Второй пилот

Джаспер не то чтобы опасается Джона, но после переезда в особняк долго привыкает не только к акустике, от которой боязно браться за гитару. А вот Эстелла обращается к старому знакомому по любому вопросу, и со временем новоселы особняка один за другим следуют ее примеру. Джаспер стартует последним, спустя две недели после переезда, и повод для разговора по душам находится самый дурацкий — ему предлагают примерить какие-то чудом уцелевшие костюмы покойного барона. Видимо, Хорас и Арти уже успели придумать по вежливой отмазке. — Могу я… отказаться сразу? Не думаю, что эта роскошь ждала именно меня. — Черт, я же не слишком заметно поперхнулся? Джон что-то про себя оценивает, сводит густые брови. По сравнению с обычной мордой кирпичом, думает Джаспер, это даже придает ему виноватый вид. — О. Само собой. Невежливо с моей стороны было предлагать вам одежду человека, убитого, по сути, в этих стенах своей же супругой. — Последнее слово сопровождает сочувственный взгляд в сторону Джаспера. Лицо щекочет жаром изнутри. Он же не палился. Лишь позволил себе спросить, будет ли Эстелле комфортно, когда она, не выходя из образа, заявила, что всегда мечтала об отдельной спальне. Чутье твердит: сейчас ее опасно оставлять одну. Опасней, чем когда она плакала по несколько ночей в неделю. Он все еще не имеет права к ней ломиться. А не имеет потому, что трус и до сих пор не озвучил то, что витает между ними последние лет много. — Джаспер, вам не нужно что-то подтверждать или опровергать, — мягко произносит Джон, заметив его смятение. То есть подтекст про супруга Джасперу не причудился. Ну здорово. — Это исключительно моя промашка. — Нет, все нормально, просто раньше мне одежда доставалась в основном от живых, — отшучивается Джаспер. — И потом, Эстелла-то не носит ничего из гардероба баронессы. Это будет выглядеть странно. — Действительно. Еще раз простите. Я сам не знаю, зачем это предложил. К порядку в доме привык, дворецкая твоя душа, хмыкает в Джаспере бывший уличный мальчишка. Спорим, к «госпоже де Вилль» он бы с этим барахлом не полез, а вот к «Джасперу» запросто, хотя тон до поры до времени для всех один. Почему белые люди… такие. — Думаю, если она не против, я сохраню костюмы просто как память о бароне, без попыток кого-то в них засунуть. — Джон отводит глаза, лицо вновь становится нечитаемым. Джаспер знает, что Хораса это вымораживает. Хорас не знает, что Джаспера тоже. Когда-то же надо докопаться, что там. — Если не секрет, Джон, зачем вы хранили их все эти годы? Сколько еще вещей, от которых баронесса приказала избавиться, вы припрятали? Джон вздыхает, складывает пальцы замком поверх колена в неизменно отутюженных брюках. — Вам это, наверное, покажется смешным, но… иногда мне нужен был товарищ. Когда баронесса совсем, — он на секунду заминается, — лютовала, я сидел ночью над этим сундуком и ощущал себя чуть менее одиноким. — Вот оно что. И правда смешно. Что оплакивать сентиментальных богатых дураков, что играть мученика на такой должности. Джаспер не вслушивается в мысль о том, что насчет должности в последние месяцы начал понимать Джона. Мысль улучает момент и выскальзывает наружу сама. — Я слышал, что у Баронессы были определенные… — Психологические предпосылки? Да, вероятно, — подхватывает Джон. — Хотя и в особняке, и во внешнем мире многие любили говорить, что главным ее недугом был статус. Это в чем-то вер… — Я не просил вас замять тему с ее душевным здоровьем. — Выходит резко. Джаспера в последнее время немного заколебали люди, делающие вид, что никаких проблем нет. Он ждет, что Джон вспылит в ответ — или стиснет зубы, или еще чем-нибудь себя выдаст, — но тот лишь моргает лишний раз: — Извините? — Я именно это и хотел обсудить. Какое у Эстеллы наследство в психологическом плане. — Чем черт не шутит. Если Джон поймет, про что речь, то у Джаспера