Больно не будет

Наверно, это и есть любовь —

Когда дороги ведут к тебе.

Не остановится стрелок бег,

И не вернётся обратно.

Наверно, это и есть любовь —

Когда бессонницы в тишине.

Всё переломится вдруг во мне —

Сейчас, и так внезапно.

Больно не будет, с неба — вода.

Мы счастливые люди

под дождём без зонта.

Нас не отпустит —

я с тобой навсегда.

Навсегда...

Окна откроем, выше взлетай.

Дальше нас двое —

мы шагнём через край.

Только с тобою,

с тобой — так и знай.

Навсегда...

ALEKSEEV — «Навсегда»

31 октября, 1981

Эйприл лениво приоткрыла глаза, улыбнувшись. Она не знала сколько сейчас было времени, но чувствовала, что проспала гораздо дольше чем планировала. Всему виной был вчерашний вечер. Что могло быть лучше? Впервые за последние несколько недель она увидела мужа, помирилась с братом. Конечно были за вечер и не приятные моменты, например, то же обещание на крови, но в целом вечер прошел неплохо. К тому же Сириус обещал заглянуть через пару дней, планируя вернуться домой на собственный день рождения. Это день наступит только через три дня, а Эйприл уже ждала этого дня. Вчерашней пяти часовой встречи ей показалось мало в сравнении с двумя неделями, что дома не было Сириуса. Конечно, она понимала, что тот был вынужден прятаться ведь пару недель назад стал хранителем тайны, но ничего не могла поделать со своей скукой. Она скучала и не знала с чем это было связано: с тем что она была беременна или просто была привязана к мужу? Были возможны оба эти варианта. Еще раз потянувшись, Эйприл встала с кровати, машинально заправив еще щелчком пальцев. Что ж, если стоило за что-то любить черную магию то хотя бы за то, что она давала безграничные возможности. Одно из них возможность пользоваться безпалочковой магией. Накинув на плечи халат, она взглянула на себя в зеркало. Растрепанные волосы небрежными кудрями струились по ткани халата, лицо слегка бледное, но в целом она выглядела отлично. Пока можно было даже не расчёсываться. Спуститься, позавтракать и выпить чашку или две кофе, передать Ремусу привет от Джеймса и Лили, сходить наверх и посмотреть не проснулась ли Аврора, ну а потом уже прибрать беспорядок на голове. Пустяки. Улыбнувшись каким-то своим мыслям, Эйприл вышла из комнаты и пошла вниз, мысленно считая ступеньки. — Доброе утро, — с улыбкой влетело она на кухню и потрепала Римуса по голове. Он был слегла уставшим. Видимо сказалось то, что он вчера остался наедине с через чур подвижной крестницей. — Как прошел вчерашний вечер? Когда я вернулась вы уже спали. Римус зевнул, поспешно прикрыв рот рукой. — Тебе честно или можно соврать? — спросил он, улыбнувшись. Эйприл пожала плечами. — Дом в принципе цел, а значит я не вижу причин, чтобы ты мне врал, — отозвалась она и прошла к столу. Чтобы заварить себе кофе и наложить завтрак, заботливо приготовленный Римусом, потребовалось не больше пяти минут, после чего она с удовольствием села за стол, тут же принявшись за кофе. — Ну на самом деле все действительно не так плохо, — отозвался Римус, расправляясь с собственным завтраком, который состоял из пары жареных яиц, тостов с джемов трёх разных вкусов и тыквенного сока. Кофе с утра он не пил. — Как только ты ушла маленькая леди, словно почувствовав, что где-то поблизости бродит ее отец устроила истерику. Требовала вернуть тебя. Конечно я с трудом понял, что она пыталась мне сказать. Хоть она и развивается быстрее многих маглов толком говорить все равно не научилась, — с улыбкой отозвался он. — Потом мне удалось ее успокоить. Мы сходили погуляли в саду. Она обкидала меня листьями, извалялась в траве, а потом убегала от меня, носясь по участку. Потом мы вернулись домой я ее покормил. Поиграл в игрушки. Потом мы снова сходили погуляли, вернулись домой, я рассказал ей сказку и потом сам отправился спать. А у тебя как прошел вечер? Эйприл задумчиво уставилась на друга. Ей было что ему рассказать. А еще было и то что следовало скрыть. И нужно как-то рассказать все, не проговорившись о некоторых деталях. Например, о том, что Лили и Джеймс живут в