Больно не будет

Начало октября, 1981

Эйприл не понимала в какой момент ее жизнь пошла под откос. Когда она, будучи обычной девушкой превратилась в ведьму, занимающуюся черной магией вот уже больше чем полгода. Но даже не черная магия волновала ее. Едва только она спасла брата в тот роковой день, он очнувшись, сказал, что на завтрашний день у него еще одно задание. Эйприл говорила, что ему стоит отдохнуть, он пережил тяжелую травму, а Джеймс говорил, что война не терпит отдыха. Примерно с того времени Эйприл и Джеймс не общались. Во время встреч они делали вид будто не знают друг друга. Когда Эйприл приходила к ним в гости, то общалась преимущественно с Лили, не обращая внимания на брата. Обоих это казалось устраивало, но на сердце Эйприл остались раны, которые не затянутся даже со временем. Эйприл вздохнула и отвернулась к окну, пряча глаза от мужа. За стеклом медленно кружились золотисто-багряные листья, цепляясь за последние тёплые дни. Октябрь только начался, но утро уже встречало её легкой изморозью на траве и прозрачно-холодным воздухом, от которого хотелось кутаться в плед и никуда не выходить. — Я не переживаю, — повторила она, но голос предательски дрогнул. — Просто не понимаю. Когда между мной и Джеймсом возникла пропасть длиною в несколько миль? Мы же были не разлей вода всю жизнь. А теперь... теперь он смотрит сквозь меня. Или, что ещё хуже, смотрит так, будто я ему мешаю. Сириус осторожно опустил Аврору на пол, и та сразу же побежала к Ирису, который дрых на ковре у камина, даже не подозревая о нависшей над ним опасности. — Прил, — Сириус подошёл ближе, положил руки ей на плечи, разворачивая к себе. — Ты же знаешь Джеймса. Он упрямый осёл. Всегда таким был. Помнишь, как в школе он вбил себе в голову, что сможет научиться анимироваться за месяц? И что? Три недели ходил зелёный, но не сдавался. — Это другое, — Эйприл покачала головой. — Там было просто упрямство. А тут... тут он будто специально отгораживается от меня. Когда я прихожу к ним, он либо уходит, либо сидит с каменным лицом и молчит. Лили уже перестала приглашать меня, потому что чувствует эту неловкость. А я... я даже не знаю, что я сделала не так. Сириус нахмурился, поглаживая её по плечам. — Может, он просто не знает, как себя вести? После того случая... — он запнулся, подбирая слова. — Ты же спасла его, Прил. Буквально вытащила с того света. Может, ему стыдно? Или он не знает, как благодарить, и поэтому злится? — Стыдно? — Эйприл горько усмехнулась. — Из-за того, что я не дала ему умереть? Глупость какая-то. — Люди вообще странные, — философски заметил Сириус. — Особенно Поттеры. У них в роду все с приветом, ты же знаешь. — Сам ты Поттер, — фыркнула Эйприл, но в голосе появились тёплые нотки. — Благодаря тебе, я знаю какого быть Поттером, — Сириус улыбнулся и чмокнул её в макушку. — И ни разу не пожалел. Вспомни, я говорил, что мой отец изначально запрещал с вами общаться. Они замолчали, глядя, как Аврора пытается взгромоздиться на кота, а Ирис с укоризной смотрит на неё жёлтыми глазищами, но не сбегает — привык уже к мелкой мучительнице. — Сириус, — тихо позвала Эйприл. — А если он никогда не захочет мириться? Если эта стена между нами останется навсегда? — Значит, будем жить с этим, — просто ответил он. — Ты не сможешь заставить его любить тебя так, как хочешь ты. Но ты всегда можешь любить его сама. На расстоянии. Молча. Но любить. А когда-нибудь он одумается и придёт. Потому что Джеймс без тебя — не Джеймс. Я это точно знаю. Эйприл подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы, которые она так старательно прятала последние месяцы. — Ты правда так думаешь? — Правда, — кивнул Сириус. — А теперь хватит киснуть. Пойдём лучше завтракать. Там Римус обещал забежать, и если мы не накормим его до того, как он начнёт рассказывать про очередную свою книгу, он обидится и уйдёт в полнолуние к оборотням. Эйприл рассмеялась — сквозь слёзы, но всё же рассмеялась. — Ты невыносим. — Знаю, — самодовольно улыбнулся Сириус. — Поэтому ты меня и любишь. Он протянул ей руку, и Эйприл, помедлив секунду, вложила свою ладонь в его. За окном кружились листья, в камине потрескивал огонь, Аврора наконец оседлала кота, и тот смирился со своей участью, а где-то далеко, в другом доме, сидел её брат и, может быть, тоже смотрел на осенний сад и думал о том же, о чём думала она. Эйприл позволила увести себя на кухню, и тепло этого дома наконец-то начало просачиваться под кожу, согревая изнутри. Кухня встретила их золотистым светом масляных ламп, разлитым по стенам тёплыми волнами. На подоконнике, в глиняном горшке, цвёл розовый декабрист — вопреки календарю, явно сбитый с толку магией, витавшей в воздухе. Занавески в мелкий цветочек, которые Эйприл сама выбрала в Косом переулке прошлой весной, чуть колыхались от сквозняка. На полке над плитой ровными рядами стояли баночки со специями — аккуратно подписанные рукой Римуса, потому что только он в этом доме знал, где что лежит, и не доверял кухонный хаос никому. Римус стоял у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в чугунной сковороде. Оттуда поднимался пар, пахнущий маслом, жареным луком и чем-то пряным — кажется, тимьяном. Его коричневый свитер с протёртыми локтями был ему великоват и постоянно сползал с одного плеча, но Римус, казалось, не замечал этого. Он даже не обернулся на вошедших — весь ушёл в процесс. — Яичница с беконом, тосты с джемом, тыквенный сок и, — он сделал театральную паузу, ловко переворачивая лопаткой подрумянившиеся оладьи, — оладьи по особому рецепту моей мамы. Я решил, что нам всем нужно что-то тёплое и уютное. Осень же. Он произнёс это буднично, словно готовка завтрака на всю компанию была для него привычным делом. Впрочем, за последние месяцы так оно и стало. — Римус, ты чудо, — Эйприл подошла и чмокнула его в щёку, пахнущую мукой и чем-то домашним. — Женись на мне. — Во-первых, ты уже замужем, — невозмутимо ответил он, переворачивая очередную порцию оладий. — Во-вторых, Сириус меня убьёт. В-третьих, я люблю готовить, но не настолько, чтобы делить с тобой ванную комнату. Ты там вечно все полотенца разбрасываешь. — Это творческий беспорядок! — возмутилась Эйприл, усаживаясь за стол. Дубовая столешница была тёплой на ощупь, покрытой лёгкой паутинкой царапин и тёмных кругов от чашек — следы многочисленных чаепитий, разговоров до