Что хотел сказать автор?

***

      Тёмно-зелёные пальцы стучали по строгой лакированной поверхности стола, то отбивая музыкальный ритм, то настукивая абсолютно беспорядочный мелодический рисунок. Душный воздух витал в этом крошечном подпольном помещении и носил в себе затхлый запах сырости. Услужливо молчал я недолго: ощущать гнёт тишины вперемешку с барабанной дробью по столу оказалось невыносимой пыткой. Сделка есть сделка, я что сюда, помолчать пришёл?! — С-с-скотина! — взорвался я ядрёно-гневным воплем. Наверное, если бы комнатка была поуже на пару квадратных метров, крик бы неудачно вписался в эти болотно-зеленоватые стены и попросту бы потрескал их нелепую штукатурку. — Дружок, правила меняются внезапно, — прозвучал тяжёлый баритон из-под полей чёрной шляпы, сидящей на Нём. — С-с-скотина ты эдакая... Я доверился твоей конторе... Сотни людей доверяют тебе самое дорогое, что у них есть... А ты, шарлатан, рылом в грязь бьёшь! Я видел, как шевелились Его губы в мрачной тени: Он прикусывал их, дёргал уголками, брезгливо приподнимал верхний краешек. Глаз, жалко, под шляпой не видел. Зато был уверен: в них пылали разные эмоции, и самая худшая из них — сарказм, который я ненавидел в любых его проявлениях. — Немедленно возвращай, слышишь? Грош цена твоей шарашке, — выцеживал сквозь зубы я, вскочив со стула и уперевшись руками в стол. Его пальцы забарабанили по поверхности усерднее. — Я тебе сейчас побарабаню, барабанщик! За что я деньги платил?.. — Не могу вернуть. Забыл, где чемодан, — отозвался иронией Его голос, желая окончательно вывести меня из себя. — Мошенник!.. — Не мошенник, а вполне себе честный работник... — урезонил Он моё достаточно прямое суждение. — Память на то и память, что утекает она безвозвратно. А знаешь, сколько за память Она выдаёт?.. У-у-уй, ты так денег в жизни своей не видывал. Вечно молодым быть нельзя, дорогой, с Ней надо дружить, потому что Она придёт за всеми. — У меня достаточно друзей, — огрызнулся я. — Какое право ты имеешь так поступать? — Мой тон соскочил на пару децибелов пониже. Может, так я звучал увереннее. — Почему люди верят вам, оставляют куски своих самых ценных воспоминаний, а вы с Ней торгуете ими между собой, как барыги — арбузами?.. — Се ля ви. — произнёс Он. — Понимаешь ли, Она ими питается. А я... просто посредник. Но посредник, который получает за свою работу деньги! — радостно сделал Он оговорку, пошелестев друг о друга друга указательным и большим пальцем. — Чем больше я собираю воспоминаний, тем меньше в памяти людей остаётся. Чем меньше остаётся в их памяти, тем старше они становятся. Чем старше они становятся, тем ближе Она. Всё просто, мальчик мой, как дважды два. Банальные законы времени. — Но зачем вам скрываться под видом компании, которая «безобидно хранит Вашу память в надёжном месте и за символическую сумму всегда позволит вернуться к пережитым моментам»? — Я показал пальцами кавычки. — Ей надо питаться. А чтобы питаться, нужны наивные люди! — Его глаза впервые показались из-под полей шляпы, когда он гордо задрал голову. Если зрение меня не обмануло, зрачков не было. Всего лишь два пустых глазных яблока. — Предлагается незамысловатая операция, чтобы перевести желаемый момент воспоминаний в материальный эквивалент, верно? Верно. Чемодан появляется, всё как надо... А там бегают живые секунды памяти. К ним можно вернуться, это правда. Только вот никто не позволит — нарушается временная петля. — Неужели