Годриковой впадине. Сама она из дома не выходит и ей эту тайну были сохранить легко, а вот Римусу не приходится сидеть в четырёх стенах скрытых заклятьем Фиделиус. Его в любой момент могли поймать Пожиратели смерти. — Ну, я помирилась с Джеймсом, — пожав плечами сказала Эйприл. — Он мается дома. Все собирается выйти на улицу под мантией невидимкой. Я с трудом уговорила его этого не делать. Весь вечер мы проговорили. Я поиграла с Гарри. Потом мы с Джеймсом потанцевали Много смеялись и разговаривали. Я подумывала уже остаться ночевать, но Сириус предложил прогуляться. Он сказал что придет домой в свой день рождения и возможно мы все уедем в другую страну. Хоть моим хранителем и является Джеймс оставаться здесь небезопасно. Ну а потом мы разошлись. Ему зачем-то понадобилось навестить Питера. Кажется он жалел, что мы не смогли отпраздновать Хэллоуин старой компанией. Он передавал тебе привет. Вроде бы все основное Эйприл рассказала и ей даже удалось сохранить все свои секреты. Ситуация складывалась как нельзя лучше. Эйприл как раз доливала себе вторую чашку кофе, когда в дверь настойчиво постучали. Она вопросительно посмотрела на Римуса. Те, кто знал об их доме, обычно не стучали — либо входили через камин, либо просто появлялись без предупреждения. Стук означал кого-то чужого. Или официального. — Я открою, — Римус уже поднялся, на ходу вытирая руки о салфетку. — Сиди. Эйприл послушно осталась за столом, но напряглась всем телом, прислушиваясь. Аврора наверху ещё спала — хорошо, хоть не проснётся от этого шума. Она слышала, как Римус прошёл через прихожую, как щёлкнул замок, как приоткрылась дверь. Потом — приглушённые голоса. Один — Римуса, удивлённый. Второй... второй показался смутно знакомым. А потом третий. Женский. Тоже знакомый. Эйприл медленно поставила чашку на стол, чувствуя, как внутри завязывается холодный узел. Римус вернулся через пару минут. Лицо у него было странное — смесь удивления, тревоги и какой-то торжественности. — Эйприл, — сказал он негромко. — К нам гости. Он посторонился, пропуская входящих, и Эйприл увидела их. Высокую худую фигуру в длинной мантии, серебристую бороду, полумесяц очков на длинном носу. И вторую — строгую, подтянутую, в изумрудно-зелёной мантии, с тёмными волосами, собранными в тугой пучок. Дамблдор и Макгонагалл. Эйприл прикрыла глаза на секунду, собираясь с силами, и медленно поднялась из-за стола. Ноги почему-то стали ватными, пришлось опереться рукой о столешницу. — Миссис Блэк, — голос Дамблдора прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Простите за столь ранний визит. Я понимаю, что мы не предупредили. — Профессор Дамблдор, — Эйприл кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Профессор Макгонагалл. Чем обязана? Макгонагалл шагнула вперёд, и в её глазах Эйприл увидела то, от чего сердце ухнуло куда-то вниз. Боль. Сожаление. И что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Эйприл,— Макгонагалл говорила тихо, но отчётливо. — Пожалуйста, сядь. — Я постою, — ответила Эйприл автоматически. — Эйприл, — Дамблдор сделал шаг вперёд, и его голос стал ещё мягче, ещё осторожнее. — Прошу вас. Сядьте. То, что я должен вам сказать... это может оказаться для вас тяжёлым ударом. Учитывая ваше положение... Он многозначительно посмотрел на её округлившийся живот. Римус мгновенно оказался рядом, поддерживая её под локоть. — Прил, сядь, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Эйприл посмотрела на него, потом на Дамблдора, потом на Макгонагалл. В их лицах читалось что-то такое... такое страшное, что ноги действительно подкосились. Однако она устояла. Просто прикрыла глаза и старалась дышать спокойнее. — Кто еще из Ордена погиб? — спросила она спокойным, надтреснутым голосом, глядя куда-то в сторону, на пляшущие в камине языки пламени. — Когда все это закончится? Эйприл перевела взгляд на лица бывших профессоров, внимательно следя за сменой эмоций. Сначала на их лицах мелькнуло удивление — видимо, не такого вопроса они ожидали от молодой женщины, только что узнавшей о смерти брата. Потом