будет советчик получше штанов мертвого барона. — Скажите: баронесса никогда не начинала себя вести как совершенно другой человек? Когда меняется голос, выбор слов, походка, даже будто глаза? — О, нет. — Джон медленно качает головой. — Баронесса всегда была неотвратимо собой. А почему вдруг такой вопрос? — Видите ли, — ему страшно этим делиться, он заранее чувствует себя горе–конспиратором, припрягающим свидетелей: — я — мы оба, Хорас и я, — начали замечать это в Эстелле ещё давно, несколько месяцев назад. Хорас думал, это она для образа грубит, но… проблема в том, что она из этого образа почти перестала выходить. Даже с нами. — Даже со мной. — И в какой-то момент я задумался: а насколько она это контролирует? Мы же знаем Эстеллу с детства, люди так резко не меняются. Да, она всегда была боевой. Но при этом она не была жестокой, понимаете? История с её матерью кое–что прояснила, но сейчас я не знаю, куда копать дальше. И будет ли в этом смысл. А у нас как раз затишье и время есть, — прорывается секундная досада. Слушают его серьёзно. Джаспер благодарен уже за это. Дождавшись конца тирады, Джон поджимает губы в явном раздумье. — «Как другой человек». Хм. Сейчас, конечно, модно все списывать на шизофрению. Но с вашим временем и ресурсами я бы поискал статьи про другие, в том числе более редкие расстройства, чтобы иметь на руках максимум информации. — Спасибо. — Наверное, это мелочь, но сейчас Джасперу был нужен именно такой толчок. — На этот адрес ведь можно заказывать медицинские журналы? Джон вежливо скрывает улыбку, даже в голосе: — На этот адрес можно заказывать практически что угодно. В этом весь Джон, насколько Джаспер успел его узнать. Осторожный до тошноты и всегда нацеленный на поиск вариантов. А разве Джон один на этом собаку съел? В свободное время Джаспер читает статьи тайком от Эстеллы, отвоевывая у тесных глазу строчек смысл каждого термина. В толще новых понятий легко забыть, чего ради он в это ввязался, но после очередного выпуска очередного журнала его взгляд все чаще начинает цепляться за одно слово в ореоле знакомых симптомов. «Диссоциация». Амнезия. (Глаза потерянно моргают, пока руки на автомате протирают темные очки: «Вау, быстро мы в этот раз!») Ступор. (Сутулая фигурка, зависшая над шитьем без видимой причины.) Смена поведения, будто кто-то другой контролирует тело. (Рука в перчатке грациозно перехватывает трость. Незнакомая улыбка под незнакомой помадой. Тот первый раз, когда она вышла к ним в чёрном с макушки до пят.) Разные люди в одной голове. Джаспер обещает себе, что не будет говорить с Эстеллой об этом. Сперва просто присмотрится, убедится — или поймет, что ошибся, и будет искать дальше. Ему кажется, он готов ко всему. Аккурат до истории про мальчика с тем же расстройством, которого после встречи с ядовитой змеей не видели в собственном теле годами. Годами. Сколько месяцев «Круэлла» уже здесь? Сколько ещё пробудет? Джаспер внезапно чувствует, что не в силах больше прочесть ни одной медицинской статьи. И вспоминает, что хотел все бросить ещё до заварушки с благотворительным вечером, до показа мод под окном у баронессы. Расстройство или нет — какая, в сущности, разница? Если это сама Эстелла, то она слишком верна своему новому амплуа. Если же нет… в чем смысл месяцами и годами ждать человека, место которого заступил кто-то настолько непохожий? Он не слышит ее: часу в третьем ночи, в темно–сером тупике времени, Джаспер меряет шагами полуобжитую спальню и торгуется с чутьем, снова и снова. Подвоха нет. Нет подвоха. Тогда, после побега из полицейского участка, он согласился остаться, потому что у Эстеллы действительно никого больше не было. Сейчас она порхает по своему — законно своему! — особняку, наслаждается послевкусием мести и наконец-то может посвятить все силы своему модному дому. Самый безболезненный момент, чтобы уйти.