утра и тихих вечеров. В центре стояла плетёная корзинка с деревянными ложками и лопатками, которую Лили подарила им на новоселье. Эйприл провела пальцем по её шершавому краю и поймала себя на том, что улыбается. — Это бардак, — поправил Сириус, плюхаясь рядом и притягивая её к себе. Его свитер пах улицей, дымом костров и немного Сириусом — тем особенным запахом, который она ни с чем не могла спутать. — Но ты наш красивый бардак, так что мы терпим. В кухню влетела Аврора, и уютное утро наполнилось новыми красками. Она тащила за хвост несчастного Ириса, и кот орал дурным голосом, но вырываться, видимо, считал ниже своего достоинства. Белая шерсть стояла дыбом, жёлтые глаза выражали вселенскую скорбь, но когти он не выпускал — знал, что мелкая хозяйка ещё не умеет контролировать силу, и боялся сделать ей больно. — Ма-ма! Кыса! — объявила Аврора, сияя от гордости, и продемонстрировала свою добычу. Щёки у неё раскраснелись от сна, тёмные кудряшки торчали в разные стороны, а пижамка с дракончиками съехала на одно плечо. — Аврора, отпусти кота, — строго сказала Эйприл, но в голосе невольно проступили смешливые нотки. — Ирису больно. — Ему не больно, — возразила Аврора с недетской уверенностью, продолжая тискать кота. — Он тёплый. — Это не аргумент. Сириус поднялся из-за стола и в два шага преодолел расстояние до дочери. Он подхватил её вместе с котом — ловко, одним движением, — и Ирис, воспользовавшись моментом, выскользнул из ослабевших детских рук и пулей унёсся под стол. Оттуда теперь сверкал на девочку глазами, полными праведного негодования, и демонстративно вылизывал пострадавший хвост. — Сиди смирно, маленькая разбойница, — Сириус усадил дочку на высокий стульчик и чмокнул в макушку. — Сейчас будем завтракать. Аврора согласно закивала и тут же потянулась к оладьям, до которых едва дотягивалась пухлой ручкой. Стульчик жалобно скрипнул. Римус расставил тарелки, и кухня наполнилась новыми ароматами. Яичница и правда пахла божественно — золотистые желтки, поджаристый бекон с хрустящими краешками, тосты, намазанные маслом, которое тут же таяло, пропитывая мякиш. Рядом с каждой тарелкой появилась маленькая мисочка с яблочным повидлом — домашним, сваренным Лили ещё в конце лета. Эйприл вдруг почувствовала, как сильно проголодалась. В последнее время она часто забывала есть, заедая тоску бесконечным чаем, и организм теперь напоминал о себе урчанием в животе. — Ешь, — Сириус пододвинул к ней тарелку. — И не вздумай оставлять. Ты за последние месяцы осунулась так, что скоро ветром сдувать будет. — Я беременна, меня не сдует, — фыркнула Эйприл, но послушно взяла вилку. Столовое серебро приятно холодило пальцы. — Беременные тоже худеют, если не едят, — назидательно заметил Римус, пододвигая ей корзинку с оладьями. — Ешь давай. Я старался. Она ела. И, кажется, впервые за долгое время еда казалась действительно вкусной. Яйца были прожарены ровно так, как она любила — чтобы желток оставался жидковатым, но не слишком. Бекон хрустел, но не был пересушен. Оладьи таяли во рту, и Эйприл поймала себя на том, что довольно жмурится, как сытая кошка. Может, дело было в компании. Может, в том, что Римус и правда отличный повар. А может — просто организм наконец требовал своё. Аврора с энтузиазмом вгрызалась в оладью, и джем размазывался по её щекам, рукам, стульчику и даже, кажется, по стене за её спиной. Девочка была счастлива. Ирис выполз из-под стола, оценил обстановку и, убедившись, что непосредственная опасность миновала, принялся тереться о ножку стула, выпрашивая кусочек. — Не давайте ему, — машинально сказала Эйприл, наблюдая, как кот с надеждой заглядывает в глаза Сириусу. — Он уже толстый, еле ходит. — Он не толстый, он пушистый, — возразил Сириус и, поймав умоляющий взгляд кота, кинул ему бекон. Ирис поймал его на лету с грацией, неожиданной для его комплекции, и довольно заурчал, прижимая добычу лапой к полу. — Ты его балуешь. — Я всех балую. Это мой способ проявлять любовь. — Тогда почему мне ты бекон не кидаешь? — Потому что ты сидишь за столом как цивилизованный человек и можешь взять сама. Эйприл улыбнулась и откусила ещё кусочек. Солнце за окном поднялось выше, и лучи теперь падали прямо на стол, высвечивая золотые пылинки, танцующие в воздухе. На подоконнике ворковала какая-то птица, явно не магическая — обычная синица, залетевшая погреться. В животе толкнулось — малыш тоже требовал еды, видимо, или просто давал о себе знать. — Ой, — Эйприл положила руку на живот. — Шевелится. — Можно? — Римус уже протянул руку, но замер, спрашивая разрешения. — Валяй. Он осторожно прикоснулся к округлившемуся животу, и в ту же секунду получил отчётливый толчок. Глаза Римуса расширились, на лице появилось выражение детского восторга, которое он тщетно пытался скрыть. — Ого, — выдохнул он. — Сильный будет. В папу. — В папу — значит, будет таким же невыносимым, — вздохнула Эйприл, но в голосе звучала гордость. — Невыносимым, но обаятельным, — поправил Сириус, тоже пристраивая руку рядом с рукой друга. — Это важное сочетание. — Вы оба невыносимы, — заявила Эйприл, но отгонять их не стала. Толчки под их ладонями становились всё увереннее — ребёнок явно одобрял внимание. Эйприл смотрела на две тёмные головы, склонившиеся над её животом, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое за последние месяцы. Аврора, заметив, что всё внимание переключилось на мамин живот, сползла со стульчика и подбежала к матери. Босые пятки шлёпали по деревянному полу, оставляя маленькие влажные следы. — Там кто? — спросила она, тыча пальцем в живот. — Там малыш, — ответила Эйприл, убирая волосы с лица дочери. — Братик или сестричка. — Ма-а-а-а-ленький? — протянула Аврора, пытаясь заглянуть под мамину кофту. Её любопытные карие глаза, такие похожие на глаза самой Эйприл, сияли неподдельным интересом. — Очень маленький. Пока растёт. — Я тоже была маленький? — Была. Поменьше, чем сейчас. Аврора задумалась, нахмурив лобик, переваривая информацию. Потом кивнула сама себе с важным видом и заявила: — Я большой. Я помогать буду. — Обязательно будешь, — Эйприл погладила дочку по голове, заправляя непослушный локоток за ухо. — Ты у нас самая главная помощница. Аврора довольно заулыбалась, демонстрируя редкие молочные зубы, и убежала обратно к своему стульчику, где её ждала недоеденная оладья. По пути она чуть не споткнулась