удивление сменилось сомнением, а следом — странной смесью жалости и тревоги, от которой у Эйприл похолодело внутри, хотя в комнате было тепло от растопленного камина. Почему они так смотрят? Почему молчат? В кухне витал запах утреннего кофе и поджаренных тостов, на столе ещё стояли тарелки с недоеденным завтраком, Ирис лениво потягивался на подоконнике, подставив пушистый бок солнечным лучам. Всё было обычно, буднично, неправильно-нормально — и от этого контраста с тем, что читалось в глазах гостей, Эйприл стало дурно. — Сегодня ночью Волан-де-Морт был в Годриковой Впадине, — тихо сказал Альбус Дамблдор, и в его голосе появилась та особенная тяжесть, с которой сообщают нечто непоправимое. Он сидел напротив неё, сложив длинные пальцы домиком, и даже его неизменная доброжелательная полуулыбка исчезла, оставив лишь усталость и боль. — Один из его приспешников дал наводку. Хранитель Тайны оказался ненадёжным. Эйприл смотрела на Дамблдора ничего не понимающим взглядом. Слова доходили медленно, будто сквозь толщу воды. Ну был там Волан-де-Морт и что? Может, он решил убить какую-нибудь семейку маглов, живущую по соседству? Или искал кого-то из Ордена, кто прятался в тех краях? Мысль о том, что это могло касаться её близких, даже не пришла в голову. Не могла прийти. Потому что Джеймс, Лили и Гарри были в безопасности. Под Фиделиусом. Под защитой. Самым надёжным заклятием, которое только можно было представить. — Эйприл, — профессор Макгонагалл подошла ближе к ней, и голос, которым она произнесла её имя, показался Блэк слишком мягким. Слишком осторожным. Таким голосом говорят с теми, кто стоит на краю пропасти и вот-вот сорвётся вниз. Минерва Макгонагалл всегда была воплощением строгости и сдержанности. Эйприл помнила её ещё по Хогвартсу — ни единого лишнего жеста, ни одной ненужной эмоции. Сейчас же профессор выглядела так, будто сама едва сдерживалась. Губы её были плотно сжаты, на глазах блестела невыплаканная влага. — Что? — выдохнула Эйприл, чувствуя, как холод поднимается откуда-то изнутри, заполняя каждую клеточку тела. Пальцы, лежащие на столешнице, вдруг онемели. Макгонагалл опустилась на корточки рядом с её стулом и взяла её руки в свои. Ладони у профессора были сухими и тёплыми, но Эйприл не чувствовала этого тепла. Она вообще ничего не чувствовала, кроме нарастающего, ледяного ужаса, сдавливающего горло. — Сегодня ночью, — тихо сказала Макгонагалл, глядя ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько боли, что Эйприл захотелось зажмуриться, спрятаться, закрыть уши руками и не слышать того, что сейчас прозвучит, — Волан-де-Морт убил Джеймса и Лили Поттеров. Тишина. Абсолютная, звенящая, мёртвая тишина, в которой было слышно, как тикают часы на стене, как где-то наверху посапывает во сне Аврора, как потрескивают дрова в камине. Эйприл смотрела на Макгонагалл и не понимала. Не понимала слов, которые только что услышала. Они сложились в предложение. В предложении были знакомые слова. «Джеймс», «Лили», «убил». Но вместе они не имели никакого смысла. Не могли иметь. — Что? — переспросила она, и голос прозвучал странно, будто издалека, будто не её. — Простите, я не расслышала. — Эйприл, — Дамблдор подался вперёд, и его лицо, обычно спокойное и мудрое, сейчас было искажено гримасой боли. Морщины вокруг глаз стали глубже, плечи опустились, и впервые за всё время знакомства он показался ей не великим волшебником, а просто очень старым, очень уставшим человеком. — Мне очень жаль. Мне так жаль, что я приношу эту весть именно вам. Но вы должны знать. Джеймс и Лили Поттеры мертвы. — Нет, — сказала Эйприл. Просто «нет». Без крика, без истерики, без слёз. Просто отрицание реальности, которая отказывалась укладываться в голове. — Нет, — повторила она. — Этого не может быть. Они под Фиделиусом. Хранитель… Хранитель никогда бы не предал. Сириус никогда бы… Она запнулась, встретив взгляд Дамблдора. В этом взгляде было что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — Эйприл, — голос Дамблдора дрогнул, что случалось с ним крайне редко. — Хранитель оказался