Что хотел сказать автор?

***

      Ты ждала меня возле Пещеры. Ещё издалека я заметил, как ты ёрзала на месте, сидя на большом, но удивительно идеальном камне: округлом, гладком, без каких-либо острых углов. Я знал, что гармонии не существует, но сейчас… Картина не имела ни малейшего изъяна: ты, походившая на древнегреческое изваяние, и красивый камень. А на фоне — вход в Пещеру. Долгожданную Пещеру. — Я вижу тебя! Умоляю, давай быстрее… — вдруг вскрикиваешь ты, заприметив меня, застывшего на тропинке в тени дерева. Нет, я не боялся! Я… не хотел торопиться. Я хотел растянуть этот блаженный момент на подольше: ты, походившая на древнегреческое изваяние, и кра... — Слышишь? Быстрее! Я смущенно улыбаюсь и ускоряю шаг. Запрыгиваю на булыжник (гораздо менее идеальный, чем тот, на котором сидела ты), потом на другой (тоже неважный)… И вот — наконец-то. Наконец-то я снова вижу тебя совсем близко. Мы виделись вчера, но этого было мало. Я хотел ещё, однако, помня про наше предстоящее приключение, терпеливо выждал сегодняшнего утра.       Ты бросаешься ко мне на шею и нервно шепчешь моё имя на ухо. Знаешь, в этот миг ты походила на собачку, встречающую своего хозяина после долгой разлуки. И нет в этом сравнении ничего зазорного! Я боялся поранить, помять тебя, поэтому кольцо рук сжал у тебя на талии несильно. Возможно, даже не сжал, а так, сцепил еле-еле. Но это всё затем, чтобы не сделать больно. Такой хрупкой, маленькой… — Не бойся, не бойся! Можешь крепче, — словно прочитав мои мысли, сказала ты. Не было в моей жизни ещё приятнее объятия. Я довольно жмурился. Блаженный момент, понимаете?

***

      Впереди намечался Путь. — Я принёс, как мы и договаривались, — прервал наше трогательное приветствие я, слегка отстранившись и взяв тебя за плечи. Как же передо мной засияли глазёнки-огоньки!.. — Где? — Слева. — Я повернулся спиной, демонстрируя свой вместительный рюкзак. Юркие ручки нырнули в боковой наружный карман.       Верёвка. Крепкая такая, толстая верёвка. Надёжная. Не порвётся ни при каких обстоятельствах. Мы решили, что с ней будет безопаснее. В конце концов, Пещера. Незнакомая. Надо держаться вместе.       Я взял конец и обмотал им запястье. Ты завязала узел. Не бантик, а именно узел. Крепкий, туристический, чтобы по пути не случилось никаких неожиданностей. Надо сказать, что ты вела себя гораздо увереннее. Всю ночь, что ли, вязать узлы тренировалась? Ты смущённо смотрела исподлобья, когда я пытался приладить длинный конец к возникшей конструкции. Я… намотал у тебя на руке что-то невразумительное, зато с любовью. Дёрнул несколько раз — не развязалось. Я старался! Ты, смеясь, потрепала меня по голове, как мальчишку. Я перехватил твою ладонь. На мгновение мы так и застыли: нелепые, заторможенные, с большими глазами и едва заметными улыбками. — Пойдём, я тебя очень прошу. Пойдём. — Я хочу кое о чём попросить, — замявшись, сказал я, когда мы развернулись в сторону большого тёмного входа. — Ты, когда мы будем идти, не молчи. Не молчи, ради бога. Говори, говори много. О чём хочешь. Мне правда неважно, о чём. Просто… так легче будет идти. Не страшно. — Я достал из кармана маленький фонарик. — Это всё, что я у себя нашёл. Неси, свети и говори. Я буду идти за тобой. — А ты что же? Молчать будешь? — Это как хочешь… Я, боюсь, могу болтать о чём-то неинтересном или глупом. Тебя это замучает, утомит, мы замедлимся… Ты нахмурилась. Я опешил и покраснел. — Глупый. — И мягко улыбнулась. — Мы не замедлимся. Но здесь нужны совместные усилия. Совместные, понимаешь? В ответ я послушно и доверчиво закивал. В голове образовался клубок тем для разговоров, которые я бы хотел обсудить. Разные: от незначительных мелочей до чего-то поистине философского. Но нужно было привести их в порядок, иначе я мог спугнуть тебя своей назойливостью… Я пошатнулся и подался вперёд. Ты потянула меня в загадочный мрак Пещеры. — Ну-с, с чего начнём беседу? Верёвка послушно растянулась у нас между руками. Путь начался.

