, бережно, будто она боялась увидеть там ещё больше боли, чем уже было. И от этого её собственное сердце сжалось сильнее. Лили долго молчала, прежде чем заговорить. Тишина между ними уже не казалась напряжённой — скорее усталой, вязкой, наполненной тем, что было сказано и тем, что ещё только зрело в мыслях. Она сидела чуть ближе к Эйприл, аккуратно сжав ладони на коленях, и наблюдала за тем, как подруга машинально водит пальцами по краю рукава, словно пытаясь отвлечься от ноющей боли в плече. Взгляд Лили смягчился; в нём не было ни жалости, ни осуждения — только спокойная, упрямая уверенность. — Он всё ещё дорожит тобой, — тихо сказала она, не повышая голоса, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие, которое только-только установилось между ними. Эйприл усмехнулась, но в этой усмешке не было ни привычной колкости, ни настоящего веселья. Лишь усталость, тяжёлая и горькая, словно осевшая где-то глубоко внутри. Она отвела взгляд в сторону, туда, где за окном медленно сгущались сумерки, и на мгновение её лицо стало почти бесстрастным, будто она надела невидимую маску. — Нет, — отрезала она, но без резкости, скорее устало, чем упрямо. — Ты просто хочешь в это верить. Она осторожно шевельнула плечом и тут же поморщилась, стиснув зубы. Кожа под тканью всё ещё горела тупой, пульсирующей болью, и даже малейшее движение отзывалось неприятным покалыванием. Эйприл чуть сгорбилась, словно пытаясь инстинктивно защитить раненое место, и медленно выдохнула сквозь нос, стараясь, чтобы дыхание было ровным. Лили наклонилась вперёд, её зелёные глаза внимательно изучали лицо подруги, улавливая каждую едва заметную эмоцию — напряжение в уголках губ, тусклый блеск в глазах, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о брате. — Джеймс беспокоился, — мягко напомнила она. — Ты же сама слышала его голос. Эйприл коротко качнула головой, и несколько тёмных прядей упали ей на лицо. Она не стала их убирать, словно это давало ей дополнительную возможность спрятаться от чужого взгляда. — Он спрашивал о тебе, — тихо произнесла она, и в её голосе зазвучала едва уловимая горечь. — Всегда сначала о тебе. Как будто я… — она замолчала, подбирая слова, — как будто я уже давно вне его мира. В комнате повисла тяжёлая пауза. Даже воздух казался плотнее, насыщеннее, будто впитывал каждую эмоцию, каждую недосказанность. Лили медленно выдохнула, стараясь не давить, не спорить резко — она понимала, что сейчас любое слишком уверенное слово может только оттолкнуть. Эйприл опустила взгляд на свои руки. Пальцы были чуть напряжены, ногти впивались в ткань мантии, которую она до сих пор держала, словно не решаясь окончательно отпустить. Её плечи казались чуть уже, чем обычно, а осанка — более закрытой, почти защитной. — Раньше всё было иначе, — продолжила она уже тише, почти шёпотом, будто признавалась самой себе. — Он таскал меня за собой, спорил со мной, злился, смеялся… мы были семьёй. Настоящей. А теперь… — она замялась, и на секунду её голос дрогнул, — теперь мы словно разговариваем через стекло. Видим друг друга, но не слышим по-настоящему. Лили почувствовала, как внутри неприятно сжалось сердце. Она медленно протянула руку, но остановилась в нескольких сантиметрах от локтя Эйприл, не касаясь, оставляя ей пространство. — Люди меняются, — осторожно сказала она. — Обстоятельства меняют их ещё сильнее. Эйприл тихо усмехнулась, на этот раз почти беззвучно, и в этой усмешке было больше печали, чем иронии. — Мы не просто изменились, Лили, — она покачала головой, глядя куда-то мимо, в пустоту. — Мы отдаляемся. Шаг за шагом. Сначала из-за школы, потом