Слепая ревность

На тёмной улице виден был только один человек. Он втаптывал снег в тропинку, щёки его алели под натиском мороза, а мрачная фигура могла показаться со стороны странной. Будто бы этот кто-то шёл, не разбирая дороги, или вообще был пьян. Но на самом деле Саске был не только трезвым, но и в облаках не летал. Спустился с них на землю совсем недавно, с тех пор его мысли тоже притягивались к земле, становясь всё тяжелее… Открыв дверь дома, он запустил холодный зимний воздух внутрь, а сам чуть зажмкрился от яркого света. В висках негромко и почти привычно гудело, но Учиха дал себе обещание, что не заплачет. В жизни бывает всё, и это не повод её обрывать. — Где Рин? — С порога спросил он, сниая куртку и вешая её на крючок. — Её нет. — Также коротко ответил мужчина, словно они старались сократить общение до минимума. — Почему? — Сказала, что у родителей ей будет лучше. — Голос Обито, слышимый из кухни, донёсся до ушей парня, но тот никак не отреагивал. Уже не так больно было, как в первое время, но эта боль до конца не прошла. Черноглазый всё так же стоял в прихожей, слепо смотря в никуда. Он привык. Привык встречать рассветы и провожать закаты, глупо смотря вперёд и видя картинку из нечётких пятен. Без напряга ходил по дому, словно зрячий, знал наизусть где что лежит и постоянно шарил руками по всем поверхностям, что попадались под руку. — Я хочу уйти. — Честно признался брюнет, опираясь спиной к стене около вешалки и откидывая голову. Какое-то расслабление пробежалось волной по телу, будто сейчас всё закончится. — К кому? — К Итачи. — Думаю у него есть свои дела… — Разноглазый прошёл в прихожую, вставая рядом с Саске. Машинально тот двинулся чуть вбок, избегая тактильного контакта, хотя для слепых — это практически самое главное. — Я хочу уйти. — Повторился он, прикрывая глаза. Он не видел, каким обречённым взглядом шрамированный смотрел на него, как он патянулся рукой к племяннику, но отдёрнул себя, боясь, что разобьёт тонкий-претонкий фарфор. Обито не хотел сделать ему ещё больнее, ведь за одну только ночь разрушил ему жизнь. За какую-то жалкую ночку, проведённой с другой. Мужчина понимал, что просто своим присутствием он наносит ему раны, просто от осознания, что рядом с тобой живёт изменник парню лучше не станет. Надо дать ему время отдохнуть от него, от этого места, пропитанного той негативной энергетикой. — Хорошо, — через какое-то время выдохнул старший Учиха, — тогда я оповещу его и завтра уже можешь… Он замер. Не хотел произносить вслух то, что казалось ему последней катастрофой. — …переезжать. Черноглазый кивнул и отлип от стены, направляясь в свою комнату… После того, как он съехал к брату, жизнь текла какое-то время, а потом будто стала оживать, леча раны и душевные терзания. Но всё равно была спокойной, как раньше. Саске невольно стал забывать свою прошлую жизнь, делать акцент на новой. А с каждой улыбкой он ускорял этот процесс. С каждой чёртовой улыбкой, которую не видел Обито. Не скучал, не ждал и не требовал. Ведь кому нужна эта любовь, когда вокруг тебя весь мир? — А почему ты решил уйти? — Спросил как-то длинноволосый, протягивая младшему брату стаканчик с кофе. — Осторожно, горячий. Парень принял напиток в свои руки, отогревая замёрзшие пальцы. — Отдохнуть захотел. Черноглазый сделал первые малюсенькие глотки, пытаясь не обжечься. Приятный сладковатый вкус прошёлся по ротовой полости, отчего уголки губ приподнялась. Взгляд таких же как у него угольных глаз Итачи следил за его движениями, мимикой, пока младший даже не подозревал об этом. — От чего? — От всего. Брюнет выдохнул тёплый пар в воздух, поворачиваясь и слепо смотря на брата. Тот тоже приложился губами к краю своего стаканчика, и Саске хмыкнул в никуда и ни за чем, просто потому что захотелось вдруг… С Итачи ему жилось очень даже хорошо. С утра всё та же учёба, доющаяся с особым трудом. Но он не жаловался, всё было привычной нормой. Улыбался он всё чаще и чаще, а к первым тёплым дням весны Учиха вообще стал, словно ребёнком. Братья даже озаботились о зрении парня, обратившись в клинику… — Если найдём донора, то пересадку глаз сделать возможно будет. — Словно по бумажечке прочёл лекарь, маяча белым пятном перед черноглазым. — Хорошо. — В какой-то степени даже трепетно промолвил брюнет. Надежда на чью-нибудь жертву — это как-то неправильно, но Саске всё же надеялся. Ведь хотелось как можно скорее стать таким, как раньше, видеть