Она в состоянии питаться какими-то жалкими чемоданчиками пару раз на год? — спросил я. — Идиот, — тактично ответили мне. — Думаешь, в нашу контору за время её существования обратилось всего пару человек? Наша компания работает по всему миру! — Он сделал широкий жест руками, а потом тихо добавил: — И благоразумное использование данных, в общем-то, никто не гарантировал. — Что это значит?.. — Не помнишь? — ухмыльнулся Тот и сразу же, открыв первый ящик стола, достал оттуда один-единственный лист: мои инициалы, тонна ненужного текста, который, как правило, никто не читает, и моя подпись. — Здесь написано, что данными разрешается пользоваться исключительно нашей организации. Вроде бы ничего такого? Ничего такого. А дальше — сам думай. — То есть... Вы вот так просто... из-за одной подписи... вторгаетесь в чужую память и ворошите всё, что только видите? — ошарашенно произнёс я, тупо глядя на документ, лежащий передо мной. — Поразительная логика. Ты думал, воспоминания стираются сами по себе? Глупые люди. Наивные люди. Жалкие, — надменно утвердил Он. Я схватил лист, разорвав его сначала на две части, потом на четыре, на восемь... Я рвал его и смотрел прямо на своего оппонента. Его глаза вновь были скрыты под чёрной шляпой, хотя облик не выражал ни доли встревоженности от моих внезапных действий. Это злило. Это очень раздражало. Внутри колотились лёгкие, мышцы скручивались от ярости, рвались наружу, а я смотрел вперёд, на Него, и был готов раскусывать бумагу зубами. — Не переусердствуй. А то дубликат испугается, — ответил Он. По столу снова застучала знакомая дробь. Я бессильно выдохнул сквозь зубы и, сгорбившись, обвёл взглядом душную комнатушку. Шкаф стоял прямо за Его спиной. За стеклянной дверцей полка за полкой рядами возвышались сотни, а может, и тысячи папок с надписями «Согласия». М-да-а-а... Столько доверившихся граждан — и все даже понятия не имеют, в каком капкане оказались. Но человек по своей натуре эгоистичен, сколько бы ни пытался доказать обратное: прежде всего, конечно, хотелось выбраться из капкана самому. Я взглянул на огромные столбы чёрных чемоданов, расставленные за решёткой небольшого углубления в стене. Клад — и прямо передо мной, это ж надо!.. Один вопрос: не отправлен ли ещё мой чемодан Ей в пузо?       Он сразу уловил мой взгляд. — Что ищешь? — прозвучал лукавый вопрос. — Свой багаж? Из-за стола поднялась зелёная рука, сжимающая бок строгого чемоданчика. Такого же, как тысячи тех, что были выставлены за решёткой. Еле разборчивая надпись, вероятно, выцарапанная каким-то острым предметов по лакированному покрытию, гласила: Letn*@nie weч(е)®А #261℅157А       По коже пробежались мурашки. — Летние вечера, — улыбнулся Он. — Узнаёшь? Крышка чемоданчика приоткрылась. Изредка она подрагивала, подпрыгивала и в целом вела себя крайне беспокойно. Зелёная рука мигом сунулась туда, очевидно, «причесала» взволнованных обитателей и на ладони достала одного необычного представителя. Ей-богу, такое существо я видел впервые: маленький небольшой светящийся жёлтым светом шарик, на четырёх остроконечных ножках и совсем без морды, хотя движения у существа были отнюдь не беспорядочными. Оно замерло, подняв одну переднюю лапку, как иногда замирают собаки, когда что-то унюхают. — Всмотрись получше, — подсказал мне Он. Я прищурился, сделав один шаг вперёд. Шарик заурчал. Жёлтая поволока внутри него рассеялась, сквозь стекло вдруг заискрились картинки.