ненадёжным. Эйприл моргнула. На несколько секунд она поверила, что после ее ухода вчера они поменяли хранителя. — А кто? — спросила она, и вдруг поняла, что боится ответа. Боится так, как не боялась никогда в жизни. Даже когда рожала Аврору, даже когда Сириус уходил на задания и не возвращался по трое суток. — Их предал Сириус, — тихо сказала Макгонагалл, и слова упали в тишину, как камни в воду. — Ваш муж. Он был Хранителем Тайны. И он выдал их Волан-де-Морту. Эйприл смотрела на неё и не видела. Перед глазами всё поплыло, краски смешались в серую муть. Где-то далеко, будто из другого мира, донёсся звон разбитой чашки — её собственная рука, сжимавшая кружку с недопитым кофе, разжалась сама собой. Керамика разлетелась по каменному полу осколками, тёмная жидкость растеклась лужей, забрызгав подол халата. — Что? — переспросила она, и голос прозвучал так тихо, что Римус, стоящий рядом, едва расслышал. — Что вы сказали? — Сириус Блэк, ваш муж, — повторила Макгонагалл, и каждое слово врезалось в сознание раскалённым железом. — Сегодня ночью он предал Поттеров. Он назвал Волан-де-Морту их местоположение. Джеймс погиб, пытаясь защитить семью. Лили… Лили заслонила Гарри. — Нет, — выдохнула Эйприл. — Нет, это неправда. Сириус не мог. Он бы никогда… Он любил Джеймса. Они были как братья. Вы ошибаетесь. Это какая-то ошибка. — Я понимаю, как трудно в это поверить, — мягко сказал Дамблдор, но в его глазах не было сомнения. Только боль. Только усталая правда. — Но у нас есть доказательства. Его видели на месте преступления. Он… он смеялся, Эйприл. — Смеялся? — эхом повторила она. — Когда его задерживали, — кивнул Дамблдор. — Он не сопротивлялся. Просто стоял и смеялся. Как безумный. А перед этим… перед этим он убил Питера Петтигрю и дюжину маглов. Мир вокруг потерял очертания окончательно. Эйприл попыталась встать — нужно было что-то сделать, куда-то пойти, найти Сириуса, спросить его самого, потому что это бред, это не может быть правдой, это какая-то чудовищная ошибка — но ноги не слушались. Она попыталась опереться на стол, но рука соскользнула с гладкой поверхности. — Эйприл! — голос Римуса донёсся будто сквозь вату. Она почувствовала, как колени подкашиваются, как пол уходит из-под ног, как тело становится тяжёлым и ватным одновременно. В глазах потемнело, в ушах зашумело — то ли кровь, то ли ветер, то ли крик, который рвался наружу, но застревал в горле ледяным комом. Она оседала медленно, будто в замедленной съёмке. Сначала просто согнулись колени. Потом она покачнулась, теряя равновесие. Руки беспомощно скользнули по воздуху, пытаясь за что-то ухватиться, но рядом не было ничего, кроме пустоты. — Эйприл! Римус успел. Он бросился к ней в тот самый момент, когда она уже начала падать, и подхватил под руки, не давая рухнуть на пол, усеянный осколками разбитой чашки. Его объятия были крепкими, почти болезненными, но именно эта боль вернула её в реальность. Хотя бы отчасти. — Я держу, — услышала она его голос. — Я держу тебя, Прил. Я здесь. Она оказалась на коленях. Не на холодном каменном полу — Римус успел подставить своё плечо, свои руки, и теперь она висела на нём, как тряпичная кукла, не в силах держаться сама. — Это неправда, — прошептала она, вцепившись в его свитер побелевшими пальцами. — Рим, скажи, что это неправда. Скажи, что они ошиблись. Римус молчал. Он прижимал её к себе, гладил по спине, бормотал что-то успокаивающее, но не говорил главного. Не говорил, что это ошибка. Потому что не мог. — Гарри, — вдруг выдохнула Эйприл, вырываясь из его рук и впиваясь взглядом в Дамблдора. В глазах у неё был такой огонь, что даже он, кажется, опешил на мгновение. — Гарри жив? Что с Гарри? — Гарри жив, — быстро ответила Макгонагалл, и в её голосе впервые за всё время появилось что-то похожее на облегчение. — Гарри жив и здоров. Волан-де-Морт пытался убить и его, но… но не смог. Лили защитила его. — Как? — выдохнула Эйприл. — Древняя магия, — тихо сказал Дамблдор. — Магия жертвы. Лили отдала жизнь за сына, и это создало защиту. Когда Волан-де-Морт попытался убить