лица, буквы в книге, даже пылинки на солнечном свету… Но дни шли, объявления с поиском торчали в газетах, но ничего не было. Смиряться не хотелось от слова совсем. — Саске! — Влетевший в комнату Учиха светился ярче солнца. — Собирайся, донора нашли! Эти слова будто толкнули парня в спину, безмолвно призывая пойти вперёд, иначе сам бы он так и стоял с приоткрытым ртом. Неуж-то судьба сжалилась и послала так необходимого брюнету человека? Бог? Или кто-то из простых смертных? Было страшно в первую очередь за себя, ибо прогноз не мог обещать, что всё пройдёт гладко. Тот человек, что пожертвовал свои благом ради блага другого предпочёл остаться анонимным, но Учиха был безгранично благодарен ему, хоть и понятия не имел — кто он. Впервые открыв глаза после операции, черноглазый не сказал ни слова. Просто смотрел на мир вокруг и в душе радовался, что хотя бы одним глазом он видит. Да лишь одним, левым. Но пусть уж так, чем совсем без ничего. — Тебе нравится? — Итачи сунул ему в руки зеркало, а парень лишь сидел на больничной койке и рассматривал ладони, белую ткань, листья деревьев за окном. Но всё же глянув на себя, он заметил яркое фиолетовое око, со всеми точечками на радужке, и бликами, и тенями, и со всем, чем только можно было увидеть. — На дядин похож. — Снова подал голос брат, но младший пропустил это мимо ушей. Когда тёплое майское солнышко сменилось жарким летним, разноглазый парень, у которого волей-неволей появилась гетерохромия, стал чаще гулять с друзьями, одноклассниками, жил так, будто не видел смысла смерти, будто всё плохое улетучилось и никогда уже не вернётся. Так было до одного августовского дня… — Саске, к тебе пришли! — Крикнул Итачи из прихожей, на что его брат закатил очи. — Сейчас приду. — Нацепив на лицо улыбку, которая вскоре стала настоящей и какой-то беззаботной, разноглазый прошёл коридор. Опять поди какие-нибудь девчонки, или товарищи по учёбе… Но всё оказалось сложнее. Он остановился около входной двери, замирая и лишаясь способности двигаться. — Я пойду заварю чай. — Кивнул новоприбывшему длинноволосый, направляясь на кухню. Мужчина сказал лишь короткое «Хорошо», оборачиваясь на брюнета, которого не заметил сразу. — Ну… Привет что ли… — Протянул Обито, меланхолично улыбнувшись. Один глаз был прикрыт, и через веко отчётливо была видна впадина. Сердце кольнуло от чего-то навязчивого, можно было подумать, что эта та самая боль, которая, как казалось, ушла навсегда, но нет… Это было такое необъяснимое жгучее счастье, которое прожигало всё изнутри. — Привет… — Он закусил губу, пульс постепенно повышался, пока он смотрел на чужое лицо, обрамлённое с правой стороны шрамами. Выходит мужчина пожертвовал частичкой себя ради племянника? А он даже не знал до этого момента?.. — Я смотрю ты поправляешься… — Зачем ты сделал это? — Серьёзный тон просочил в его голосе, но тут же эта твёрдость испарилась, в висках загудело, к горлу подкатил ком. Хотелось так улыбнуться, хотя бы на миг, но брюнет не мог. — Разве ты не рад, что можешь видеть? Не плачь, тебе же больно наверное. Одноглазый провёл ладонью по моркой щеке, и парень понял, что слёзы катились градом. На недавних ранках в области левого глаза зажгло, а душа будто становилась тяжелее. Саске не знал, чем вызвал этот беззвучный плач: то ли болью, то ли радостью от воссоединения с человеком, которого не видел, которого почти забыл. К которому чувствуешь что-то, что заставляет умирать и оживать где-то внутри. — Я пришёл, чтобы извиниться, на самом деле. — Сказал мужчина, тоже прикусывая губы. — Может ты даже сможешь простить меня когда-то однажды… Его горячая ладонь отстранилась от чужого лица, и Обито сделал шаг к двери. Он словно постепенно испарялся из жизни парня, отчего становилось реально больнее. Тот будто бы хватал в мыслях душу шрамированного, притягивая к себе, чтобы на этот раз не ушёл, а в реальности брюнет лишь стоял на месте. — Я пойду. — Когда одноглазый взялся за дверную ручку, Саске наконец-то сорвался с невидимой цепи, подскакивая к старшему Учихе и хватая его за руку. — Нет! — Его голос, отдающий всевозможной мягкостью, какая только может быть у семнадцатилетнего юноши, заставил мужчину обернуться, замерев. Взгляд не смог долго задержаться на чужом лице, и парень отпустил его, слёзы уже не катились по щекам, и тихонько высыхали. — Когда я увидел тебя после долгого отсутствия я понял одну вещь… — Какую же? — Спросил тот, заметив, как долго