из-за слухов, потом из-за того, кем, как им кажется, я стала… А теперь между нами столько всего, что я даже не уверена, помним ли мы, какими были друг для друга раньше. Она наконец подняла глаза, и в них читалась не злость, не обида — лишь усталое принятие, холодное и тихое. — Родственные узы не рвутся сразу, — добавила она, почти задумчиво. — Они истончаются. Медленно. Незаметно. Пока однажды ты не понимаешь, что держишься уже не за связь… а за воспоминание о ней. Эйприл молчала некоторое время, пытаясь перевести сбившееся дыхание. Не стоило это говорить, но слова вырвались сами собой и что еще хуже они были правдивыми. Та связь, которой они с Джеймсом так дорожили начала истончаться и через пару лет может исчезнуть совсем. — Идём домой, — наконец сказала Эйприл. — Джеймс начнет рвать и метать если не появимся через десять минут. Они трансгрессировали и в мгновение ока оказались возле ворот поместья Поттеров. Эйприл шла позади Лили, чувствуя как садняет плечо, но на эту боль она старалась не обращать внимания, заменив ее душевной. Дверь закрылась за ними с глухим, почти усталым щелчком, и тишина дома обрушилась на плечи Эйприл неожиданно тяжёлым, вязким спокойствием, совсем не похожим на тот тревожный шум, который преследовал их весь вечер. В прихожей пахло воском, тёплым деревом и чем-то сладковатым — вероятно, остатками недавнего ужина, — и этот запах казался почти чужим после гари, каменной пыли и резкого металлического жара, всё ещё липнувшего к её коже и одежде. Они едва успели переступить порог, как из глубины дома послышались быстрые шаги, и в следующую секунду в коридоре появился Джеймс. Он выглядел так, будто уже давно не находил себе места: волосы растрёпаны, рука с палочкой опущена, но всё ещё напряжена, плечи чуть поданы вперёд, а взгляд лихорадочно цеплялся за каждую деталь. — Лили! В его голосе не было ни раздражения, ни упрёка — только напряжённое, почти болезненное беспокойство. Он сразу подошёл к ней, останавливаясь слишком близко, и принялся осматривать её так внимательно, словно боялся пропустить даже малейшую царапину: взгляд скользнул по лицу, задержался на руках, на складках мантии, на усталой осанке. — Ты в порядке? Ты не пострадала? Что случилось? Я получил сообщение, потом связь оборвалась, и… Он запнулся, заметив, как бледна она и как медленно двигается, и его лицо на мгновение потемнело от тревоги. Джеймс осторожно коснулся её плеча, почти невесомо, словно проверяя, не причинит ли боль, и наклонился чуть ниже, пытаясь поймать её взгляд. Лили, уставшая и напряжённая, всё же нашла в себе силы слабо улыбнуться, тихо заверяя, что с ней всё в порядке, что она просто устала и что ничего непоправимого не произошло. Джеймс слушал её, нахмурившись, явно не до конца веря словам, и всё продолжал задавать короткие, быстрые вопросы, в которых сквозило искреннее волнение. Эйприл стояла чуть позади, почти в тени дверного проёма, и наблюдала за этой сценой с тем странным, холодным отстранением, которое приходит не сразу, а медленно, когда эмоции уже выгорели и осталась лишь тихая усталость. Она видела, как смягчается голос брата, как меняется выражение его лица, когда он смотрит на Лили, как его внимание полностью сосредоточено на ней — и как естественно, почти незаметно для него самого, он оставляет без внимания всё остальное. В том числе и её. Ни одного взгляда. Ни одного вопроса. Ни даже короткого: «Ты как?» Эйприл медленно вдохнула, и воздух неприятно обжёг лёгкие, отдаваясь тупой болью в плече. Она осторожно стянула мантию, и ткань задела обожжённое место, заставив её едва заметно поморщиться: кожа под рукавом пульсировала, горела, и каждый неловкий жест отзывался резким покалыванием, словно под кожей всё ещё тлел жар того проклятого металла. На внутренней стороне плеча ткань слегка прилипла к повреждённой коже, и когда она оторвала её, по телу прокатилась глухая, тянущая боль, от которой на секунду потемнело в глазах. Она не сказала ни слова. Просто обошла их — спокойно, бесшумно, будто была не частью этого дома, а лишь случайной тенью, прошедшей через коридор. Джеймс был слишком занят Лили, чтобы заметить, как его сестра, бледная, уставшая и едва сдерживающаяся от каждого резкого движения, медленно свернула в сторону гостиной. В комнате царил мягкий полумрак, освещённый тёплым светом лампы и ленивым, янтарным мерцанием камина. Угли тихо потрескивали, разбрасывая по стенам живые отблески, и от этого всё вокруг казалось спокойным, почти нереально мирным — будто мир за пределами дома не рушился, не горел и не требовал постоянной борьбы. Эйприл остановилась на пороге, и её шаг невольно замедлился. В центре комнаты стоял небольшой манеж, аккуратно поставленный рядом с креслом, и внутри него, сосредоточенно сжав в руках деревянную игрушку, сидела её дочь. Девочка тихо бормотала что-то себе под нос, время от времени постукивая игрушкой о бортик, полностью поглощённая своим занятием и не замечающая ни скрипа пола, ни чужого присутствия. На мгновение у Эйприл перехватило дыхание. Весь вечер, вся тяжесть разговоров, воспоминаний и боли вдруг отступили куда-то на второй план, растворяясь в этом простом, почти хрупком зрелище. Здесь не было ни обвинений, ни прошлого, ни чёрной магии, ни необходимости что-то объяснять или защищаться — только тёплый свет, тихий треск углей и маленькая фигурка, существующая в своём спокойном, безопасном мире. Она подошла ближе, медленно, осторожно, будто боялась нарушить этот покой одним лишним движением. Пол тихо скрипнул, и девочка подняла голову, сначала удивлённо, затем — узнающе, её лицо озарилось мягкой, радостной реакцией, и игрушка тут же выскользнула из маленьких пальцев. — М-ма… Этот неуверенный, тёплый звук ударил сильнее любого заклинания. Эйприл опустилась на колени рядом с манежем, не обращая внимания на боль в плече, на усталость, на тяжесть в теле. Она протянула руку и осторожно коснулась маленькой ладошки, чувствуя, какая она тёплая, мягкая, доверчивая, и в груди что-то болезненно сжалось. Девочка сразу оживилась, вцепившись в её пальцы обеими руками, потянулась вперёд и тихо засмеялась, и этот звук, чистый и беззаботный, наполнил комнату тем живым теплом, которого так не хватало весь вечер. Эйприл наклонилась ближе, прислоняясь лбом к бортику манежа, и на секунду закрыла глаза, позволяя себе просто быть рядом, просто дышать, просто чувствовать эту крошечную ладонь в своей руке. За стеной всё ещё слышался голос Джеймса — тревожный, сосредоточенный на Лили, — но здесь, в гостиной, это звучало глухо и отдалённо, словно из другого мира. Поздний вечер медленно опускался на дом, заполняя комнаты мягкой, усталой тишиной, в которой каждый звук становился особенно отчётливым: приглушённый треск углей в камине, едва слышное тиканье часов на стене, шорох ткани, когда Эйприл осторожно поправляла мантию, стараясь не задеть обожжённое плечо. Боль к этому часу стала тупой, тянущей, будто въевшейся под кожу, и каждое движение отзывалось неприятным покалыванием, но она уже почти не обращала на это внимания — усталость была сильнее. Она задержалась в гостиной чуть дольше, чем собиралась, словно не спешила возвращаться в реальность, где снова нужно будет говорить, объяснять, держать