об Ириса, который вовремя отпрыгнул и обиженно зашипел. Завтрак продолжился в тёплой, уютной атмосфере. Римус рассказывал о книге, которую недавно нашёл в букинистическом магазине — какой-то древний трактат по трансфигурации, написанный таким витиеватым языком, что даже он, привыкший к сложным текстам, ломал голову над каждым абзацем. Он жестикулировал свободной рукой, описывая особо запутанные пассажи, и кусочек оладьи, зажатый в пальцах, описывал в воздухе замысловатые траектории. — И представьте себе, — говорил он с набитым ртом, что было на него совершенно не похоже, но сейчас он увлёкся, — автор утверждает, что для превращения чайника в черепаху необходимо читать заклинание задом наперёд! Задом наперёд, вы понимаете? Я пробовал — у меня получился чайник с лапками. Лапками, Карл! — Какими ещё Карл? — не понял Сириус. — Это у магглов поговорка такая, — отмахнулся Римус. — Неважно. Суть в том, что книга, видимо, была написана под воздействием какого-то зелья. Или автор просто сошёл с ума. Я склоняюсь ко второму. — А ты не думал, что это просто розыгрыш? — спросила Эйприл. — Кто-то специально написал бред, чтобы такие умники, как ты, мучились? Римус замер с открытым ртом. — Я... об этом не подумал, — признался он растерянно. — Но тогда получается, я три дня расшифровывал полную чушь? — Получается, так, — Сириус довольно ухмыльнулся и отправил в рот кусок тоста. — Ненавижу вас, — беззлобно буркнул Римус, но тоже улыбнулся. — Я три дня не спал! — Зато теперь ты эксперт по превращению чайников в черепах, — утешила Эйприл. — Это может пригодиться. — Где, Мерлин побери, мне может пригодиться чайник с лапками? — Ну... не знаю. Для разнообразия. Римус закатил глаза, но продолжил есть, изредка бормоча что-то про "бестолковых друзей" и "потраченное время". После завтрака Римус вызвался мыть посуду, несмотря на протесты Эйприл. Он уже засучил рукава и направился к раковине, когда она попыталась его остановить. — Сиди, — отмахнулся он, отодвигая её плечом. — Ты у нас беременная, тебе нельзя перенапрягаться. Сириус, развлекай жену. — Есть, капитан, — козырнул Сириус и, подхватив Эйприл под руку, утащил её в гостиную. В гостиной было прохладнее, чем на кухне, и Сириус тут же усадил жену на диван, укрыл мягким шерстяным пледом с узором из осенних листьев, который Эйприл связала сама прошлой зимой — первый и пока единственный удачный опыт вязания. — Отдыхай, — скомандовал он, подтыкая плед со всех сторон. — Я не инвалид, — проворчала Эйприл, но спорить не стала. Плед был мягким, пах домом и чуточку Сириусом. Диван был удобным, с продавленным сиденьем, в которое так любил проваливаться Римус во время долгих разговоров. А рядом с Сириусом всегда было теплее. Огонь в камине весело потрескивал, выбрасывая искры на каменный пол. Поленья были сложены горкой в плетёной корзине у стены, рядом стояли медные щипцы и кочерга с затейливой ручкой в виде дракона — подарок Джеймса на прошлое новоселье. Эйприл отвела взгляд от кочерги. Не хотелось думать о брате. Не сейчас. Аврора притащила из детской свои игрушки и разложила их на полу, создавая вокруг себя настоящий организованный хаос. Куклы с растрёпанными волосами соседствовали с деревянными брусочками, погремушками, парой потрёпанных книжек с картинками и, кажется, маминой расчёской, которую девочка стащила утром с туалетного столика. Ирис, убедившись, что котёл с завтраком пуст, величественно прошествовал в гостиную и устроился на самом солнечном месте у окна, свернувшись пушистым клубком и прикрыв глаза. Его белая шерсть на солнце отливала золотом. Сириус опустился на пол рядом с дочкой и принялся помогать строить башню из брусочков. Башня получалась кривой, постоянно падала, и Аврора каждый раз заливалась смехом, хлопая в ладоши. — Па-па, ещё! — требовала она, когда очередное строение рушилось. — Ещё так ещё, — послушно соглашался Сириус и начинал строить заново. Эйприл смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Сириус в отцовстве оказался неожиданно хорош — терпеливый, нежный, внимательный. Совсем не такой, каким она его представляла, когда узнала о первой беременности. Тогда ей казалось, что он будет суетливым и неуклюжим, будет бояться брать дочь на руки и не знать, что с ней делать. В реальности всё оказалось иначе. Сириус мог часами сидеть с Авророй, рассказывать ей сказки, строить башни, укачивать по ночам. И сейчас, глядя, как он сосредоточенно водружает брусочек на брусочек, а дочка заворожённо следит за его руками, Эйприл думала, что не ошиблась в выборе мужа. Ни разу. Римус закончил с посудой и присоединился к ним, устроившись в кресле с книгой. Он поджал ноги под себя, по-кошачьи, и углубился в чтение, лишь изредка поднимая глаза, чтобы проверить, всё ли в порядке. На несколько минут в комнате воцарилась идеальная тишина — только потрескивал огонь в камине, Аврора бормотала что-то пузырьку на своём детском языке, да Ирис изредка посапывал во сне. Эйприл прикрыла глаза, позволяя себе просто быть здесь и сейчас. Но Римус, как всегда, не мог долго молчать. — Знаешь, — вдруг сказал он, не отрываясь от книги, — я тут подумал. Может, вам стоит перебраться куда-нибудь подальше? На время. Пока война не закончится. Слова упали в тишину, как камни в пруд. Эйприл открыла глаза и переглянулась с Сириусом. — Ты о чём? — настороженно спросил Сириус, оставляя попытки достроить башню. — О том, что Пожиратели активизировались, — Римус наконец поднял глаза от книги. В них читалась тревога, которую он обычно тщательно скрывал. — Каждый день новости о новых нападениях. Вчера сожгли дом какой-то маггловской семьи, просто потому что сосед оказался волшебником. Сегодня напали на лавку в Косом переулке. Они не останавливаются. — Мы под Фиделиусом, — напомнил Сириус. — Дом защищён. — Защищён, пока Хранитель молчит, — кивнул Римус. — Но Хранитель — Питер, Сириус. Я не хочу плохо говорить о друге, но... ты сам знаешь, какой он. Он может сломаться под давлением. Или просто оговориться. Или его могут выследить. — Питер не предатель, — жёстко сказал Сириус, но в голосе появились нотки сомнения. — Я не говорю, что он предатель. Я говорю, что он — самое слабое звено. И Пожиратели это знают. Они будут давить туда, где тоньше. Эйприл слушала этот разговор и чувствовала, как внутри завязывается холодный узел. Она думала о том же последние недели, но