***

      Пляж. Я лежу под вьющимися ветками ивы, раскачивающимися даже при малейшем дуновении ветерка. Иногда они начинали игриво щекотать мне лицо, но я, уже смирившись с этим и совсем не обращая внимания, смотрел на толпу такой же, как я, молодёжи, беснующейся рядом. Парни с разбегу ныряли в речные волны, всплывали, что-то громко басили из глубины и сразу же взрывались хохотом. — Девчонки, ныряйте! — разобрал я одну фразу. Девчонки не поддержали такую идею: они одна за другой брезгливо коснулись носком ноги прохладной воды, осмотрели плавающие рядом кувшинки в огромном обилии ряски и отступили обратно к берегу, перешёптываясь и отмахиваясь руками от заманчивого предложения. Но одна из них, самая плечистая и, похоже, самая смелая, медленно, как ледяная глыба, зашла в воду и сразу же предупредила уже плывущую к ней стаю мальцов-плавнуцов: — Только попробуйте брызгаться! Раздался плеск. Следом за ним — и звонкий визг. Я рассмеялся.

***

      Я стоял перед кучкой растрёпанных амбалов. Громкий гогот, отборный мат и похабные шуточки звучали широкими раскатами по всему парку, к вечеру совсем опустевшему. Возможно, именно поэтому раскрепощённая компания всё набирала и набирала обороты: смех звучал громче, брань — чётче, а шутки — откровеннее. А я стоял... и совсем этого не ощущал. Будто бы привык. — Хулиганов не бойся! Половина из них — мои одноклассники!.. — кричу я через плечо, не отрывая взгляда от одного из парней — Максима с третьего ряда от окна, который прямо сейчас, поставив пустую стеклянную бутылку на голову, балансировал, как настоящий циркач. Не успеваю обернуться, как слышу твой неловкий смешок и хоть и не вижу, но точно знаю: ты смотришь с робким осуждением. А сама-то? Лучше, что ли?.. Только я знаю, как ты тогда, на набережной, отхватив всего пару лишних глотков заманчиво дешёвого сидра из сельского магазинчика...