лицо. Девочка, уютно устроившись у неё на руках, тихо сопела, прижавшись щекой к её груди, и её дыхание было ровным, спокойным, таким доверчивым, что Эйприл невольно замедлила шаги, чтобы не потревожить её сон. В доме стало заметно тише: разговоры стихли, шаги в коридоре больше не звучали так тревожно, а свет в некоторых комнатах уже погас. Где-то в глубине сознания она отметила, что к этому времени Сириус должен был вернуться с задания Ордена, и эта мысль, вместо ожидаемого облегчения, вызвала лишь тяжёлый, усталый вздох. Возвращение домой означало новые вопросы, новые взгляды, новые попытки скрыть то, что скрывать становилось всё сложнее. Эйприл медленно поднялась с кресла, прижимая дочь к себе чуть крепче, и направилась к выходу. В коридоре она встретила Лили, всё ещё бледную, но уже спокойнее, чем раньше. Подруга стояла, облокотившись плечом о стену, и в её взгляде всё ещё читалась тревога, смешанная с мягкой, почти материнской заботой. — Ты точно поедешь сейчас? — тихо спросила Лили, глядя сначала на Эйприл, затем на ребёнка. Эйприл слабо усмехнулась, устало, без прежней резкости, и кивнула. — Сириус уже должен был вернуться. Лучше, если я буду дома, когда он придёт. Она чуть поудобнее перехватила девочку, аккуратно поправила сбившуюся прядь волос у её виска и на мгновение задержалась, глядя на Лили дольше, чем обычно, словно хотела сказать что-то ещё, но не находила слов. В конце концов она лишь тихо добавила: — Спасибо, что была рядом. Лили шагнула ближе и осторожно коснулась её предплечья, очень аккуратно, будто боялась задеть раны, и мягко сжала пальцы, прощаясь. В этом жесте было больше понимания, чем в любых словах, и от этого в груди у Эйприл неприятно потеплело. Она уже развернулась к двери, когда позади раздался голос: — Эйприл. Она замерла. Голос Джеймса звучал спокойно, но в нём ощущалось то напряжение, которое он старательно прятал весь вечер. Эйприл медленно повернула голову, и он стоял в нескольких шагах от неё, сцепив руки, как делал всегда, когда нервничал и пытался выглядеть собранным. Он на мгновение посмотрел на спящую девочку у неё на руках, затем поднял взгляд выше, встречаясь с её глазами. — Мы можем поговорить? Вопрос прозвучал почти осторожно — непривычно осторожно для него. Эйприл молчала всего секунду, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается, словно предчувствуя, к чему может привести этот разговор. Затем она коротко кивнула. — Можем. Она повернулась к Лили, медленно передавая ей дочь. Девочка недовольно пошевелилась, тихо всхлипнула во сне, но не проснулась, лишь крепче уткнулась в чужое плечо. Эйприл на секунду задержала руку на её спине, словно неохотно отпуская, и только после этого отступила. — Я быстро, — негромко сказала она. Джеймс уже развернулся и пошёл вперёд по коридору, не оборачиваясь, но шаги его были медленнее обычного, будто он давал ей время передумать. Эйприл пошла следом, ощущая, как с каждым шагом внутри нарастает странное, глухое напряжение. Он остановился у двери в конце коридора. Дверь в комнату, в которую она не заходила уже очень давно. На мгновение Джеймс замешкался, положив ладонь на ручку, затем всё же открыл её и молча шагнул внутрь. Эйприл вошла следом — и сразу же почувствовала, как воспоминания накрывают её почти физически. Комната изменилась. Когда-то здесь стояли две кровати, слишком близко друг к другу, у окна всегда лежали разбросанные книги, а на полу — какие-то записи, пергаменты, перья, оставленные в спешке. Здесь они шептались по ночам, смеялись, спорили, делились секретами, которые казались тогда невероятно важными. Теперь же всё