гнала эти мысли прочь. Слишком страшно было признать, что даже здесь, в этом доме, они могут быть не в безопасности. — И куда ты предлагаешь нам ехать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас Аврора, скоро второй ребёнок. Мы не можем просто сорваться и уехать в никуда. — Не знаю, — честно ответил Римус. Он отложил книгу и подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Может, к родителям Лили? Они магглы, живут где-то в деревне. Пожиратели туда не сунутся. — И что мы будем делать в маггловской деревне? — хмыкнул Сириус. — Картошку сажать? — Лучше картошку сажать, чем лежать в могиле, — тихо сказал Римус. — Ну или хотя бы поменять хранителя. На Джеймса или... Повисла тяжёлая тишина. Даже Аврора, почувствовав напряжение, перестала возиться с игрушками и подняла голову, переводя взгляд с одного взрослого на другого. — Ма-ма? — позвала она встревоженно. — Всё хорошо, малышка, — улыбнулась Эйприл, заставляя себя улыбнуться. — Иди сюда. Аврора тут же вскарабкалась к ней на диван, устроилась на коленях, прижимая пузырёк к груди. От неё пахло сном, оладьями и детским мылом. Эйприл обняла дочку покрепче, чувствуя, как сквозь тонкую ткань пижамы передаётся тепло маленького тела. — Ма-ма тут, — сказала Аврора уверенно, глядя на Римуса, будто защищая мать от его страшных слов. — Па-па тут. Кёс-на тут. Всё хорошо. — Всё хорошо, — эхом повторила Эйприл, целуя дочку в макушку. Волосы у неё были мягкие, пахли ромашкой. — Умница ты моя. Римус и Сириус переглянулись поверх книги. Разговор был окончен. По крайней мере, на сегодня. Вечер опустился на дом тихо и незаметно, как это часто бывает осенью. Сначала погасли последние лучи солнца, и комнаты наполнились сумерками. Потом за окнами сгустилась тьма, и стёкла превратились в чёрные зеркала, отражающие уютный свет ламп. В камине прогорели дрова, и Сириус отправился подбрасывать новые. Он выбрал несколько берёзовых поленьев, сложил их пирамидкой и чиркнул палочкой. Огонь вспыхнул с весёлым треском, и по комнате поползло тепло. Аврора задремала на коленях у матери, утомлённая долгим днём, вкусной едой и игрой с отцом. Ресницы её подрагивали, во сне она что-то жевала губами — видимо, дожевывала воображаемую оладью. Эйприл боялась шелохнуться, чтобы не разбудить дочку, и лишь изредка поглаживала её по спине. Ирис, оценив, что вечер обещает быть спокойным, перебрался с подоконника на ковёр поближе к огню. Он развалился на спине, подставив пушистое брюхо теплу, и довольно жмурился. Римус читал, изредка делая пометки на полях карандашом. В свете лампы его лицо казалось моложе, исчезали следы усталости, которые обычно прятались в тенях под глазами. Иногда он задумывался, глядя в одну точку, и тогда карандаш замирал в пальцах, а взгляд становился отсутствующим. Сириус вернулся в кресло, прихватив из кухни чайник с заваренным мятным чаем и три чашки. Разлил напиток, протянул одну Эйприл. — Держи. Мятный, как ты любишь. Для живота полезно. — Спасибо, — прошептала она, принимая чашку. Тёплая керамика приятно грела ладони. Эйприл сделала глоток — мятный вкус обволок язык, разлился теплом по горлу. — Сириус, — тихо позвала она. — М? — Спой что-нибудь. — Чего? — он удивлённо обернулся, едва не пролив чай на свитер. — Я не пою. — Ты поёшь. Я слышала, когда ты думал, что я сплю. — Это не считается. — Считается. Спой. Сириус покосился на Римуса, который с интересом отложил книгу, явно предвкушая зрелище. На лице у него расплылась довольная улыбка. — Вы сговорились? — Мы всегда сговорились, — ответил Римус. — Давай, Блэк, не томи. Сириус вздохнул так тяжело, будто его отправляли на верную смерть. Помялся, покрутил в руках чашку, почесал затылок. А потом, убедившись, что Аврора спит, тихо, почти шёпотом, затянул какую-то старую маггловскую колыбельную. "Спи, моя радость, усни, В доме погасли огни..." Голос у него оказался неожиданно мягким, мелодичным. Никакой фальши, никакой нарочитости — просто тихое, тёплое пение, от которого у Эйприл защипало в глазах. "Пчёлки затихли в саду, Рыбки уснули в пруду..." Римус замер с открытой книгой, забыв, что собирался читать. На лице его отражалось сложное выражение — удивление, смешанное с умилением и лёгкой завистью. Кажется, он и не подозревал, что его друг умеет петь. "Месяц на небе блестит, Месяц в окошко глядит..." Эйприл слушала, закрыв глаза, чувствуя, как с каждым словом уходит напряжение последних месяцев. Тёплая тяжесть спящей дочери на коленях, мятный чай в руках, голос мужа — этого было достаточно. Пока достаточно. "Спи, моя радость, усни, Ну-ка, глазки сомкни..." Сириус допел и замолчал, смущённо откашлявшись. — Всё, — сказал он хрипловато. — Больше не просите. — Это было... — начал Римус и запнулся, подбирая слово. — Это было удивительно, Блэк. Я не знал, что ты умеешь петь. — Я и не умею. Это так, бабушкины сказки. — Твоя бабушка пела тебе колыбельные? — удивилась Эйприл, открывая глаза. — Я думала, в доме Блэков не принято такое. — Не принято, — согласился Сириус. — Но бабушка Ирма была не совсем Блэк. Она из рода Розье, там другие традиции. Иногда, когда родители не видели, она сажала меня на колени и пела всякие глупости. Я думал, забыл уже. — Не забыл, — тихо сказала Эйприл. — Спасибо. Сириус подошёл и сел на подлокотник дивана, обняв её за плечи. — Тебе спасибо. Что терпишь меня. — Терпеть тебя — это отдельный вид магии, — усмехнулась Эйприл. — Но я справляюсь. — Люблю тебя, — сказал Сириус просто. — Я тебя тоже. Аврора во сне перевернулась и что-то пробормотала. Ирис приоткрыл один глаз, убедился, что всё в порядке, и снова закрыл. Римус уткнулся в книгу, делая вид, что не замечает этих нежностей, но краешек его губ подрагивал в улыбке. — Эй, Рим, — позвал Сириус. — М? — Ты тоже часть этой семьи. Ты знаешь? Римус поднял глаза, и в них мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? Он быстро опустил взгляд обратно в книгу. — Знаю, — ответил он тихо. — Спасибо. Эйприл смотрела на них и думала о том, что, несмотря на все проблемы с братом, несмотря на войну за окном, несмотря на чёрную магию, к которой ей приходится прибегать, — у неё есть это. Семья. Настоящая, тёплая, живая. И пока это есть, она справится со всем. За окном кружились листья, где-то далеко гремела война, но здесь, в этом маленьком доме, было тепло и безопасно. И Эйприл решила, что пока этого достаточно.