***

— Достаточно, — сказал Он, пряча шарик обратно в чемодан.       Мне только удалось ощутить те вечера на себе, окунуться в них заново, плавно пройти под прежнюю иву хотя бы в своих густых мыслях, зашагать по цветному тротуару под фонариками парка... И тут вдруг всё. И тут вдруг «достаточно». Растерянность оторвала меня от ностальгических воспоминаний и бросила в пот. Сердце забилось сильнее. Надо было действовать.       Я рванул к столу, пока Его рука, в очередной раз сунувшись внутрь чемодана, очевидно, приводила в порядок безумных жителей. Моя ладонь со всего размаху дала хлопок под дно. Чемоданчик тяжело подпрыгнул и слетел на пол, перевернувшись на крышку. Что-то там хрустнуло, щёлкнуло, будто отлетела какая-то пружинка. Прежде чем Он успел хоть как-то среагировать, я, весь дрожа от нетерпения и страха, метнулся к чемодану, перевернув его в привычное положение. Скрипнули распахнутые бляшки, закрывавшие крышку, и предо мной предстал... детский синтезатор. Розовый. С зелёными, оранжевыми и красными кнопочками. Больно цветастый, режущий глаз. Неожиданный. Меня будто бы стукнули обухом по голове. — Это что за детский сад?.. — спросил я одними губами, закрепив взгляд на диковинной вещице передо мной. Я чувствовал, что Он спокоен. Ни один Его мускул не напрягся, ни одно движение в мою сторону не было совершено. Когда я всё-таки обернулся, стиснув зубы и нахмурив брови, я увидел как Он улыбался хищной улыбкой, требующей хлеба и зрелищ. Ладони вальяжно лежали на кожаных ручках креслица и только прибавляли Его образу ещё больший апломб. Весело, наверное, быть всего-то зрителем, а не цирковой обезьяной, которая смотрела на синтезатор абсолютно пустыми глазами, в попытках вычленить ими хоть какую-то истину.       Я никогда не был выдающимся музыкантом. Скажем так: я вообще им не был. Но интуиция подсказывала, что мои пальцы должны будут коснуться этих пластмассовых клавиш. Иначе голова совсем не могла связать какой-то клоунский синтезатор с компанией мошенников, отвечающих за человеческую память.       Я сжал в руках ядрёно-розовый корпус и со всей силы треснул им о стену. В стороны разлетелись тысячи мигающих жёлтых существ, подобных тому, которое я видел в ладони у Него пару минут назад. Все эти «паучки» были явно встревожены гадким вторжением: кто-то из них бестолково бился об стены и скрёбся по полу лапками, кто-то — забился под стол и еле заметным светом мерцал оттуда. — Дружок, ты заигрался, — проскрипел Он. Его губы скривились в брезгливую линию, как будто бы теперь ему было не смешно, а противно лицезреть меня. Он томно поднялся со стула и зашагал в мою сторону. Я смотрел на него из-за угла, всеми силами вжимаясь в стену всё сильнее и сильнее, желая слиться с ней воедино. То ли от злости, то ли от страха... Всё для меня было каким-то незнакомым, чужим. Я не знал, что делаю. Мной руководило слепое чувство мести и непреодолимое желание получить свои воспоминания назад. Я ненавидел эту шайку мошенников. Возможно, я хотел вжаться в стену, чтобы остаться на ней чёрной кляксой, которая каждый день мозолила бы глаза Ему и Ей. Сладко представить, как Они заходят в этот чёртов подвал — а тут пятно. И не выводиться никак! Это вам не кровавая надпись, как в Шерлоке Холмсе!       Я сжал в ладони случайно попавшийся мне под руку светящийся шарик. Он был самым резвым: растерянно метался из стороны в сторону, всё никак не мог усидеть на месте. Переливался как-то особенно ярко, словно норовил попасться под руку. По крайней мере, расценил я это именно так. На оценку факта у меня было не больше нескольких секунд: Его силуэт уже возвышался надо мной. Руки медленно протянулись ко мне и схватили за грудки...       Я и сам не понял, как так вышло, но спустя секунду раздался сдавленный хруст. Он прозвучал прямо из-под моих пальцев. Прямо из сжатого кулака, где до нынешнего момента обеспокоенно кувыркалось жёлтое существо.       Руку жахнуло секундным разрядом тока. Или жара. Я даже не успел различить. Всё как-то так быстро поплыло, что моя голова просто не успевала воспринимать события здраво и мешала мысли в один винегрет, словно бы от этого мне должно быть чуть-чуть проще: существо сжало меня в руке... Ай, нет, сжал его я. Хрустнул Он... И снова мимо, хрустнуло существо. Чемодан ужаснулся... Белиберда чистой воды, ужаснулся Он! Синтезатор уплывал куда-то на игривых волнах, сужался, даже округлялся... Синтезатора уже нет. Свою бледную, до костей погрызанную старостью руку тянула мне Она... А вот тут я запутался окончательно.

***

      Я сидел за рулём папиной машины в дачном поле, освещённом ярко-оранжевым закатом. В салоне было душно: древняя «Волга» не предусматривала в себе кондиционера. Но с духотой я смириться мог. А вот с зажжённой рядом сигаретой — нет. И дело совсем не в том, что я был каким-то брюзгой, не выносившей вонючего дыма. Отнюдь нет. Просто сигарета была моя. Последняя, понимаете? — Ради бога, не прожги чехлы, — обратился к тебе я, не отрывая глаз от лобового стекла. На соседнем сидении поёжилась ты. — Мне папа голову открутит. Я взглянул на тебя. Ты пробовала курить впервые. Как же растерянно выглядела!.. Сама попросила, а сейчас — широкими глазами разглядываешь сигарету в руках, как любопытный щенок, не зная, как к ней подступить. Щёки у тебя были румяные-румяные. То ли от стыда, то ли от смущения.       В лобовое стекло наблюдать было интересно: я видел, как розовое небо всё больше заволакивает болотно-зелёная краска. — Сейчас вернусь, — шепнул я и дёрнул дверную ручку.       Ветер дал в лицо промозглым порывом. Ноги стояли на земле твёрдо, хотя не покидало ощущение, что я стою на чём-то ватном. Взгляд устремился в небо. Зелёное полотно уже успело поглотить кромку заката, расстелившись по горизонту угрожающим фронтом.