* * *

Примерно это он выкладывает Эстелле сутки спустя в ее домашнем кабинете, пока пальцы с черными ноготками перебирают образцы ткани. Пестрые кусочки порхают по столу все быстрее, как наперстки; Джаспер теряется в их мелькании и сам не очень следит за тем, что несет. Кажется, всякую ерунду про то, что ему больше ничего не надо для Эстеллы красть, а в моде он не мастак, в отличие от Арти и Джона. –… надеюсь, ты понимаешь. Пальцы над столом застывают. Из них выскальзывают два лоскутка, жёлтый и красный. — Я… я думала, ты остался насовсем. Что тебе тоже это нужно. Хотела поделиться с тобой… — Ее плечи дрожат. Джаспер усилием воли удерживает себя на месте. — Эстелла, но тебе будет с кем поделиться! У тебя уже столько новых знакомых! У тебя будет ещё столько людей, которые могут принять тебя целиком. И не ходить с камнем на сердце, когда человек перерастает образ из их памяти. Я же эгоист, Эстелла. Про это я тоже читал. — Джаспер, ты не понимаешь!.. Останься. Пожалуйста. Я постараюсь… быть как раньше наедине, если тебе это нужно, постараюсь почаще бывать с тобой после работы, только — пожалуйста — Стоп. «Круэлла» никогда бы не… Она роняет лицо в ладони, шумно дышит ртом, будто за ней погоня. Несколько секунд, и рваные выдохи сходят на нет. Она цедит что-то злое, не отнимая рук от лица. — Что? — Ты соображаешь, что говоришь? — У Эстеллы голос от плача садится, а не уезжает вверх. — Это же все знакомые по работе. Там никто её не знает, никто с ней не рос. Не прикидывайся дурачком. У него перехватывает дыхание. «С ней» — про старую Эстеллу, которую он, черт возьми, видел каких-то полминуты назад. Вот оно. Здесь и сейчас. И Джаспер впервые с полной уверенностью — и при этом ощущая себя полным болваном, — спрашивает в упор: — Ты не она, да? — Не та девушка, которую ты собрался бросать? Да неужели дошло… Ай, ч-чёрт, — она жмурится, ворчит будничным тоном, хотя из глаз текут слезы: — Ненавижу, когда она через меня плачет. — Я не знал, что Эстелла еще здесь, — тихо произносит Джаспер. — Не знаю, чего ты там себе напридумывал, но она никогда не уходит в коробку с концами. Кто-то же в этом городе должен уметь шить. — Хочешь сказать, ты не умеешь? — Голова идет кругом. Что-то он уже слышал про коробку… — Я умею делать шоу. — «Круэлла» выразительно шмыгает носом, растирает по щекам мокрые дорожки. — Иголкой работает она. Воруем обычно вместе. А ты, судя по лицу, раздумал кого-то там бросать? –… можно мне с ней поговорить? Девушка напротив закатывает глаза. — Да на здоровье. Разбирайтесь сами, мы все уже взрослые. Она моргает… Кто-то моргает. — Джаспер? Эстелла. Её открытая, чуточку жалобная улыбка. Живот скручивает виной и нежностью. — Прости, я что-то перетрухнула. — Нет, все хорошо, это я струсил! Решил для себя все, ничего даже не проверил… — Не проверил? Ты о чем? — А вот Эстелла все еще дышит так, будто недавно плакала. — Неважно. Прости меня. — Он порывисто наклоняется, подхватывает её ладони в свои. Приседает на корточки, не спуская с Эстеллы глаз. — Как ты? — Я… нормально. — Точно? — Да, да. У меня бывает: сначала чувствую все сразу, а потом ничего. Сейчас то самое ничего. — Это потому что она здесь была? — Круэлла? — Джаспер только сейчас замечает, как походя Эстелла использует это слово. Будто и впрямь соседкино имя. Он