***

Произошедшее казалось сурреализмом и чем больше проходило дней тем больше Эйприл в это убеждалась. Она готова была смириться с тем что брат с ней не разговаривает. Ей хватало того, что он просто живет рядом. Эй стоило просто пройти через небольшой лес и она уже оказалась бы в родном поместье. Однако так было в начале октября. Сейчас все поменялось. Пару дней назад запыхавшийся Сириус вернулся домой поздно вечером. Усадив жену в кресло, он терпеливо объяснил ей, что было сделано пророчество о том, что Темного лорда можно победить. Однако это пророчество было подслушано сторонником Темного лорда и мальчику, о котором шла речь в пророчестве угрожает опасность. Тогда же перестав говорить загадками Сириус сказал, что под описание мальчика подходит сын Лили и Джеймса. Тем же вечером Поттеров спрятали, а Сириус стал хранителем тайны и был вынужден прятаться. Утром Сириуса уже не было. Он ушёл на рассвете, поцеловав спящую Аврору, обняв на прощание Римуса, который пришёл прощаться, и задержавшись у двери спальни, где Эйприл делала вид, что спит, потому что не могла смотреть, как он уходит. Она слышала его шаги в коридоре, скрип лестницы, тихий щелчок входной двери. А потом — тишину. Эйприл лежала в кровати, глядя в потолок, и думала о том, что теперь в этом доме будет пусто. Что Аврора будет спрашивать, где папа, и ей придётся придумывать ответы. Что Римус будет смотреть на неё с тревогой и молчать. Что внутри неё растёт ребёнок, который, возможно, увидит отца только после войны. Но где-то там, в неизвестности, прятались Джеймс, Лили и маленький Гарри. И если цена их безопасности — разлука с мужем, Эйприл была готова её заплатить. Она перевернулась на бок, поджала колени к животу и закрыла глаза.Слёзы текли по щекам, но она даже не замечала их. Эйприл проснулась оттого, что кто-то настойчиво тыкал её в плечо маленьким тёплым пальчиком. — Ма-ма! Ма-ма, вставай! — Аврора стояла у кровати, держа в одной руке своего потрёпанного дракона — игрушку, которую таскала за собой повсюду уже больше года, отчего тот потерял половину шерсти и один глаз, — а другой рукой методично колотила мать по плечу. — Солнышко встало! А мама спит! — Солнышко встало, — эхом повторила Эйприл, с трудом разлепляя глаза. За окном и правда уже было светло — октябрьское солнце заливало спальню золотистым светом, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы кремового цвета. Лучи падали на деревянный пол, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Где-то за окном щебетала запоздалая птица — то ли не улетевшая на юг, то ли просто потерявшая счёт времени. — А сколько солнышку лет? — спросила Эйприл, притягивая дочку ближе. — Много! — уверенно заявила Аврора, карабкаясь на кровать. Её тёмные кудряшки торчали в разные стороны, пижамка с дракончиками съехала на одно плечо, а на щеке красовался след от подушки. — Очень много! — Ясно, — Эйприл улыбнулась и прижала дочку к себе, чувствуя, как маленькое тельце прижимается к её боку. — Дай маме ещё минуточку полежать. — Нельзя! — Аврора нахмурилась, копируя строгое выражение лица, которое видела у матери, когда та была чем-то недовольна. Получилось уморительно — карие глаза серьёзно смотрели на Эйприл, а пухлые губки сжались в тонкую линию. — Завтрак надо! Я кушать хочу! — Ах вот оно что, — Эйприл прижала руку к животу и поморщилась. Малыш внутри тоже проснулся и активно напоминал о себе, толкаясь с завидной энергией. Четыре с половиной месяца беременности — срок небольшой, но живот уже округлился, и движения ребёнка становились всё ощутимей. Целитель говорил, что это нормально для второго раза — чувствуешь раньше и сильнее. Сейчас Эйприл была готова с ним согласиться. — И ты туда же, — обратилась она к животу, поглаживая его через тонкую ткань ночной рубашки. — Все меня торопят. Ни минуты покоя. Живот ответил ещё одним толчком, теперь уже в рёбра — настойчиво, требовательно. — Ладно-ладно, сдаюсь, — Эйприл осторожно села, поддерживая себя рукой. Простыни сбились за ночь, одеяло сползло на пол, подушка куда-то исчезла — Аврора, видимо, стащила её, когда пришла будить мать. Эйприл оглядела спальню: на туалетном столике стояла фотография их с Сириусом в день свадьбы, рядом — детский рисунок Авроры, изображающий, судя по подписи, «маму, папу и кысу». Ирис, кстати, спал сейчас в ногах кровати, свернувшись белым пушистым клубком, и даже не пошевелился от шума. Аврора тут же сползла с кровати и схватила мать за руку, намереваясь тащить её на кухню. Ладошка у неё была тёплая и чуть влажная. — Идём, ма-ма! Я помогать буду! — Помогать — это хорошо, — Эйприл с трудом поднялась, ощутив привычную тяжесть в пояснице, и, придерживая живот, поплелась за дочкой. — Только без фанатизма, хорошо? Помнишь, что было в прошлый раз с мукой? — То было в прошлый раз! — философски заметила Аврора. — Сейчас я умная. — Ну-ну. Они вышли в коридор. Пол под ногами приятно скрипел — старый деревянный дом, доставшийся им от каких-то дальних родственников Сириуса, жил своей жизнью, дышал, потрескивал по ночам. На стенах висели фотографии в рамках — магия заставляла людей на них двигаться, улыбаться, махать руками. Аврора всегда останавливалась перед одной из них — где Сириус держал её на руках совсем крошечную. Сегодня она тоже замерла на секунду. — Папа, — сказала она тихо, глядя на фотографию. — Папа, — эхом отозвалась