Что хотел сказать автор?

***

      Нас всегда было трое: я, она и Она. Любил я еë, но проводил гораздо больше времени с Ней. В чëм-то я даже гордился Еë наличием в моей жизни: если я был с Ней (а может, Она со мной?), но упорно скрывал это от неë, это значило, что я хоть чуточку дорожу еë чувствами и по-прежнему боюсь еë задеть. А в чëм-то… мне казалось, что я преувеличивал Еë значение. Особенно когда мы снова оказывались втроëм в одной комнате: я, она и Она.

***

      У меня не получалось уснуть. Сегодняшняя шутка, произнесëнная вслух при ней, была сродни бородатых анекдотов. В ней была глупа абсолютно каждая буква, каждый звук, а смысл и подавно. Чепуха, белиберда и дурость! Было ли мне стыдно? Было. Однако не мог уснуть я по совсем другой причине.       Шутка хоть и была чертовски глупой, но она засмеялась.       Я в тот момент совсем не отщëлкнул, зачем она это сделала: в такой пребывал эйфории. То ли дело сейчас, когда я лежу в постели, на дворе тихая ночь, переписка с ней стоит на смирной паузе до утра, а моя голова холодна и рассудительна. Сейчас подумать самая пора.       Засмеялась она. Засмеялась!       Это было что-то свыше. Не могла она засмеяться из-за такой глупости искренне, потому что ей действительно смешно. А почему иногда смеются люди, когда шутка откровенно не смешная? Нет, из жалости — это другое, это когда коротенький, чуть ли не сквозь зубы и с нелепыми глазами, отводящими взгляд в сторону. А она смеялась звонко, открыто, как ребëнок, всем своим видом показывая, что ничего не прячет за душой. Разве что то, что я ей нравлюсь. Нравлюсь, и это определëнно, без единого грамма сомнения. Более того, я уверен, что она знает, что нравится мне тоже. До искр из глаз нравится. Она знает, что я прямо сейчас лежу и думаю о той самой шутке. У неë душа меткая, видящая насквозь. А я просто идиот, который ничуть не пытается прикрыть свои чувства малейшим оттенком безразличия. Я романтик, ничуть не нигилист.       Люблю я еë. Сильно и нежно.       Или Еë?

***

      На мою макушку опустилась чья-то бархатная ручка. Прошлась по волосам, с силой сжала, отпустила… Если бы это делала она, я бы уже сошëл с ума. Я бы сгорел от неловкости.       Но сейчас я сгорал только от нескончаемой злости, разъедающей меня изнутри. — Не молчи, — сказала Она. — Расскажи, как у неë дела? О чëм сегодня вели переписку? У меня гуляли желваки и, кажется, я даже пару раз скрипнул зубами. Я ничего Ей не отвечал и лежал, отвернувшись к стенке. — Поговори со мной. Поговори со мной, пожалуйста, я прошу. Мне скучно. Мне хочется развлечься, — уверенно рубила предложения Она. — Ты мне совсем не уделяешь времени так, как уделяю тебе его я… Я умоляю, поговори со мной. Ты же видишь, как я пытаюсь выйти с тобой в диалог, глупыш! Еë рука скользнула по моей щеке, по шее, по груди, перешла к бедру… Я перехватил худощавое запястье. У меня не было ни настроения, ни желания. И уж тем более — с Ней. Да ни за что в жизни. — Ты чрезмерно груб, — как-то сдавленно прошептала Она, театрально всхлипнув в конце. — В меру. Изящные пальчики не думали останавливаться: в этот раз они пробежались по моему животу и поползли куда-то вниз, туда, куда им, по-хорошему, не стоило бы соваться. Я не успел открыть и рта, я не успел шелохнуться… Я не успел ничего. В один миг стало слишком приятно, чтобы я мог что-либо предпринять. Вернее, было не приятно, а… щекотно. Внутри зашевелилась животная потребность, которая настаивала: нужно, чтобы было приятно. В общем, больше сопротивляться я не мог. Я мог только держать руки на Еë талии, ловить страстный ритм… плакать?       Я слышал, как шипела от удовольствия Она, и вспоминал еë. По щекам невольно катились слëзы, а мозг сдавливала неясная эмоция. Еë очертания были очень размыты, и я всë время надеялся, что ошибся. Однако каждый Еë новый стон провоцировал моего внутреннего зверя в черепной коробке только сильнее.