выглядело иначе. У стены стояла аккуратная детская кроватка, застеленная светлым пледом. На полу лежали игрушки, сложенные в корзину, у окна — небольшой столик с детскими книгами, а на стене висели рисунки, выполненные неуверенной детской рукой. В воздухе пахло молоком, порошком и чем-то тёплым, домашним — совсем не так, как раньше. Комната, в которой когда-то жили они, теперь принадлежала Гарри. Эйприл медленно прошла внутрь, оглядываясь, и остановилась ближе к окну, машинально скрестив руки на груди, после чего тут же поморщилась, задев больное плечо. Она не стала поправлять мантию, лишь глубже вдохнула, пытаясь скрыть реакцию. Джеймс закрыл дверь, и тихий щелчок замка прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Он не сразу заговорил. Сначала просто прошёлся по комнате, остановился у кроватки, машинально коснулся её края, затем провёл рукой по затылку — жест, который она знала слишком хорошо. Так он делал, когда не знал, с чего начать. Наконец он повернулся к ней. — Ты ранена, — сказал он негромко, но уверенно, глядя на её плечо. Эйприл усмехнулась уголком губ, устало и почти безразлично. — Ничего серьёзного. — Эйприл. Он произнёс её имя так, как произносил его в детстве — без насмешки, без раздражения, только с упрямой настойчивостью. И от этого внутри что-то болезненно дрогнуло. Она отвела взгляд, скользнув им по комнате, по игрушкам, по окну, по всему, лишь бы не смотреть на него напрямую. — Ты хотел поговорить, — тихо напомнила она. — Говори. Слова Джеймса будто ударили куда-то глубже, чем он сам, наверное, рассчитывал. Эйприл стояла неподвижно ещё несколько секунд, глядя в сторону, словно пыталась удержать что-то внутри — привычно, упрямо, как делала всегда. Плечи у неё были напряжены, спина выпрямлена, подбородок чуть приподнят, и со стороны можно было бы подумать, что она просто отмахнётся, съязвит, переведёт всё в шутку. Но вместо этого её губы дрогнули. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Она резко вдохнула, будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым, и отвела лицо, но слёзы всё равно выступили быстрее, чем она успела их остановить. Одна скатилась по щеке, за ней вторая — тихо, без всхлипов, без истерики, просто как будто внутри что-то наконец дало трещину. Джеймс замер. Он явно ожидал чего угодно — спора, холодности, колкости. Но не этого. Эйприл сжала пальцами рукав мантии, как будто это могло её собрать обратно, и тихо, срывающимся голосом произнесла: — Я… устала, Джеймс. Слова прозвучали почти шёпотом. Она судорожно вытерла щёку тыльной стороной ладони, но слёзы только сильнее потекли, и в этот раз она даже не попыталась их спрятать. Плечи её слегка дрожали, дыхание сбивалось, а голос становился всё менее ровным с каждым словом. — Я правда устала, — повторила она, уже тише. — От всего. Она покачала головой, глядя куда-то мимо него, будто перед глазами всплывало совсем другое время. — От войны. От постоянного страха. От того, что каждый день кто-то может не вернуться. От того, что нужно быть сильной, собранной, взрослой… всегда. Её голос дрогнул, и она на секунду зажмурилась. — Я соскучилась, — выдохнула она сквозь слёзы. — По детству. Джеймс медленно выпрямился, но не перебил. — По Хогвартсу, — продолжила она, уже почти шепча, и на губах её появилась слабая, болезненная улыбка. — По этим дурацким коридорам, по урокам, по вечным отработкам… по тому, как всё казалось таким важным и таким… безопасным. Она тихо рассмеялась сквозь слёзы, и этот смех прозвучал совсем не весело. — Помнишь, как мы переживали из-за экзаменов? — она покачала головой. — Из-за баллов, из-за