старается сымитировать это, опустить мысленные кавычки: — Да, Круэлла. — Нет, не из–за нее, так просто бывает. — Эстелла вдруг фыркает. — А, ты же думаешь, что она бесчувственная. И что это заразно, видимо. Джаспер готов поклясться, что ни разу не видел у «Круэллы» — у Круэллы–без–кавычек — этого смешливого умиления на лице. — А что думаешь ты? Она прикусывает губу, вспоминая. — Я помню, что ей бывает весело. Это слышно, как радио за стеной. И она умеет злиться — иногда бесит что-то в жизни, иногда даже скука. Что ещё… Она не любит все «нищенское». Помнит какую-то свою жизнь в красивом доме, мужа и кошку. Она поэтому больше спала, когда мы жили в той заброшке. А, и ещё помнишь мою кофту? Самую первую, с кучей нашивок? Она всегда любила разные яркие броши и драгоценности, а у меня была одна кофта, и мы на неё пришили все, что нашли. Вот… Джаспер слушает, гладит костяшки ее тонких пальцев и очень старается поверить. Напоминает себе: это же идёт с детства, знания годами копятся. Она столько может рассказать не потому, что все придумала на ходу. Когда слова иссякли, он уточняет ещё один трусливый раз: — То есть она действительно не ты. — Мама тоже очень на этом настаивала. — Эстелла нервно пожимает плечами, глядя в сторону, и он осознает, что рассказом она оттягивала весьма насущный вопрос. — Джаспер, так ты… — Я останусь. Господи, конечно, останусь. — Он опускается с корточек на колени, обнимает Эстеллу за плечи со смесью облегчения и чего-то противоположного. В ответ обнимают не сразу, но крепко. — Я просто не знал. Тебя не было… здесь?.. несколько месяцев, я даже не мог ничего спросить. Ты не виновата, тут все было очень напряжно– — Она ушла баиньки, не суетись, — хмыкают с той стороны объятий. Джаспер выпускает больше–не–эстеллино тело из рук и всматривается в чужой прищур. — Как она? — Устала. Перенервничала по твоей дурьей милости, но жить будет. Сплетничала тут? Боюсь представить, что ты теперь обо мне думаешь. Она склоняет голову набок. Раньше Джаспер подумал бы «хищно», сейчас, пожалуй, «с любопытством». — Думаю, что ты здесь… неспроста. — Это размыто. Так говорит размазня. Иногда она звучит как матушка–баронесса. Поделили наследство, однако. — Окей. — Джаспер прочищает горло. — Ты здесь не просто так, но! Я рад, что мы не были официально знакомы раньше. — Почему же? — Изругала бы наше несчастное жилище вдоль и поперек, — смеется он. Круэлла будто бы обдумывает предложение. — А я и ругала, тысячу раз. Не вслух, конечно… но боже, как я ненавидела эту дыру. Вы даже три с половиной кучи хлама не могли нормально расположить. — Помню, свою ты то и дело двигала. Я думал, ты просто ищешь место, где поменьше дует. — И чтобы света хватало. Некоторым в жизни важна вся обстановка, а не только одежки. Кстати, теперь, когда мы дважды знакомы, я могу одолжить пару твоих журналов на коллажи? Джаспер старается не паниковать. — Да, но черт, я же их… — Нужны идеи для принтов на скорое будущее, а заначки в трехэтажном особняке ты пока прячешь не лучше, чем в каморке под крышей. Просто наблюдение от твоего знакомого… симптома. — Она весело улыбается. Похоже, медицинские поиски Джаспера её лишь позабавили. — Будет иронично использовать в дизайнах что-то про себя любимую, да? Круэлла подмигивает: — Не зря любое искусство есть самовыражение.

