Дождевая сутулость

Рей пьёт апельсиновый сок любви не в тепле домашнего очага, — плюшевые тапки, пёс, и сказочно-добрая, с отдушиной корицы, мать, — а в стеклянной многолюдной кондитерской, впитывает губами сладкий бисквит, а Чжан расчёсывает пятерней волосы, пересказывает последний учебный совет — сплошные лозунги, возгласы с плакатов, ничего подобно-человеческого. Но не страшно, — пока подрагивает подбородок в мозолистых пальцах, — и в любви тонет вся комната, школа, грязные ватерклозеты, запылённые стенгазеты. Школьно-бетонное съедается солнечным днём, — домашние задания, остро наточенные карандаши, бланки, кончики ручек в чернилах подождут до вечера, — а сейчас парк, весело подмигивает сладковатыми глазами-шариками из рисовой муки, мёртвая вода в прудах цвета ленивых уток, — глупые дети скармливают им кукурузные палочки, — а Чжан чешет за загривок, — неспешно, невесомо, незаметно, — и солнце ласкает масленными лучами. Небольшие фонтаны: мрамор и тощие журавли, мостики, под которыми клубится, выбеливается синяя вода, ажурные лесенки, обшарпанные плитки, — слегка прищёлкивают вычещенные башмаки, со стендов глядят, Чжан глядит на них. Там не китайские драконы, изгибающие золотистые тельца, а грозно сведённые людские брови, громогласные наставления, — в парково-мурчащем Рей всё равно на листовки и погоны, и кафельные стены туалетов мерцают улыбками — всё улыбается, когда рядом тот, кто укутывает сердце в шерсть. Здесь повсюду дождевая сутулость — провода, провода, тянутся в никуда, и дождь хлещет по твиду юбки, Чжан указывает на навес — беседка среди промокшей зелени, с широких листьев льется в песок, бежевой сыпью клеится к подошвам. Рей трёт о дощатый пол, и совсем не волнуется: незачем трепетать над книжными обложками, — нужно только лыбиться постерам, отчеканивать стройно-строгие строки, чтобы удовлетворить фуражки и насупленных завхозов, — они заставят превратить половую тряпку в профессиональный парашют, если потянет, ударит, — восторженные детские писания прикрывают Рей спину, она надеется, что этого хватит надолго. В этой облачной утопии мёртвые собаки, — пальцы к губам, глаза в лужу, — становятся кучами брошенного картона, «Рей, проверь зрение» и треплет волосы крепкая рука, — забота пахнет молоком и недозревшей ягодой в маленьком кафе, медовые столы, иероглифы на вывесках как облепиха, — строгие стрижки летают по парку, режут небо, между фонарями аккуратно проскальзывают рыжие рыбы, боятся проглотить летящую монетку, раскачивают фонари хрящом хвоста. Ветер доносит с океана соль, оба ворочаются от клыкастой пасти и балансируют на тонком канате, — от тёплого, но губительного отделяет гулкий полёт и заводской дымок, — Чжан рассказывает про классные часы, окончание семестров, чудесность мисс Инь, — её хвалят коллеги, ученики, никто и не думает прищуриваться, подозревать. Неожиданная ревность к длинным косам, выглаженным плечам, начищенным полуботинкам, — рвёт и кидает, закипает едкая смесь, зелёной пеной по нежной кожице, ожогом по лицу, кровью по ненастоящему снегу, — в горно-влажном только тайфуны выдирают прелую листву, никаких лавин и сбитого холодом неба. Но это всего лишь бутоны, а не смертельные аллергены огромных цветков, на них садятся бабочки, больше носа лабрадоров, — с кислотно-синими крыльями, переносящие на них яд, тронешь, — и все ладони в ржавчине, в раздутых вывернутых малиновых пузырях. Цветы распускаются, осыпаются опасной пыльцой, и ломкое зеркало в туалете проглатывает пакостную улыбочку, — под носками туфель стонут осколки, если идти быстрее, если кое-что знать, — подвалы обнимают трубами, в них заключены огромные киты, Рей отдёргивает саму себя: «глупости, слушай, о чём они говорят, а не спи». Стоит опасная весна, сезон цвета импульсивных решений и красной-красной ненависти, отсекают любимые объятья, — раскаленным железом в щеку вгрызается обида — ишь ты, вышколенная, выбеленная, на юбке ни одной складочки, на репутации ни одной помарочки, Рей мысленно подрисовывает Инь усы, рога, шерстяные копыта фавна. А ему — воротник рубашки все ещё распахивает объятья, очки для чтения съезжают по переносице — совсем ничего, ни горячей монеты, ни золотистых струн, он понимает, что не может проглотить слишком большой, мягкий и приторный, как зефир, кусок свободы, — зачем же его откусывать? — ярость клокочет вскипевшим ананасовым сиропом. И глаза застилает невидяще-сладким, плавит разбитую голову-манго, — вместо треска бумажных пакетов, библиотечного шёпота секунда у мудрого дерева, — и гремит металлической планетой «мисс Фан». Хрустят тюремные решётки, Рей хочется суть голову в тучу с дождем, в холодную ванную, в дымящийся жидкий азот, — и расколоть мозговые леденцы, вывести ненавистный сахар, — розовое небо, шарики мороженного возвращаются только во снах, а здесь они затоптаны, расстреляны, утеряны, а кем, та не улыбается из зеркала, или только кажется, — ещё пару секунд и всплывёт гадкая улыбка, — Рей не удержат никакие крылья, ни невидимый озон, ни ограждения, и гора, самая близкая, крутая и опасная, станет поминальной сестрой, скроет в бесконечных камнях, а через сотни лет умоет скелет снегом. Горы ждут, но не дожидаются, — ветер, беглые птицы, расшатанная ржавая школа, — выдохнуть резче, и разом в снежно-облачное марево, и бесконечные часы, — не кафетерии, парки, скучные фильмы, это царапает, а раньше, до танца по опасному лезвию, когда папа сажает на колени и от гитары пахнет железом и столярным клеем, он поёт по слогам. Оказываться не во временной петле, — штукатурка облетает со стен сцены, в крошеве пластов чумазые куклы, лампы, тёмный паркет, — космическо-звёздное время отпускает ладонь, оставляя на попечение прожорливому, призрачному, тянет мягким рисом, и переломанной шеей, — у некоторых теней не хватает туфель, у других на пару штук больше, или нарастают друг на друга каблуки, — всматриваться нельзя, а то зарычит, набросится, а когти у теней стальные, из якорей потонувших кораблей. Янтарь поблёскивает, красный шнурок слегка натирает, показывается жёлтая голова фонаря, — и из-за плечей веет призрачным перестуком, — вперёд, это круги с горечью крови, а не пористого шоколада, и треплется в темноте робкое пламя свечи.