Гарри, проклятие отразилось и поразило его самого. Он не мёртв, но… он исчез. Потерял тело и силу. Гарри выжил. Эйприл смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то ломается окончательно. Джеймс мёртв. Лили мёртва. Гарри — сирота. А Сириус… Сириус, её муж, отец её детей, человек, которому она доверяла больше всех на свете, — предатель. Убийца. Безумец, смеющийся над трупами. — Где он? — спросила она, и голос прозвучал пусто, как эхо в заброшенном доме. — Где Сириус? — В Азкабане, — ответил Дамблдор. — Его арестовали сегодня утром. Суда не будет — слишком много свидетелей. Он отправится туда пожизненно. Эйприл закрыла глаза. Азкабан. Хуже смерти. Страшнее любого проклятия. Вечность среди дементоров, высасывающих все счастливые воспоминания, оставляющих только пустоту и отчаяние. — Я хочу видеть Гарри, — сказала она, открывая глаза. Голос её звучал ровно, хотя внутри бушевала буря. — Где он? Я заберу его. — Эйприл, — Макгонагалл осторожно коснулась её плеча. — Вы сами скоро станете матерью во второй раз. У вас полуторагодовалая дочь. Сможете ли вы справиться с двумя детьми? Особенно теперь, когда… — Когда мой муж оказался предателем и убийцей? — закончила за неё Эйприл с горькой усмешкой. — Да, профессор, я в курсе. Но Гарри — мой племянник. Сын моего брата. Единственное, что от него осталось. Я не отдам его чужим людям. — У Гарри есть родственники со стороны матери, — осторожно начал Дамблдор. — Сестра Лили, Петуния. Она живёт с мужем в маггловском районе. У них стабильный доход, свой дом… — Вы с ума сошли? — Эйприл не повышала голоса, но в нём появились такие стальные нотки, что даже Дамблдор на мгновение опешил. — Отдать Гарри магглам, которые ненавидели Лили за то, что она ведьма? Которые даже на свадьбу к ней не пришли? Которые отреклись от сестры много лет назад? — Закон есть закон, — вздохнул Дамблдор. — Ближайшие родственники со стороны матери имеют преимущественное право. — Я его тётка по отцу! — Эйприл рванулась вперёд, но Римус удержал её за плечи. — Я Поттер по крови! Джеймс был моим братом. Мы близнецы. Мы родились в один день. У нас одна кровь. И вы хотите сказать, что какая-то Петуния, которая знать не хотела сестру, имеет больше прав на Гарри, чем я? Она задыхалась. Слова рвались наружу вместе со слезами, которые наконец-то потекли по щекам. — Я выращу его, — сказала она твёрдо, глядя прямо в глаза Дамблдору. — Я защищу его. Я люблю его. И Джеймс… Джеймс хотел бы, чтобы Гарри был со мной. Я знаю это. Я чувствую. Дамблдор долго смотрел на неё. В его глазах читалась борьба — между законом, традициями и тем, что было правильно. — Я подумаю над этим, — сказал он наконец. — Но сейчас Гарри в безопасном месте. За ним присматривают. А вам, Эйприл, нужно отдохнуть. Вы в положении, и такие потрясения… — К чёрту моё положение! — выкрикнула она. — Мой брат мёртв! Моя невестка мёртва! Мой муж оказался предателем и убийцей! Какое, к Мерлину, положение?! — Эйприл, — Римус обнял её крепче, прижимая к себе. — Тише. Пожалуйста. Аврора наверху, ты разбудишь её. Упоминание дочери подействовало как холодный душ. Эйприл замерла, прислушиваясь. Сверху не доносилось ни звука — Аврора всё ещё спала, не подозревая, что её мир только что рухнул. — Хорошо, — выдохнула она, обессиленно обмякая в руках Римуса. — Хорошо. Я… я успокоюсь. Но Гарри… Гарри должен быть со мной. Вы слышите? Это не обсуждается. Дамблдор медленно кивнул. — Я сделаю всё возможное, — пообещал он. — А пока… побудьте с семьёй. Поддержите друг друга. Завтра будет новый день. Он поднялся, и Макгонагалл поднялась следом. — Мы оставим вас, — тихо сказала она. — Если вам что-то понадобится… вы знаете, как нас найти. Эйприл не ответила. Она сидела на коленях на полу кухни, в луже разлитого кофе, среди осколков разбитой чашки, и смотрела в одну точку. Римус всё ещё обнимал её, боясь отпустить. Как только дверь за Дамблдором и Макгонагалл закрылась, в доме повисла звенящая тишина. Эйприл стояла посреди кухни, глядя на дверь невидящим взглядом. В ушах всё ещё звучали слова, которые она только