***

— … что скажете, Джон? Что это для нас меняет? — По существу? Ничего. — Пусть все идет своим чередом? — Для мира Эстелла мертва и пока останется мертвой. Нам с вами это не помешает поддержать ее более приватно. — А Хорас и остальные? — Если считаете, что это не повредит сложившимся отношениям, можете рискнуть. Я со своей стороны никого извещать не стану. — Спасибо, Джон. Другого я от вас и не ждал. — А вам спасибо за поиски. Я не знал Эстеллу большую часть ее жизни, но она хорошо выбирает друзей.

***

— Ты помнишь, как появилась здесь? — спрашивает Джаспер пару дней спустя. Круэлла качает головой: — Я всегда была здесь. — Ну хорошо. Какое твое самое раннее воспоминание? — Раннее — точно не скажу, а любимое, наверное, когда я тому фараону ручки обмочила. — Она мечтательно щурится. Джаспер вспоминает холодные, дикие глаза подруги, когда они трое глохли от свистка на бегу. — Это ты потом шутила про мамин рецепт от похищений? — Наверное. Мы у мамы были хорошенькие. После мамы Эстелле долго казалось, что все на свете — ее вина. Джаспер слышал, как она извинялась за первые сорванные кражи. Видел, как иногда у нее руки ходили ходуном, когда она просто не могла найти сменную иглу для машинки. Но нередко она же — а если задуматься, то, может, и не она — выражалась как барышня из пансиончика там, где обычно бы просто матернулась, или импровизировала с упругой, надёжной улыбкой, даже если все шло по пизде… Всегда была здесь. Джаспер верит. С опаской уточняет: — А есть другие? Кроме вас? — Очень хороший вопрос. Я ее-то не всегда слышу, хотя шьют обычно её руки. — И все–таки. Что бы предположила гениальная Круэлла? Она остро зыркает: — Парень, ты не тому учишься у Джона. Дифирамбы оставь мамочке баронессе… и Эстелле. Вот она со своими косяками жить не всегда может. А была бы я гениальной, мы бы с тобой не сидели по три недели над планами, когда весь реквизит уже собран. Джаспер качает головой: — Зря ты так про Эстеллу. Она не истеричка. — В курсе. Просто я с ней подольше тебя. Имею право подустать? Ладно, к вопросу о «других». — Она задумчиво складывает губы бантиком, прямо как на ее атласном поясе. — Ну, есть какая-то мелочевка. Там, где она не тянет, а меня для разнообразия тоже не хватает. Случается. — Саркастичная уступка собственному мозгу. — Стоит ли… — Если сами не придут знакомиться, как я, не бери в голову. Просто дай им делать свое дело. Поесть там, до магазина дойти. Голову помыть. — То есть кто-то ходил за вас в магазин еще до служанок? Смешно. А если нету пенни, и полпенни сойдет… — напевает Джаспер присказку, с которой уже десять лет начинает дела. — … честно? — Да? — Для меня ты слишком предсказуемый. Ей-то, может, в самый раз, а мне даром не надо. Она смотрит в упор, не щурясь. Глаза другие, совершенно другие, как он мог не замечать раньше… — Помню, как ты ко мне лез перед благотворительным вечером. Было, пожалуй, лестно, но сейчас скажу и повторять не буду: Джаспер, я не гожусь тебе в девушки. Он старается прочувствовать расстояние между ними, уложить его плотно и твердо, как матрас, чтобы не переступать. Кивает: — Понял. Доходчиво. Она фыркает, хлопает его по плечу: — Расслабься ты, мы же её не всерьёз похоронили. — У неё какое-то свое «мы». Более небрежное, чем у Эстеллы. Как для сообщника. Так даже проще. Позже вечером, когда он уже задремал, кто-то вкатывается в кровать, и бок Джаспера обдает теплом чужой кожи. Круэлла тянет одеяло на себя — жест знакомый, бескомпромиссный. Её кудри жутковато чернеют на фоне полумрака