***

      Мы шли полчаса. А может, час. Или даже несколько часов. Не могу сказать точно. Было ощущение, что мы попали в безвременье. Я нарочно снял свои наручные часы перед выходом, а по дороге к Пещере не поднял с асфальта выпавший из кармана телефон, потому что знал, что минуты рядом с тобой считать не придётся. Ты не надоешь. Я бы предпочёл не знать, сколько мы идём, чтобы в голове в принципе не крутилось таких понятий, как «мало» и «много». Счастливые часов не наблюдают, как говорится!       Мы болтали очень долго. Обо всём и ни о чём. Я водил взятым из дома мелком по стенам, желая оставить наше путешествие в истории Пещеры; ты светила мне фонариком, смеялась оттого, насколько забавно у меня получалось рисовать, и пару раз останавливалась, чтобы сделать какую-нибудь конструкцию из камешков. Что-то положительно детское было в нашем поведении, и мне это ужасно нравилось. Малышне позволяется гораздо больше, чем взрослым. Осознание простой истины наполняло разум развязной свободой.       Не стоит забывать, что дети пугливы.       В какой-то момент нам стало казаться, что обвязанных запястий чертовски мало для обеспечения нашего спокойствия. «Ну, а вдруг что?», — спросила ты между делом. «И правда. Вдруг что!», — поддержал я идею. Мы дёрнули маленький отрезочек, висевший между нами — не порвался. Я выдохнул, запрокинул верёвку за шею, опустил её на талию и несколько раз повернулся вокруг своей оси. Почувствовал, как мне стянуло живот, но, так как сильно от этого не страдал, значения не придал. Куда важнее было то, что верёвка укоротилась, а я ещё больше приблизился к тебе. Когда и ты повторила тот же самый алгоритм действий, что и я, мы стали гораздо ближе. Живот снова сдавило. Уже не верёвкой, а катастрофически волнительным и приятным чувством. Грудь подпрыгнула от нервного вздоха, ухнул глубокий удар сердца. Так и впрямь лучше! Действительно, мало ли что? Тут разговор не о праздном удобстве, а о безопасности!..       Мы — настоящие пещерные люди. Или самураи. Цели у нас нет. Только Путь. И в наших интересах — не потеряться. Ни в коем случае. Я поцеловал тебя в макушку, а ты сильнее сжала мою ладонь. Пребывая в необъятной эйфории, мы ускорили шаг.

***

      Детям позволяется гораздо больше, чем взрослым.       Внезапно ты остановилась и резким движением скинула с себя один ботинок, потом второй. Следом за обувью отправилась резинка с твоей толстой и слегка растрёпанной косы. Как, однако..! Я ахнул от удовольствия, вызванного столь шаловливыми действиями, и мне тоже захотелось сбросить с себя что-то ненужное. Повторяться не посмел, поэтому ботинки остались на ногах, а резинку для волос не носил: нечего было ей сцеплять. Пожертвовал рюкзаком. Всё самое нужное — твоя фотография, фонарик, мелок и компас, — можно было унести в руках, а остальное… А остальное — ни о чём! И панамку снял. Для равновесия. Ты — две вещи, я — две вещи.       Верёвка настойчиво тёрлась о кожу, не давая забыть о себе. Я всё время думал, как бы идти так, чтобы было комфортно: крючился, опускал петлю на бёдра, потом подтягивал обратно на талию… Ты смеялась. А я был счастлив. Хоть верёвка и баловалась, мысль снять её вызывала отторжение и страх. Мы потеряемся. Это куда хуже.       Ты обращалась с верëвкой очень бережно, не сжимала и не тянула еë без повода. Один раз я уловил, как твоя рука украдкой гладила большим пальцем то место, где петля плавно переходила в соединяющий нас отрезочек. Я знал — для тебя верëвка была живым существом. Когда я снова замечал это, щëки краснели, и я отворачивался. Слишком интимно. Слишком трепетно. Я же не так сентиментален, как ты!.. Наверное.

***

      Детям вообще всё позволяется: они слишком непосредственны!       Мы шли вперёд, а дорожка вещей становилась всë длиннее: носки, ремень, подвеска, браслет, солнцезащитные очки (которые тащить в Пещеру было в целом абсурдно)… Достаточно незначительно, но в то же время идти становилось легче.       А потом произошло следующее.       Нужно было снова что-то оставить. Я посмотрел на тебя — никакой мелочи не обнаружил. На мне тоже больше не осталось безделушек. Я уже собрался растерянно пожать плечами, как вдруг ты без какого-либо стеснения вытащила из-под верёвки свою майку, подняла и отбросила ее в сторону. Твоя поза была совершенно открытой, но на лице играло некоторое сомнение: через сжатые губы сочился немой вопрос — «не слишком ли рано?». Пребывая в контуженном состоянии, я нервно сглотнул, но, недолго думая, быстро пробежался пальцами по пуговицам своей рубашки, которая тут же оказалась у нас под ногами. Вот вам картина — две напуганные полуобнажёнными телами фигуры, не смеющие произнести ни звука.       Первой молчание прервала ты: — Хорошо же… вот так… наконец… Несмело взялась за мою руку, полностью покрыв узел верёвки. Я подтянул тебя ближе и обвил ещё одной петлёй, проведя её вниз от ключицы ко внутренней стороне бедра и снова вернув на талию. Повторил несколько раз. Ни с чем мне так кропотливо работать ни разу в жизни не приходилось.