Эйприл. — Пойдём, малыш. Папа потом. Аврора кивнула и потянула мать дальше. На лестнице было прохладно — утром Римус всегда открывал окно в гостиной, проветривал, и холодный октябрьский воздух поднимался наверх. Эйприл поёжилась, но спускаться быстрее не стала — ступеньки были старыми, неровными, и приходилось быть осторожной. Снизу уже доносились запахи. Тёплый хлеб, корица, ещё что-то сладкое. Римус явно встал рано. Они вошли в кухню, и Эйприл невольно улыбнулась. Римус сидел за столом с книгой и чашкой чая, как всегда. Его коричневый свитер с протёртыми локтями был ему великоват, тёмные волосы взлохмачены — видимо, он даже не причёсывался после сна. На столе красовалась тарелка с ещё тёплыми булочками, прикрытая льняной салфеткой с вышитыми по краям васильками — подарок Лили на прошлое Рождество. — Доброе утро, — он поднял глаза и улыбнулся. — Я думал, вы будете спать дольше. Аврора, ты опять разбудила маму? — Она сама проснулась! — заявила девочка, забираясь на свой высокий стульчик. — Я только немножко помогла. — Ах, помогла, значит, — Римус переглянулся с Эйприл и едва заметно подмигнул. — Ну тогда садись, помощница, я тебе булочку дам. — С вареньем! — потребовала Аврора. — С вареньем так с вареньем. Римус потянулся за банкой с малиновым вареньем — домашним, сваренным ещё летом из ягод, собранных в саду. Эйприл смотрела, как он ловко откручивает крышку, намазывает варенье на булочку, протягивает Авроре. Девочка вцепилась в угощение обеими руками и тут же вонзила в него зубы, довольно жмурясь. Эйприл подошла к плите и оглядела кухню. Кастрюля с кашей на плите ещё дышала паром. В духовке что-то запекалось — судя по запаху, яблоки с корицей. Чайник, только что вскипевший, тихо посвистывал. На подоконнике в глиняном горшке цвёл розовый декабрист, хотя на календаре был октябрь. Рядом стояла баночка с сухими травами — мята, мелисса, ромашка. Римус следил, чтобы у Эйприл всегда был под рукой успокаивающий чай. — Рим, я же просила не брать всё на себя, — вздохнула она, проводя рукой по столешнице. Та была тёплой — видимо, Римус недавно протирал её. — Я не инвалид, между прочим. — Я знаю, — спокойно ответил он, не отрываясь от книги. — Но я всё равно встаю раньше. Мне не сложно. — Мне сложно чувствовать себя бесполезной. — Ты не бесполезная. Ты вынашиваешь ребёнка. Это, знаешь ли, тоже работа. Эйприл хотела возразить, но в этот момент малыш снова толкнулся, и она невольно охнула, присаживаясь на свободный стул. Деревянное сиденье было жёстким, и она машинально подложила подушку, которую Римус заботливо оставил на спинке. — Видишь? — он кивнул на её живот. — Он со мной согласен. Сидеть тебе надо, а не у плиты стоять. — Я всего лишь хочу приготовить завтрак своей семье, — проворчала Эйприл, но спорить не стала. — Хотя бы яичницу? — Яичницу? — Аврора тут же подняла голову от булочки, испачкав щёку вареньем. — Я люблю яичницу! Ма-ма, сделай! — Вот видишь, — Эйприл с вызовом посмотрела на Римуса. — Дочка просит. — Ладно, — сдался он, закрывая книгу. — Яичницу можешь сделать. Но я буду рядом и прослежу, чтобы ты не упала и не обожглась. — Тиран, — буркнула Эйприл, но встала и направилась к холодильнику с довольной улыбкой. Холодильник у них был маггловский — Сириус настоял, говорил, что так удобнее. Эйприл открыла дверцу, и холодный воздух обдал лицо. На полках стояли банки с молоком, яйца в картонной упаковке, масло, сыр, какие-то остатки вчерашнего ужина. Она достала яйца и масло, закрыла холодильник. Готовка немного отвлекла от мыслей, которые последние четыре недели не давали покоя. Четыре недели. Двадцать восемь дней. Шестьсот семьдесят два часа без весточки от Сириуса. Она разбивала яйца на сковороду, стараясь не думать о том, где он сейчас и жив ли вообще. Желтки расплывались по раскалённой поверхности, белок схватывался, меняя цвет с прозрачного на белый. Эйприл помешивала яичницу деревянной лопаткой, вдыхая привычный запах. Римус говорил, что с Сириусом всё в порядке, что Фиделиус действует и он просто не может выходить на связь. Но Эйприл знала: Римус тоже волнуется. Просто не показывает. За эти четыре недели он ни разу не упомянул Сириуса первым, только отвечал, когда она спрашивала. И отвечал всегда одинаково: «С ним всё хорошо. Он сильный. Вернётся». Эйприл уже не знала, верит она в это или просто заставляет себя верить. — Ма-ма, смотри! — Аврора показывала на подоконник, где устроился Ирис. Кот лежал, развалившись на солнышке, подставив пушистое брюхо тёплым лучам, и с интересом наблюдал за происходящим на кухне. — Ирис тоже кушать хочет! — Ирис всегда хочет кушать, — усмехнулась Эйприл, переворачивая яичницу. — Но ему нельзя, у него от неё живот болит. — Бедный Ирис, — Аврора нахмурилась и полезла со стульчика, намереваясь пожалеть кота. — Иди сюда, кыса! Ирис, предчувствуя неладное — маленькие пальчики, которые вечно дёргали его за хвост, были не тем, чего он хотел после сытного завтрака, — спрыгнул с подоконника и унёсся в гостиную со скоростью, неожиданной для его комплекции. Только белая молния мелькнула в дверях. — Убежал, — расстроенно сказала Аврора, глядя в пустой дверной проём. — Не переживай, — утешила Эйприл, выключая плиту. — Он вернётся, когда проголодается. Коты всегда возвращаются, когда хотят есть. — И папа вернётся, когда захочет есть? — вдруг спросила Аврора, глядя на мать большими