спальни. — Ты же сказала, никто никому не годится… — бормочет Джаспер. Вздох из темноты. Безымянный. — Пока, Круэлла. Джаспер, с трудом нашарив, дёргает верёвочку светильника. На него смотрят нежно и заспанно. — Она сегодня больше не выйдет. Сердце подпрыгивает от надежды, как щенок. — Эстелла? Она неловко улыбается. Губы без помады бледные, улыбка открытая, это она. — Привет, Джаспер. — Откуда знаешь, что не выйдет? — Чувство такое. — А завтра? — Завтра да. Она мне сказала, что проснулась надолго. Есть где развернуться. Джаспер заглядывает ей в глаза: — А тебе… есть где развернуться? — Я теперь тоже, наверное, буду почаще выходить. Она говорит: «теперь безопасно». — Прямо слышу эту отмашку, — нервно шутит он. — Такая черно-белая, как на пит-стопе. Эстелла тихонько смеётся. В его груди тает что-то тяжелое, бессрочно запрятанное в морозильник, дрожит и просится наружу через глаза. Джаспер лишь улыбается в ответ. Эстелле не до его «я скучал» размером с Тауэр — хватит и того, что она вообще пришла его навестить. Впервые с того раза, когда он увидел их с Круэллой по отдельности. Впервые с его попытки сбежать. Какой же он придурок. — Расскажешь нормально, что творилось в последние месяцы? — Она чешет в затылке, будто вспоминая, что у нее есть волосы. — То есть ты не помнишь? — Пожалуйста. Я не все время тут… полностью была. — Тогда конечно. Обнять тебя? Эстелла с маленьким «угу» пододвигается, привычно ложится на протянутую поверх подушек руку Джаспера. Сквозь тонкую ткань пеньюара он чувствует мягкое, податливое тепло её груди. Обнимает Эстеллу второй рукой. — С чего бы начать… Хорошо. Что последнее, что ты помнишь? (Она действительно остаётся на всю ночь.)

***

— Да это не просто пузо, это беременность! — присвистывает Хорас, глядя вслед важно семенящей далматинихе. — Чур, щенков я на шубки не отдам! Хорас — тот специальный человек, у которого важные откровения в жизни вечно приходятся на рекламные паузы во время вечернего футбола. — Значит, завтра займемся мамой. Здорово не думать, где бы наворовать на визит к ветеринару, — улыбается Джаспер, падая рядом на диван и вытягивая ноги. Картинка у телевизора в особняке зачетная, прямо обидно, что часть великолепия уходит на рекламу наручных часов… вот эти, кстати, ничего. Внизу Круэлла гоняет чаи с Арти. Возможно, на тему его бурного романа с дизайнером одного из ее конкурентов. Джаспер не уверен, обсуждают они это как семья или как подчиненный с начальницей. Я и сам, считай, пришел про начальство посплетничать. — Слушай, Хорас… — Блин, ты уже сел? Хотел тебя попросить сгонять на кухню за снеками… Реклама началась, когда Джаспер заходил в комнату. Похоже, это операция на время. — Попозже сгоняю. Есть разговор. — Ну давай, — пожимают в ответ плечами. — Я тут читал вещи. Говорил с людьми. — Шаг первый: привлечь внимание. Как в рекламе. Хорас дергает подбородком: — Ну? Шаг второй: сбросить бомбу и надеяться, что рванет. — Хорас, что, если я тебе скажу, что Круэлла — правда кто-то отдельный? — Фу-ты ну-ты. Я ж так протрезвею. — Он тянется за родным пивком: роскошь роскошью, а марку так и не поменял. — У Эстеллы, кроме второй матери, теперь сестра-близнец? — Ты что, на канал с мелодрамами попал на днях? — Джаспер мотает головой, стараясь не потерять мысль под попробуйте новую пасту болоньезе от «Весты»… — В смысле они тело делят. Ну, и голову тоже. Ты тогда слезу пустил на ее похоронах, а она… черт, как объяснить-то… она как бы в спячке, понимаешь? Вместо ответа Хорас чуть приглушает звук