факультетов, из-за того, кто с кем поссорился… Боже, какие же это были глупые проблемы. Она всхлипнула, прикрывая рот рукой, словно испугавшись собственного звука. — Мы слишком рано повзрослели, Джеймс. Теперь она смотрела прямо на него, и в её глазах было столько накопившейся усталости, что он невольно напрягся. — Нас просто… выдернули из нормальной жизни. И всё. В один момент. — её голос становился всё более надломленным. — Вчера ты ещё школьник, который смеётся с друзьями, а сегодня ты уже должен спасать людей, принимать решения, рисковать жизнью, делать вид, что тебе не страшно. Она провела ладонью по лицу, но слёзы продолжали скатываться, оставляя влажные дорожки. — Я не помню, когда в последний раз просто жила, — тихо призналась она. — Не выживала. Не притворялась. Не держалась. А просто… жила. В комнате повисла тяжёлая тишина. — И знаешь, что самое страшное? — продолжила она, глядя в пол. — Я даже не могу позволить себе сломаться. Потому что если я сломаюсь, всё рухнет. Аврора. Сириус. Орден. Вы. Все. Она сжала руки, и на секунду в её голосе мелькнула горечь. — Я постоянно должна быть сильной. Всегда. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда… — она запнулась, глубоко вдохнув, — даже когда мне хочется просто вернуться в те дни, когда единственной моей проблемой было то, что ты съел мой десерт в Большом зале. На губах её мелькнула слабая улыбка сквозь слёзы. — Я скучаю по тому времени, когда мы были просто братом и сестрой, которые спорили из-за ерунды, — прошептала она. — Когда ты тащил меня на квиддич, когда мы прятались от Макгонагалл, когда мир не казался таким… опасным. Она подняла на него покрасневшие глаза. — А сейчас всё ощущается так, будто мы всё время на грани. Будто нельзя расслабиться ни на секунду. Будто если ты на миг опустишь руки — кто-то обязательно пострадает. Её голос сорвался окончательно. — Я устала притворяться, что мне не больно. Устала делать вид, что всё под контролем. Устала быть той, на кого все могут положиться, когда сама я уже едва держусь. Она тихо всхлипнула, и слова полились быстрее, будто копились слишком долго. — И да, я отдалилась, — признала она глухо. — Потому что мне страшно. Страшно, что если я начну рассказывать, если я позволю себе быть слабой… вы посмотрите на меня иначе. Осудите. Или разочаруетесь. Или просто… отвернётесь, как тогда. Последние слова прозвучали почти неслышно. Эйприл опустила голову, плечи её дрожали, а голос стал совсем тихим, надломленным: — Я не сильная, Джеймс. Я просто… привыкла делать вид, что со мной всё в порядке. И, кажется, я так долго это делала, что сама почти в это поверила. Эйприл подняла глаза на Джеймса сквозь поток слёз, её взгляд дрожал, плечи всё ещё слегка дрожали, а голос вышел надломленным, едва слышным: — Может быть… может быть, я начала отдаляться ещё и потому, что понимаю… что ты тоже рискуешь каждый день, — сказала она, и слова едва находили путь наружу. — Каждый раз, когда ты уходишь на задание, я боюсь… боюсь, что ты не вернёшься. И что мне придётся… придётся устраивать похороны. Как… как папе и маме. Она едва сдержала всхлип, закрыв лицо руками на мгновение, чтобы не дать слёзам разлиться ещё сильнее. Когда она снова посмотрела на него, глаза её блестели от слёз, а голос дрожал: — И тогда… тогда я останусь совсем одна. Совсем. И никто не сможет это исправить. Слова прозвучали не как жалоба — скорее как горькая признание, открывающая то, что она обычно прячет глубоко в себе, за стенами силы и холодного равнодушия. — Я просто… боюсь, Джеймс. Боюсь потерять всех, кого люблю, — выдохнула она, и в её голосе сквозила вся та уязвимость, которую она так долго пыталась спрятать. — И я… я не знаю, как перестать бояться. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была наполнена тяжёлым, почти осязаемым пониманием. Джеймс сделал шаг ближе, медленно, чтобы не напугать, и протянул руку. Эйприл чуть опустила плечи, позволяя ему коснуться её руки, и впервые за долгое время почувствовала, что ей не нужно притворяться, что она сильнее, чем есть на самом деле. Джеймс не сказал ни слова. Он просто подошёл ближе, осторожно, не делая резких движений, словно боясь нарушить ту хрупкую стену, которую Эйприл только что приоткрыла. Его руки опустились на её плечи, а затем мягко обвили её, притягивая к себе. Эйприл сначала замерла, слегка дернувшись, но почувствовав тепло его тела, расслабилась, будто впервые за долгое время позволила себе быть защищённой. — Эй… всё будет хорошо, — тихо пробормотал он, прижимая её сильнее, так что она могла почувствовать ритм его сердца. — Ты не одна. Я рядом. Всё будет в порядке. Её щеки всё ещё были мокрыми от слёз, плечи дрожали, но в этом тихом, крепком объятии была сила, которую она давно искала. Он гладил её по спине мягкими, успокаивающими движениями, словно шепча без слов: «Ты справишься. Мы справимся». Эйприл глубоко вдохнула, пряча лицо у него на плече, и на мгновение всё вокруг исчезло — страх, боль, усталость — осталась только тёплая уверенность в том, что сейчас ей не нужно притворяться, не нужно скрывать чувства, не нужно быть сильной. Джеймс просто держал её, и этого было достаточно, чтобы сердце хоть на секунду перестало болеть. Джеймс держал Эйприл в своих объятиях почти минуту, а потом постепенно начал ослаблять хватку, аккуратно отпуская плечи и давая ей пространство дышать, не отводя рук полностью, просто чтобы она знала — он всё ещё рядом. Он смотрел на неё снизу вверх, сквозь мягкий свет лампы, и на лице у него играла лёгкая, почти детская улыбка. — Помнишь, как я пытался перепрыгнуть через канализацию в Хогсмиде и чуть не утонул в грязи? — начал он, слегка улыбаясь, но с видимой долей неловкости. — А потом я сказал тебе, что это было частью моего тренировочного плана, чтобы стать лучшим квиддичистом? Эйприл тихо усмехнулась сквозь слёзы, уголки губ дрожали, но смех был искренним, тёплым. — Или как я однажды подсыпал твоему котлу полкило перца, чтобы посмотреть, сможешь ли ты сварить зелье с закрытыми глазами? — продолжал он, слегка покачивая головой, будто не веря, что это было так давно. — Ты же кричала на весь общий зал! Он слегка рассмеялся, тихо, почти шёпотом, а Эйприл, чуть расслабившись, прислонилась лбом к его груди, позволяя его голосу унести хоть часть тревоги и усталости. — Глупости, да? — сказал он с лёгкой улыбкой, словно пытаясь вытащить её из тяжёлых мыслей. — А ведь мы тогда смеялись до упаду. Каждое дурацкое приключение, каждая шалость… и не думали, что когда-то придётся держать друг друга в огне и хаосе. Её плечи дрожали ещё чуть-чуть, но теперь уже не от страха, а от облегчения. Джеймс продолжал шептать и улыбаться, медленно возвращая к ней тепло того, что когда-то было — того самого, детского, лёгкого и искреннего времени, которое казалось потерянным навсегда. Пока смех Эйприл и Джеймса разносился по комнате, дверь приоткрылась, и в проёме появились Сириус и Лили. Они остановились на пороге, не желая сразу вмешиваться, и просто смотрели. Сириус скрестил руки на груди, его взгляд мягко блестел от удивления и едва сдерживаемого смеха. Он обычно видел брата и сестру серьёзными, напряжёнными, с их привычными масками взрослости и усталости, а здесь они были совсем