что услышала, — они эхом отражались от стен черепа, пульсировали в висках, не желая утихать. Сириус предал. Джеймс мёртв. Лили мёртва. Римус всё ещё держал её за плечи — она чувствовала тепло его ладоней через тонкую ткань халата, но это тепло не согревало. Внутри была только ледяная пустота, такая глубокая и холодная, что, казалось, она никогда не заполнится. — Прил, — тихо позвал Римус. Голос его дрожал, хотя он изо всех сил старался держаться. — Эйприл, посмотри на меня. Пожалуйста. Она не ответила. Взгляд её был прикован к двери, за которой только что скрылись фигуры в мантиях. На кухонном столе всё ещё стояли тарелки с недоеденным завтраком — яичница давно остыла, кофе в чашке покрылся тонкой плёнкой. Ирис, почуяв неладное, спрыгнул с подоконника и тёрся о ноги Эйприл, тревожно мяукая. Она не замечала и его. В голове пульсировала одна-единственная мысль, навязчивая, как зубная боль: это неправда. Этого не может быть. Я должна увидеть сама. — Прил, — Римус попытался развернуть её к себе, заглянуть в глаза. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, которых ещё утром не было. — Ты бледная как смерть. Сядь, прошу тебя. Дай я принесу воды. Или успокоительного. У нас есть зелья, я помню, в шкафу стояли… — Нет, — сказала она. Голос прозвучал глухо, будто не её. Будто говорил кто-то другой, находящийся далеко-далеко отсюда. И прежде чем Римус успел что-то сказать или сделать, Эйприл рванулась в сторону. Она вывернулась из его объятий с неожиданной для беременной женщины силой — откуда только взялась эта мощь? — сделала шаг назад, споткнувшись о кота, даже не заметив этого, и — не думая, не рассуждая, не позволяя себе ни секунды промедления, потому что если бы она задумалась хоть на мгновение, то сошла бы с ума прямо здесь, на этой кухне, — трансгрессировала. Воздух схлопнулся с хлопком, и Римус остался стоять в пустой кухне, глядя на место, где только что была Эйприл. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она не знала, как оказалась здесь. Просто захотела — и магия послушалась, выплюнув её на знакомой улице, которую она знала с детства, каждый камень, каждый поворот, каждое дерево. Годрикова Впадина. Родовое гнездо Поттеров. Место, где прошло её детство. Где они с Джеймсом бегали по саду, где родители качали их на качелях, где каждый уголок был наполнен счастьем. Где она впервые поцеловалась с мальчишкой из соседнего дома. Где они с Джеймсом прятались от наказаний на чердаке. Где пахло пирогами матери и отцовским трубочным табаком. Сейчас здесь пахло дымом и смертью. Эйприл стояла на коленях прямо на мокрой от утренней росы траве и смотрела на то, что осталось от дома её брата. Холодная влага мгновенно пропитала тонкую ткань халата, но она не чувствовала этого. Всё тело онемело, превратилось в кусок льда, в котором билось только сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком больно. Дом был полуразрушен. Крыша в одном месте провалилась, обнажая почерневшие балки. Из окон, которые когда-то были украшены горшками с геранью (Лили любила цветы), выбиты стёкла — осколки хрустели под ногами столпившихся людей. Стены, некогда выкрашенные в тёплый кремовый цвет, почернели от копоти, кое-где камень оплавился от жара страшных заклинаний. Входная дверь, та самая, которую Джеймс собственноручно красил прошлым летом, висела на одной петле, сорванная взрывной волной. В воздухе всё ещё витал запах дыма, смешанный с чем-то сладковато-тошнотворным — запахом тёмной магии, от которого у Эйприл свело желудок, и к горлу подступила горечь. Она сглотнула, заставляя себя не думать о том, что этот запах означает. Вокруг столпилась толпа. Соседи, которых она помнила с детства — миссис Дэвис, всегда угощавшая детей леденцами, мистер Браун, чинивший им велосипеды, — стояли в стороне, прижимая руки к лицам. Кто-то плакал, кто-то шептал молитвы. Зеваки, привлечённые слухами, глазели на разрушенный дом с жадным любопытством, от которого Эйприл захотелось закричать. Авроры в форменных мантиях сновали туда-сюда, огораживая место преступления, что-то