***

      Одежды не осталось совсем.       Мы сами не заметили, как так получилось. Смущение пропало ровно в тот момент, когда дело дошло до белья. Моего, твоего. Без задней мысли мы преодолели последнюю преграду и... наглядно увидели, как верёвка стянула нас по рукам, ногам, груди, шее и животу. Напрягало ли это? Нисколько.       В глазах играл демонический блеск (говорят, когда смотришь на то, что любишь, зрачки становятся шире). Теперь мы болтали без умолку, двигаясь резкими, рваными движениями. Каждое слово вызывало разную, но крайне бурную реакцию в виде хохота, слёз или злости. Когда ты уходила от ответа в том или ином вопросе, я обижался, но, поправляя верëвку, снова улыбался и прощал. Когда я не смотрел на тебя во время нашего диалога, ты могла заплакать, но, почёсывая натёртые места, отпускала ситуацию и принималась говорить о чём-то другом. Верёвка не давала нам потеряться. Верёвка отлично справлялась со своей задачей. Только вот мы, казалось, понемногу дичали…

***

             Случайно обнаруженная воронка стала конечной точкой нашего путешествия. Сквозь монументальную дыру холодный булыжник освещала луна, приглашая отдохнуть. Ты бешено запрыгала и вцепилась в меня так крепко, что на моей спине осталось несколько царапин. Я подхватил тебя на руки и, жадно прижав к себе, потащил на наше странное ложе.       Упал, не дойдя до точки нескольких шагов. Ноги подкосились от истощения, голову прострелила адская, но чертовски приятная боль. Наше объятие переросло в давку: руки, словно сами по себе, панически ползали по частям тел друг друга, боясь… потеряться. Верёвка от этого затягивалась туже, и, возможно, где-то кожа даже начала кровоточить. Зрачки пульсировали от удовольствия, пока взгляд не приобрёл совершенно пустую, белую окраску. С этого момента я не слышал больше ничего, кроме твоего голоса. Под нами шуршали камни, сверху шумел ветер… Всё пропало. Наш естественный разговор перерос в удивительное чревовещание: мы не произносили вслух ни слова, но я чувствовал, как мы общаемся. Ни ты, ни я не шевелили губами, а диалог продолжался: — Знаешь, я так рада… так рада… что мы здесь… — Представляешь, мы — в Пещере… вдвоëм… далеко и глубоко… Наш змеиный клубок рук и ног продолжал шевелиться. Когда наступала очередь твоей реплики, я послушно пожирал тебя совершенно прозрачными глазами, не отводя взгляда. Дыхание постоянно сбивалось, хотелось кашлять, а я про себя думал: «Как романтично!»       Я знал, это — счастье. Ты рядом. Причем настолько!.. Как хотелось ещë, ещë, ещë…

***

      Нас нашли ближе к утру.       Помню несколько лиц, косо смотрящих свысока. Понять, кто это, не мог: образы были размыты, голоса и вовсе звучали в ушах белым шумом. Только когда нас, как безвольные звериные туши, потянули за верёвку наверх, я различил что-то в духе: — Бедные… — Что с ними? — Извращенцы!.. — Как так?!.. — Чересчур далеко… Всё это доносилось урывками, без цельного контекста. Зато я очень явно слышал тебя. Твои губы были такими же мертвенно-бледными и неподвижными, но… — Ты только не отпускай верёвку! Держись, иначе мы потеряемся… Мы не должны потеряться. Я тобой очень дорожу. Я не хочу теряться, — тараторила ты. А я кивал, втирая твои пальцы в свою кожу.       Когда инородные руки потянулись к нам и начали постепенно ослаблять петли, я взвыл, а ты заскрипела зубами. Люди не понимали нашего трогательного положения, так как, видимо, сами никогда не гуляли по Пещерам. Тогда нас попытались унести отсюда, но и эта варварская попытка вмешаться в чужое счастье не увенчалась успехом: на входе в Пещеру мы вывернулись из стальной хватки и одним общим организмом отползли в тёмный закуток, всем своим видом показывая — «не влезай, убьёт!».       Нас оставили. Верёвку тоже. Её кольца исполосовали тела влажными ранами и мозолями, но мы улыбались. Правда, сквозь слёзы. Вскоре шевеление стало приносить невыносимую боль, и всё, что нам осталось, — это выжидать момента, когда верёвка под многократными ливнями наконец начнёт гнить и ослабнет… Лишь теперь мы поняли, почему люди, уйдя, на будущее поставили рядом с нами табличку, которая красными буквами кричала: «Не привязываться!»