карими глазами. Эйприл замерла с лопаткой в руке. В кухне повисла тишина, нарушаемая только шипением масла на остывающей сковороде да тиканьем старых настенных часов с маятником. Римус тоже напрягся, откладывая книгу и переводя взгляд с матери на дочь. Эйприл поставила сковороду на подставку, медленно выдохнула, собираясь с мыслями. Аврора смотрела на неё с той детской непосредственностью, от которой разрывалось сердце. — Папа, — сказала она медленно, подбирая слова. — Папа вернётся, когда закончит очень важное дело. Он защищает дядю Джеймса, тётю Лили и Гарри. Помнишь Гарри? — Помню, — кивнула Аврора, чуть наклонив голову. — Он маленький и плачет. — Иногда маленькие плачут, — согласилась Эйприл, подходя к дочке и присаживаясь рядом на корточки, насколько позволял живот. — Это нормально. Ты тоже плакала, когда была маленькая. — Я сейчас большая! — возмутилась Аврора, топая ножкой. — Большая, большая, — Эйприл погладила её по щеке, стирая остатки варенья. — Иди мой ручки, сейчас будем завтракать. Аврора послушно слезла со стула и убежала в ванную, откуда через секунду донёсся звук льющейся воды и довольное воркование. Видимо, процесс мытья рук снова превратился в водные процедуры. — Ты как? — тихо спросил Римус, подходя ближе и кладя руку ей на плечо. — Нормально, — так же тихо ответила Эйприл, поднимаясь и возвращаясь к плите. Она взялась за сковороду, но руки дрожали, и Римус тут же перехватил её, забирая посуду. — Дай я. Сядь. — Рим... — Сядь, Эйприл. Она послушалась. Села за стол, положила руки на столешницу, глядя, как Римус ловко раскладывает яичницу по тарелкам. На фарфоровых тарелках с голубой каёмочкой — тоже подарок, кажется, от кого-то из Поттеров — яичница выглядела аппетитно: золотистые желтки, поджаристые края. — Скучаю, — вдруг вырвалось у неё. — Так скучаю, Рим. Ты даже не представляешь. — Представляю, — мягко ответил он, ставя перед ней тарелку. — Я тоже по нему скучаю. Мы все скучаем. Даже Ирис, кажется, ходит грустный. — Ирис ходит грустный, потому что Аврора его загоняла, — слабо усмехнулась Эйприл. — И поэтому тоже. Но он вернётся. Сириус всегда возвращается. — А если нет? Римус сел напротив, взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, чуть шершавыми, с вечными мозолями от книг и пера. — Не думай об этом. Пока есть силы не думать — не думай. Береги себя и малыша. Сириус этого хотел бы. Эйприл кивнула, смаргивая непрошенные слёзы. Плакать сейчас было нельзя — Аврора вернётся и начнёт спрашивать, почему мама плачет, а объяснять что-то трёхлетнему ребёнку про войну, опасность и отсутствие отца было выше её сил. — Иди умойся, — тихо сказал Римус. — Я пока позову эту маленькую разбойницу, а то она там, наверное, уже пол ванной затопила. Он вышел, а Эйприл осталась сидеть за столом, глядя на три тарелки. Три. Должно быть четыре. Она представила, как Сириус сидит на своём месте — справа от неё, ближе к окну, чтобы видеть сад. Как он подшучивает над Римусом, дразнит Аврору, целует её в макушку, когда думает, что никто не видит. Как кладёт руку ей на живот и разговаривает с малышом, рассказывая какие-то невероятные истории про свою школьную жизнь. — Слышишь, малыш? — шепнула она, поглаживая живот через ткань платья. Живот уже заметно округлился, и под пальцами чувствовалось движение. — Папа скоро вернётся. Он просто занят очень важным делом. Но он вернётся. Обязательно вернётся. И будет носить тебя на руках, и рассказывать глупые истории, и учить летать на метле, хотя я буду против. Твой папа — самый лучший папа на свете. Ты должен это знать. Малыш ответил мягким толчком, будто соглашаясь. Или просто прося еды. Эйприл улыбнулась сквозь слёзы. В комнату влетела Аврора, сияющая и мокрая не только после мытья рук, но, кажется, после полного купания. Волосы её намокли и висели сосульками, пижамка промокла насквозь, а на полу за ней тянулся мокрый след. — Ма-ма! Я чистая! — Вижу, — Эйприл промокнула глаза салфеткой и заставила себя улыбнуться. — Садись, завтракать будем. Римус зашёл следом, неся полотенце и выразительно закатывая глаза. — Я даже спрашивать не буду, как она умудрилась намочить волосы. — Я умывалась! — гордо заявила Аврора, забираясь на свой стульчик. — Как большая! — Как большая, — согласился Римус, накидывая полотенце ей на плечи. — Ладно, давайте завтракать. А то остынет всё. Они ели втроём, и постепенно тепло еды и уюта начало заполнять пустоту, которую оставил Сириус. Аврора болтала без умолку, рассказывая про Ириса, который убежал, про сон, где она летала на драконе, про то, что дракон сегодня ночью разговаривал с ней и обещал показать, где спрятаны сокровища. Она жестикулировала, размахивая вилкой, и Эйприл периодически ловила кусочки яичницы, летящие в её сторону. Римус поддакивал, задавал вопросы, делал вид, что внимательно слушает про драконьи сокровища. На самом деле он то и дело поглядывал на Эйприл — проверял, как она, не плачет ли, не замыкается ли в себе. Ирис вернулся через десять минут, когда Аврора увлеклась едой и забыла про его существование. Кот величественно прошествовал к своей миске и требовательно мяукнул, глядя на Римуса. — Сейчас, сейчас, — Римус поднялся и насыпал ему корма. Ирис принялся есть, довольно урча и поглядывая на людей с видом «так-то лучше». За окном кружились последние октябрьские листья — золотые, багряные, коричневые. Они падали на