***

      Я, чëрт возьми, ехал через весь город, чтобы просто часок прогуляться с ней по парку, пока у неë есть свободное время. Скоро она пойдëт прихорашиваться, наряжаться, обливаться приторными духами… В театр идëт. Я, честно говоря, пошëл бы с ней… но было будто бы лень. Или я себя в этом упорно пытался убедить.       По пути купил несколько роз. Вялые они какие-то. Через пару дней бутоны повесят. Если бы было надо — она бы купила их сама, не нищая!.. Но я же романтик. Мне же не хватает мозгов, чтобы отказать себе в покупке трëх жалких розочек, лишь бы она была рада хоть пару минут. Но как же жадно из-за моего плеча зарилась на цветы Она… Возможно, именно из-за Неё словно на глазах засыхали лепестки. Я оборвал самые жухлые, бросил на асфальт и безжалостно проехался по ним ногой. Теперь скромный букетик выглядел приличнее. — Она заслуживает лучшего, — взъелась Она. — Неужели ты считаешь, что такая дама заслуживает настолько хилый веник? Я посмотрел ей в глаза. В них кувыркались огонь, страсть и остатки былой ночи, точно картинки в видеоленте. Смущало одно: везде, в каждой позе, в каждой пошлой улыбке я видел лишь её, но никак не Её. И всё же подняла пальцами мой подбородок Она и, наклонившись ко мне пониже, томно прошептала: — Подумай о том, что эти три цветка станут в одну вазу с чем-то гораздо более великим. А знаешь, откуда это «великое» взялось? Я могу тебе напомнить… Я закрыл Её рот ладонью. В горле встал тяжёлый комок. Я чувствовал, что Её улыбка с губ совсем не соскользнула.