другими — смеющимися, беззаботными, буквально как два ребёнка, забывшие обо всём вокруг. Лили, стоя рядом, не могла сдержать лёгкой улыбки. Она слегка покачала головой, глаза её блестели, а на губах играла едва заметная, теплая улыбка, будто она наблюдала за маленьким чудом — за тем, что смогло вернуться, хотя бы на несколько минут. — Посмотри на них, — тихо сказала Лили Сириусу, слегка толкнув его локтем. — Они ещё помнят, что значит быть детьми. Сириус чуть улыбнулся в ответ, но ничего не сказал, просто продолжал смотреть, наблюдая, как перья разлетаются по комнате, как смех Эйприл и Джеймса заполняет пространство, и как на мгновение все тревоги, страхи и тайны словно растворяются в воздухе. Они стояли молча, просто наблюдая за этим хаосом радости, зная, что такие моменты — редкие и ценные. И пусть на минуту, на час, на мгновение — это был их дом, где можно быть просто собой. Эйприл и Джеймс, смеясь и задыхаясь, наконец рухнули на пол, абсолютно вымотанные от шуточной подушечной битвы. Джеймс, не рассчитал угол падения, и оказался сверху, прямо на Эйприл. Она с силой всхлипнула от неожиданности, глаза чуть прищурила, а руки тут же попытались его спихнуть. — Ты слишком тяжёлый! — задыхаясь, выкрикнула она, спихивая брата с себя. — Я не выдержу твою силу! Джеймс рассмеялся, чуть приподнявшись на локтях, и они оба перекатились на спину, тяжело дыша, смеясь, перья ещё медленно кружились вокруг. И только тогда они заметили на пороге Сириуса и Лили. Эйприл замерла, слегка покраснев, а Джеймс, всё ещё тяжело дыша, улыбнулся сквозь смех: — О… привет, — пробормотал он, пытаясь подняться, но остался сидеть на полу, чуть наклонившись к Эйприл. Сириус стоял, скрестив руки, с улыбкой, полузлорадно наблюдая за сценой, будто всё это было очень характерно для их семьи. Лили же едва сдерживала смех, руки слегка приподняла, словно готовясь вмешаться, если что-то выйдет из-под контроля. В комнате воцарилась лёгкая пауза: смех смолк, дыхание ещё сбивалось, перья медленно оседали на ковре и мебели, а все четверо просто смотрели друг на друга, понимая, что этот маленький хаос, этот момент, — был совсем особенным. Эйприл перевела дыхание, всё ещё сидя на полу, и медленно улыбнулась, глядя на Лили и Сириуса. Её волосы немного растрепались, щеки ещё были красными от смеха и волнения, а перья цеплялись за мантию. — Ну что, — тихо сказала она, чуть усмехнувшись, — вы пришли посмотреть, как мы с Джеймсом продолжаем дурачиться, да? Джеймс подхватил подушку, словно снова готовясь к атаке, но Эйприл лишь покачала головой и рассмеялась. Сириус не удержался: улыбка на его лице стала шире, и он чуть наклонился вперёд, скрестив руки на груди. — Вы оба… сумасшедшие, — пробормотал он, но в его голосе сквозила радость. — И это прекрасно. Лили шагнула вперёд, приподняв бровь и слегка покачав головой: — Я всё понимаю, — сказала она, — но, может, хватит уже? Перья везде. Эйприл вздохнула и с улыбкой оглянулась вокруг: перья лежали на ковре, стульях, на мебели. Её сердце слегка успокоилось — смех и лёгкость, хоть и временные, всё ещё оставались здесь, в этом доме. — Ладно, — признала она, — но только потому, что вы наблюдаете. В следующий раз я возьму реванш. Джеймс рассмеялся, качая головой, а Сириус и Лили обменялись взглядами, словно молча соглашаясь, что этот момент — маленький островок счастья среди всей той суматохи, которая окутывала их жизнь. И на мгновение комната снова наполнилась теплом: смехом, легким хаосом перьев и спокойной, домашней тишиной, когда все четверо просто сидели вместе, наслаждаясь редкой минутой без страхов, заданий и тайных миссий.