землю, устилая сад разноцветным ковром. Где-то там, под этим ковром, уже прятались первые заморозки, готовясь ударить с наступлением ноября. Эйприл смотрела в окно и думала о том, что скоро зима. Скоро снег. Скоро новый год. Где встретит этот новый год Сириус? Одна мысль об этом заставляла сердце сжиматься. — Ма-ма, — позвала Аврора, доев яичницу. — А папа принесёт мне подарок, когда вернётся? — Обязательно принесёт, — пообещала Эйприл, отвлекаясь от окна. — Самый лучший подарок. — А тебе? Эйприл помолчала секунду, глядя на пустое место за столом. — А мне — его самого, — тихо ответила она. — Это и есть самый лучший подарок. Аврора задумалась, переваривая услышанное, потом кивнула и вернулась к булочке с вареньем. Римус поймал взгляд Эйприл и мягко улыбнулся. Одними губами он сказал: — Всё будет хорошо. Эйприл кивнула, надеясь, что он прав. Где-то далеко, в неизвестности, прятался её брат с семьёй — там, куда она не могла добраться, не могла даже узнать, живы ли они. Где-то ещё дальше скрывался её муж, храня тайну, от которой зависела их жизнь. А здесь, на этой кухне, было тепло и уютно, пахло яблоками и корицей, и маленькая девочка доедала булочку, и кот наконец насытился и умывался лапой, сидя на подоконнике. И Эйприл решила, что пока этого достаточно. Эйприл заканчивала мыть посуду после завтрака, когда в окно кухни ударилось что-то тёмное и пернатое. Она вздрогнула, едва не выронив тарелку. Ирис на подоконнике подпрыгнул и зашипел, выгнув спину дугой. — Тихо, глупый, — Эйприл поставила тарелку в раковину и подошла к окну. На подоконнике, тяжело дыша и хлопая крыльями, сидела Хоуп — сова Джеймса, которую они когда-то купили близнецу на день рождения. Птица выглядела измученной, перья взъерошены, но в клюве она сжимала небольшой пергаментный свиток. — Хоуп! — Эйприл распахнула окно, впуская сову в кухню. Холодный октябрьский воздух ворвался следом, заставив её поёжиться. — Ты как здесь? Ты же... ты должна быть с Сириусом! Сова устало ухнула и протянула ей письмо. Эйприл взяла его дрожащими руками — пальцы плохо слушались, сердце колотилось где-то в горле. Хоуп тут же перебралась на спинку стула и принялась отряхиваться, разбрасывая вокруг себя мелкие пёрышки. — Эйприл? — из гостиной донёсся голос Римуса. — Ты чего там замерла? Она не ответила. Смотрела на пергамент, на знакомый почерк — размашистый, небрежный, такой родной. — Ма-ма? — Аврора, игравшая на полу с деревянными брусочками, подняла голову. — Ма-ма, кыса? — она показала на сову, которую явно приняла за какую-то странную птицу-кошку. — Нет, малыш, это не киса. Это Хоуп. Папина сова. — Па-па? — Аврора тут же заинтересовалась, подползая ближе и разглядывая птицу круглыми глазами. — Па-па там? — Сейчас узнаем, — Эйприл развернула письмо, и строчки поплыли перед глазами. «Прил, родная моя. Если ты читаешь это, значит, Хоуп добралась. Прости, что так долго молчал. Не мог. Совсем. Каждый день думал о вас, каждую ночь. Надеюсь, вы в порядке. Надеюсь, Аврора не слишком скучает. Надеюсь, малыш внутри тебя чувствует, что папа рядом, даже если папа далеко. У меня всё нормально. Я в безопасности. Но сегодня вечером я приду домой. Жди меня с наступлением темноты. Я хочу отвести тебя в одно место. Очень важное. Тайное. Накинь что-нибудь тёплое. И возьми палочку. На всякий случай. Люблю вас. Безумно. До звёзд. Твой Сириус». Эйприл перечитала письмо три раза. Потом ещё раз. Строчки расплывались, но она не плакала — улыбалась. Широко, счастливо, впервые за четыре недели. — Эйприл, чья сова? — Римус вошёл на кухню и замер, увидев её лицо. — Что случилось? — Он жив, — выдохнула она, прижимая письмо к груди. — Рим, он жив! Он сегодня придёт! — Что? — Римус подошёл ближе, заглядывая в письмо через её плечо. — Когда? Что пишет? — Вечером. С наступлением темноты. Говорит, хочет отвести меня в одно место. Тайное. — Эйприл вдруг замерла, перечитывая последние строки. — Рим... ты понимаешь? Римус нахмурился, вглядываясь в её лицо, а потом понимание вспыхнуло в его глазах. — Тайное место, о котором знает только он... — медленно проговорил он. — Место, куда он может тебя отвести, потому что он Хранитель... — Он поведёт меня к Джеймсу, — закончила Эйприл шёпотом. — К Джеймсу, Лили и Гарри. Они смотрели друг на друга, и в воздухе висело что-то невероятное — надежда, страх, радость, предвкушение. Четыре недели неизвестности. Четыре недели гаданий, живы ли они, в безопасности ли, едят ли, спят ли. И вот — сегодня вечером она узнает. Увидит. Обнимет. — Ты пойдёшь, конечно, — сказал Римус утвердительно. — Да, — кивнула Эйприл. — Да, конечно. — Ма-ма! — Аврора дёрнула её за подол. — Па-па? Па-па идёт? — Идёт, малыш, — Эйприл наклонилась и подхватила дочку на руки, прижимая к себе. — Папа идёт домой. Сегодня вечером. — Па-па! — Аврора захлопала в ладоши, радостно засмеявшись. — Па-па ням-ням? — И ням-ням, и играть, и обниматься, — пообещала Эйприл, целуя дочку в пушистую макушку. — Папа всё принесёт. Хоуп на стуле одобрительно ухнула и принялась чистить перья, довольная, что задание выполнено. Римус подошёл и положил руку Эйприл на плечо. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я, кажется, начинаю верить, что всё действительно будет хорошо. — Я тоже, — ответила Эйприл, глядя в окно на кружащиеся листья. До вечера оставалось несколько часов. Самых долгих часов в её жизни.