***

— Ты прости, что так получилось! — вполголоса пыталась донести мне она, стоя на бордюре. В дублёнке, с высокой причёской, разукрашенная, но со вкусом, как куколка. На снегу, где-то в сугробе, лежали мои несчастные три розы (и зачем мне взбрендило их купить?). — Сам понимаешь, форс-мажор! Если бы не погода… А тут такое!       Мороз кусал щёки, нос, уши… Я был без шапки и без перчаток, зато в осеннем плаще и до одури замёрзший. Всё потому, что мне захотелось выглядеть перед ней статнее. В конце ноября. Дурак дураком! Ещё и розы… Ещё и снег с дождём! И так гололёд да ухабы по колено, но погода внесла дополнительные коррективы. — Давай-давай, живее, живее! Ещё немножко осталось! Ну, в конце-то концов, каши мало ел?! Я толкал машину. Тяжёлая была, зараза, а с ледяным дождём она будто бы стала ещё грузнее. Из окна переднего сидения высовывалась мужская физиономия, периодически подбадривающая меня разного рода восклицаниями. Я в ответ стучал зубами: то ли от холода, то ли от досады прерванной прогулки с ней. — Что ты раскричался?! — вопила в ответ ему она. — Видишь, человек и так старается! Сам бы встал и толкал! Мы вас сильно задерживаем?       «Мы вас сильно задерживаем?»       Эта фраза вцепилась в сердце и безжалостно процарапала его каждой буковкой. В ней было всё чужое, всё горькое и всё мерзкое. Я хотел снисходительно мотнуть головой («Конечно, вы меня не задерживаете, я же и пришёл за тем, чтобы лишний раз поцеловать вас в губы и подарить свой жалкий букет!»), но… не получилось.       На тщетно дрыгающийся багажник легла знакомая игривая рука. Я не намеревался обращать на неё внимания, мне хотелось поскорее закончить этот позорный момент волонтёрства и убежать отсюда, чтоб глаза мои больше не видели этого двора… Я хотел спокойно вдохнуть, но Она не была терпеливой. По прежней схеме: щека, плечо, живот… Тонкая рука двигалась по ранее начерченному ею маршруту. — Идиот! Идиот! Идиот! — повторяла Она. Я осмелился взглянуть на Неё. Слов, чтобы описать Её кровожадную улыбку, в которой сверкали все шестьдесят четыре зуба, не нашёл. — Ты слышишь, что она тебе говорит?! Почему ты не можешь прямо сейчас бросить всё это?! Почему не можешь кинуть камень в лобовое стекло и уйти?! Почему не можешь сунуться в окно и дать ему по морде?! Напряжение нарастало. Снег с дождём лупил по спине, костяшки пальцев синели от силы, с которой я давил на машину. По тротуару, как обеспокоенная несушка, носилась она от капота к багажнику, контролируя ситуацию спереди и сзади машины одновременно. Цветы мокли в сугробе. Он кричал и махал одной рукой из окна автомобиля. Голова начинала гудеть от обилия звуков, действий и лиц.       К моим губам припала Она, гадкая и беспощадная. Я пытался отстраниться, вырваться… Она испустила тоненькие стоны, разлившиеся по ушам привычной музыкой: хотела соблазнить прямо здесь, чертовка.       Я взял Её за шею и придавил к багажнику. Стоны вылились в хрипы о помощи. Я не думал о том, жалко ли мне Еë, и уж тем более — о правильности моего поступка. Мне было приятно слышать, как хрипы становились громче. Кровожадная улыбка, скакавшая на Её губах, превратилась в жуткий оскал. Глаза закатились.       «Мы вас сильно задерживаем?» — Толкай-толкай! Уже почти поехала, родимая! — Простите, ради бога! Букетик ваш в сугробе совсем замёрз! — Идиот. Последняя реплика стала финальной точкой всего действа.       Машина с победным рёвом вырвалась на сугроб. Водитель в кабине свистнул. До нитки промокшая она подпрыгнула и расхохоталась.       На снегу осталось лежать бездыханное нагое тело. Тощее, как скелет, хоть и немножко элегантное.       Я задушил свою Ревность. Я задушил Её. Я задушил Её. Я задушил. Её. Я обыграл Её. Я установил над Ней власть. — Спасибо! Ей-богу, спасибо! Эта коза бы ничем не помогла, я тебе руку на отсечение готов дать! — загоготал он из кабины. — Садись давай, а то приедем уже под занавес! Её муж действительно очень любезен. Мне было лестно, что мою помощь так высоко оценили. Не знаю, правду ли он сказал или соврал, но мне было приятно. Я облегчённо выдохнул.       Она подошла ко мне робко, можно сказать, даже подкралась. Я смотрел на неё с доброй ухмылкой и не мог налюбоваться. Дублёнка, причёска, макияж… Всё в ней было идеально, от и до. Я в этом не сомневался ни на йоту. — Извини ещё раз, что так вышло… Давай завтра выйдем, а? — шепнула она, притянув меня к себе за ворот плаща. — Конечно, выйдем. И послезавтра можем. Она улыбнулась и хихикнула, чмокнув меня в нос. — Иду, хорош тебе! Уж и спасибо человеку не скажешь, бегом ехать надо! Мы распрощались, подмигнув друг другу. Машина повернула в переулок и скрылась из виду. Я стоял и, как умалишённый, лыбился ей вслед. Муж у неё оперативный, доедут. Успеют до начала спектакля.       Главное, что завтра погуляем. Нет, вы меня не задерживаете.

***

      Я подобрал букет и кинул его в ближайшую урну. Поймал языком пару снежинок и поспешно удалился со двора. Воцарилась тишина. На снегу осталось лежать бездыханное нагое тело. Тощее, как скелет, хоть и немножко элегантное.