молчал разноглазый после этих слов. Выпуская ручку двери, Обито повернулся к племяннику всем телом, ждал, пока младший соберётся с силами, чтобы продолжить фразу. — Я… Я люблю тебя. Слова, кажется, застыли в воздухе, Саске поднял голову, не сводя глаз с мужчины. Хотелось расплакаться и вжаться в чужие объятия, почувствовать моркый поцелуй на своих губах и просто быть рядом. Всегда. Он не стал дожидаться какой-то реакции от шрамированного, прижимаясь к его груди и заведя руки за чужую спину. Старший отошёл от оцепенения, тоже обнимая Саске в ответ. — Я не понимаю… — Вот он. Тот самый голос… тихий и тревожный, который только мог слышать брюнет. — Я же сделал тебе так больно, а ты… меня любишь. Я — монстр, я самое ничтожное создание на планете, раз поступил с тобой так отвратительно. — И что? — Какая-то слабая улыбка озарила его лицо, будто Обито сказал какую-то глупость. — Теперь ты будешь гнобить себя всю жизнь, потому что когда-то однажды совершил ошибку? Всем свойственно ошибаться, и не стоит относиться к себе так плохо. Брюнет вдруг понял, что младший-то прав. Все те несколько месяцев, что они не виделись, Учиха проклинал себя каждый день, когда в очередной раз осознавал, что Саске больше с ним нет. И Рин нет. И Какаши нет. Никого нет. И во всём он тоже винил себя и только себя, ненавидел, терзал, царапая кожу ногтями до мяса. Шрамированный лишь хотел, чтобы черноглазый был счастлив, пускай даже и не с ним. Он даже и не сказал, как в тот день, стоя рядом с Саске и смотря на его слёзы, он хотел всё сказать. Сразу. Но его вид, такой неприкосновенный и измученный, останавливал мужчину, тот не хотел поколечить его ещё сильнее, но сам знал, что надо было сознаться самому и намного раньше, а лучше было вообще не спать ни с кем, кроме парня. Хотелось обнять его так сильно, как только можно. И ему было абсолютно плевать, простит он его когда-нибудь или нет, Обито держал бы его в своих объятьях, пока Саске сам не оттолкнул бы мужчину от себя… — Я тоже тебя люблю. — Ответил он, чувствуя, как тепло ему становится после этих слов, будто бы ледяная корка растаяла под напором той любви, с которой Саске встретил его. Отстранившись чуть-чуть, парень улыбнулся шире и привстал на носочки, чтобы достать до чужих розоватвх губ. Такая жгучая ностальгия прошлась по телу, замирая в области солнечного сплетения, где что-то так трепетно поддрагивало. Разорвав поцелуй, они пытались успркоить свои сердца, что так безумно колотились об рёбра. — Давай всё с чистого листа, Обито? — Давай… К ночи они, всё же отпрасившись у Итачи, зашли в пустой дом одноглазого. Даже не сняв уличную одежду, парень улёгля на чужую двуспальную кровать, подзывая мужчину к себе. Тот, наслаждаясь его лёгким игривым смехом, навис над племянником, заключая в новые объятия. Накренившись чуть вбок, тело одноглазого немного съехало вправо, отчего к парню тот прижимался лишь левой стороной груди. На какое-то время Обито показалось, что он чувствовал сердцебиение брюнета, отчего хотелось прижаться ещё сильнее. Младший Учиха провёл рукой по чужому плечу, постепенно погружаясь в сон. Мужчина понял, что племянник уснул, только тогда, когда равномерное сопение на ухо стало само по себе усыпляющим. Но шрамированный не спал. Сердце его, в отличии от сердца разноглазого, билось быстро, пропуская удары то и дело. Аккуратно выбравшись из кольца его рук, Обито привстал. Подошёл к окну, смотря на ночное ясное небо, и выдохнул, будто бы знал, что всё обойдётся без душевных ран. Как-то слишком виновато он чувствовал себя рядом с Саске. Хотелось замкнуться в своём сознании и провалиться сквозь землю. Пусть даже в аду он прогорит вечность, он готов был сделать все, что было угодно парню или кому-то свыше… Лишь бы снова не потерять… Обернувшись, он заметил, как его племянник через сон оглаживает бока, которые мёрзнут из-за холодного уличного воздуха, пробирающегося сквозь открытые окна. Но если закрыть их, станет невыносимо душно, отчего захочется помереть прямо здесь и сейчас. Шрамированный снова улёгся на кровать, кладя чужую руку на свою спину, словно ничего и не поменялось. Их тела касались, будто пазлы — идеально подходили друг другу, будто созданы были лишь для этого. Старший Учиха прижал парня к себе так сильно и нежно, как только мог. Всё пройдёт. Не сегодня и не завтра, но пройдёт. Ведь настоящая любовь пробьётся сквозь слёзы, измены, время и расстояние… А это именно такая любовь.