телевизора. Заговорщически округлив глаза, наклоняется к Джасперу: — То бишь ее можно разбудить? — Скорее дождаться, как из комы. — Джаспер раздраженно закидывает ногу на ногу, почему-то избегая смотреть другу в глаза. — В таких случаях раз на раз не приходится. Хорас сочувственно глядит на пасту болоньезе, перед тем как она пропадает с экрана до следующей рекламной паузы. — Знаешь… Джаспер заранее готов ему врезать. — Лучше б ты тогда свалил. Серьезно. Ждешь непонятно чего. Тоже по свистку живешь, как наши пятныши. Только я для этого свистка глуховат. — Чего ж ты сам остался? — с горечью спрашивает Джаспер. Хорас в желто-зеленых бликах треплет по холке вылезшего из-под дивана Дружка: — А мне всего хватает. Не ищу, знаешь, черную кошку в темной комнате. Да, Дружок? Зачем нам кошки? Врешь. Тебе просто надеяться страшно. — У тебя там футбол начался, — бросает Джаспер, вставая. Обещает себе выбрать более удачное время для разговора как-нибудь потом. Самому бы сперва разобраться… Блин, я же обещал ему снеки. — Не забудь про печенье! Ну точно. Он тащится вниз, на первый этаж. Во всем особняке уже темно, так что прогулка от одного освещенного островка до другого тянется, как ночная поездка между двумя городками где-нибудь в Норвегии. Джаспер замедляется перед дверью кухни, вслушиваясь в голоса. — … Арти, а скажи: как ты в этом случае разделяешь профессиональное и личное? Вы же раньше работали вместе… Ее хрипловатый, низкий голос. Не выверяет слова, не заполняет паузы загадочными смешками. — Личное и профессиональное я разделяю так же, как общее и частное. — Стук ногтя о пепельницу. — Работа — просто еще одна точка соприкосновения с родственной душой. — И она никогда не портила тебе отношения с кем-то? — Эстелла, Эстелла, Эстелла. Как теплой водой на обмороженную грудь, сто лет назад, той первой идиотской зимой в их заброшке… — Детка, отношения портит человек, а не работа. Может, я нечистоплотен, но с тем самым может сработать даже служебный роман. — Понятно: Алек не из тех ребят, после которых ты освоил еще и боевые искусства. — В ее голос вкрадываются ядовито-сладкие нотки. Нет. Ну пожалуйста. — Но для меня на первом месте все-таки работа. — Круэлла, для тебя на первом месте поиск прекрасного. Ты ведь меня пони… — Прекрасное не раздают за бесплатно. И не носят на сторону. — Ты прятала вещи от Баронессы, потому что тебе было мало ходить под ней. А что мне может дать другой модный дом, чего не дала ты? Пауза. — Что может другой модный дом дать твоему Алеку… когда даже страсть всей его жизни обретается здесь? — Оу. Вот как? — Вот как, Арти. Я буду рада видеть новое лицо под нашей крышей. Он цокает языком: — А я думал, это я тут нечистоплотный. — Думай что хочешь, но это мое условие. Ты же у нас любишь хаос? Я тоже. Но чтобы сеять хаос в рядах соперника, надо сперва согласовывать собственные планы. Верно? — Заткнись, — шепчет Джаспер одними губами и толкает ручку двери. Круэлла оборачивается с таким видом, будто не обсуждала только что соблазнение чужих дизайнеров. Арти, почти безбровый без макияжа, все еще сверлит ее глазами. — Извините, я конфискую печенье, у Хораса полуфинал, — Джаспер не находит упаковку на столе, проверяет пару шкафчиков. Чужое молчание натягивается под весом его общества. — Иии страйк! Ну точно, сам вчера их тут оставлял. Ладно, напомните Джону докупить, хорошо? Круэлла философски кивает: — Тут возвращать будет нечего. — Приятного аппетита и полуфинала, — слабо добавляет Арти уже ему в спину. Обратный путь занимает раза в два дольше.