записывали, фотографировали, отдавали приказы. Все они что-то кричали, жестикулировали, пытались оттащить её от дома. — Мисс, нельзя здесь находиться! Это место преступления! — Уведите её, она беременна, вы что, не видите?! — Мисс, очнитесь, это опасно! Здесь может быть нестабильная магия! Кто-то хватал её за плечи, кто-то тянул за руки, стараясь поднять с колен. Эйприл чувствовала прикосновения, но не реагировала — как сквозь толстый слой ваты, как сквозь воду. Она смотрела на дом и наконец-то верила. Верила в то, что случилось. Джеймса больше нет. Лили больше нет. Их маленький Гарри, который только учился ходить, который смешно падал на попу и тянул ручки к маме, который вчера вечером хлопал в ладоши, когда они танцевали, — остался сиротой. А Сириус… Она запретила себе думать о Сириусе. Потому что если подумать, если представить его лицо, его улыбку, его руки на своём животе, его голос, поющий колыбельную Авроре, его смех, когда он дразнил Римуса, — она либо умрёт, либо убьёт кого-то. Прямо здесь. Прямо сейчас. — Мародёров больше нет, — прошептала она одними губами. Ветер подхватил её слова и унёс куда-то в серое небо. И в этот момент, сидя на коленях на мокрой траве, раздирающей колени острыми камешками, у разрушенного дома, который когда-то был маленьким и уютным, полным смеха и тепла, Эйприл отчётливо осознала: всё кончено. Их счастливое время, которое они так старались сохранить, которое они защищали от войны и смерти, — оно закончилось. Полностью и бесповоротно. Четыре года назад. Она помнила тот день так ярко, будто это было вчера. Запах сырого подвала. Холод каменного пола. Голоса Пожирателей наверху. Розье, ухмыляющийся ей в лицо. Круциатус, от которого хотелось выть, но она молчала, стиснув зубы до скрипа. Тогда она думала, что это конец. Заточенная в тёмном подвале, лишённая палочки, избиваемая и пытаемая, она молила о смерти. Каждую ночь она закрывала глаза и просила Мерлина — или кого угодно, кто мог бы услышать, — забрать её, потому что сил терпеть больше не было. И в каком-то смысле её частичка действительно умерла там. Та Эйприл, которая верила в лучшее, которая смеялась по любому поводу, которая могла часами дурачиться с братом и друзьями, — она осталась в том подвале. Оттуда вышла другая женщина. Та, что готова была на всё ради защиты близких. Та, что не побрезговала чёрной магией, чтобы спасти брата. Но брата всё равно не спасла, прошептал внутренний голос. Зря старалась. Затем Марлин. Марлин Маккиннон с её рыжими кудрями, рассыпающимися по плечам, и звонким смехом, от которого хотелось смеяться в ответ. Марлин, с которой они делили комнату в Хогвартсе, секретничали по ночам, вместе сбегали с уроков. Марлин, которая первой узнала о её отношениях с Сириусом и чуть не задушила в объятиях от радости. Они поссорились незадолго до её гибели. Из-за какой-то глупости — Эйприл уже не помнила из-за какой. Какая-то ерунда, не стоящая выеденного яйца, но тогда обе были упрямы, и ни одна не хотела уступать. А потом пришла весть о нападении на дом Маккиннонов. Она не успела помириться. Не успела сказать, как ценит их дружбу. Не успела обнять в последний раз. Казалось бы, они только помирились — а подруги уже нет. Потом братья Пруэтты. Гидеон и Фабиан. Весёлые, бесшабашные, вечно влипающие в истории. Они были старше, но никогда не смотрели на неё свысока. Наоборот — таскали с собой на вылазки, учили боевой магии, защищали от хулиганов. Фабиан вечно дразнил её за слишком серьёзное лицо, а Гидеон всегда заступался, говоря: "Оставь девочку в покое". Они погибли, сражаясь до последнего, забрав с собой пятерых Пожирателей. Храбро. Красиво. Но всё равно — мёртвые. Их тела нашли в луже крови, но руки так и сжимали палочки. Эйприл помнила их лица на похоронах. Восковые, чужие, неживые. Следующими стали Джеймс, Лили и Питер. Джеймс — её брат, её половинка, её первая любовь (не романтическая, конечно, но самая важная). Тот, с кем она родилась в один день. Тот, кто знал её лучше всех на свете. Тот, кому она доверяла все свои секреты. Тот, с кем они ссорились до хрипоты и мирились до слёз. Тот, кого она спасла от смерти всего несколько месяцев назад, заплатив за это страшную цену. И вот он мёртв. По-настоящему. Навсегда. Лили — добрая, тёплая, настоящая. Единственная, кто смог приручить дикого Джеймса Поттера, превратить его из заносчивого павлина в заботливого мужа. Лучшая невестка, о которой только можно мечтать. Та, кто всегда встречала её с улыбкой и чашкой чая. Мать Гарри. Женщина, которая пожертвовала собой ради сына, стояла перед Волан-де-Мортом и умоляла пощадить ребёнка. Эйприл видела мысленным взором эту картину — Лили с растрёпанными рыжими волосами, Лили с расширенными от ужаса глазами, Лили, заслоняющая кроватку сына, — и хотелось выть в голос. Питер… Четверо их было в Хогвартсе. Четверо неразлучных друзей, готовых на всё друг ради друга. Мародёры — так они себя называли. Джеймс, Сириус, Римус, Питер. И она, Эйприл, — хоть официально и не входила в эту компанию, но была с ними всегда. Её считали своей. Вот так из мародёров остались только она и Римус. И фраза, сказанная матерью в далеком детстве, оказалась ложью. Самой страшной ложью, которую только можно было придумать. «Больно не будет». Эйприл помнила, как впервые услышала эти слова. Ей было года четыре, она разбила коленку, упав с велосипеда. Мама прижимала её к себе, мазала зелёнкой ссадину и приговаривала: «Не плачь, маленькая. Больно не будет». Потом были школьные годы. Квиддич, падения, синяки, ссадины. Мадам Помфри, склонившаяся над ней с заживляющей мазью: «Потерпите, мисс Поттер. Сейчас обработаем, и больно не будет». Она верила им. Всем верила. Думала, если взрослые так говорят — значит, правда. Значит, действительно можно сделать так, чтобы было не больно. Достаточно просто потерпеть, переждать, и боль уйдёт. Но взрослые, которые так говорили, не знали. Они не знали, что может быть так больно, как сейчас. Они не знали, что можно сидеть в собственной гостиной, смотреть на огонь в камине и чувствовать, как внутри разрывается каждая клеточка тела. Они не знали, что можно задыхаться от слёз, которые не выходят наружу, застревают в горле ледяным комом и душат, душат, душат. Они не знали, что можно смотреть на свои руки и не понимать, зачем они нужны, если этими руками больше никогда не обнять брата. Они не знали, что можно хотеть умереть — и одновременно понимать, что не имеешь права, потому что наверху спит полуторагодовалая дочь, потому что внутри растёт ещё один ребёнок, потому что где-то там, в неизвестности, ждёт племянник, оставшийся сиротой. Взрослые, которые говорили «больно не будет», просто не знали настоящей боли. Они не знали, что можно потерять всех сразу. Что можно в один день лишиться брата, невестки, друга и мужа. Что можно стоять на коленях перед разрушенным домом и смотреть, как выносят тела. Что можно слышать слова «ваш муж — предатель» и не верить им — но знать, что это правда, потому что так сказал Дамблдор, а Дамблдор не ошибается. Они не знали. А теперь Эйприл знала. И в конце, когда всё уже было сказано и сделано, когда слёзы кончились и осталась только пустота, эта фраза оказалась наглой ложью. Самой наглой ложью, которую только можно было придумать. Потому что больно было. Больно было так, что хотелось выть в голос. Больно было так, что хотелось разбить все стёкла в доме. Больно было так, что хотелось провалиться сквозь землю и никогда не просыпаться. Но она сидела на диване, укутанная в плед, гладила по голове Римуса, который прижимался к её коленям, и смотрела на огонь. А за окном начинался новый день. Тридцать первое октября. День, который навсегда разделил её жизнь на «до» и «после». День, когда мародёров не стало. День, когда фраза «больно не будет» превратилась в злую насмешку. — Мы справимся, — тихо сказал Римус, не поднимая головы. — Должны справиться. Эйприл ничего не ответила. Она не помнила как она сама оказалась дома. Не хотела этого понимать. Она просто продолжала смотреть на огонь и ждать, когда закончится этот бесконечный день. Но он не заканчивался. Он только начинался.

Продолжение следует...