Резонанс

Это случилось, когда лето было в самом разгаре — именно тогда Обито ощутил, что наконец-то чувствует себя по настоящему живым. Паренёк был не сильно старше его с виду, точно определить было проблематично, так как детали его лица были частично смазаны грязью вперемешку с машинным маслом, и эта смесь кое-где отходила от кожи засохшими корками. Видимо, танкист. Вернее, был танкистом. Тело живописно расположилось под берёзой в окружении примятой, но от этого не менее сочной осоки. Рядом маняще выглядывали подберёзовики — около 3-х штук, не больше. Они щеголяли округлыми боками в призыве наконец-то их срезать да кинуть в похлебку. Её Обито не ел ой как давно. Он вновь приложил распластанное тело прикладом в районе мечевидного отростка, и тот снова отозвался тихой, переливчатой музыкой хруста. Обито зажмурился. Действительно — теперь для него это музыка. — Да хватит, — пробормотал Какаши где-то сзади. Он находился в середине изучения походной сумки проклятого фритца, и, кажется, не находил её содержимое занимательным. — Если я не трачу на эту шваль патроны, я могу делать это бесконечно, — Обито всё же оторвался от своего невероятно приятного занятия, и сплюнул в сторону. И потом еще раз. Остаток табака перекатывался терпкостью на языке, забивал рецепторы, и отдавал смолой с дуба, которую они так любили соскребать со стволов деревьев в детстве. Обито вытер нос рукавом формы и обернулся. Какаши, кажется, закончил. Перебрав бумаги, он выдернул пару листов, сложил пополам и сунул куда-то в рюкзак с их провизией. В других отделах места уже не было. — Двинемся, как я его осмотрю, — Какаши разогнулся, хрустнул шеей, и еще раз подтянул сапоги. Они были слегка великоваты — стянуты с товарища по роте, который подорвался на мине неделю назад. Что случилось с его собственными, он признаваться не хотел. Обито прыснул в ответ. — Да как хочешь. Он в последний раз окинул взглядом тело, отметив, что цвет волос у мёртвого парнишки прям как у его Борьки в детстве. Борькина шерсть была рыжей-прерыжей, с отблеском золота, когда на неё попадало солнце. Что-то в этом было трагично-забавное: Борька окончил свою недолгую карьеру племенного осеменителя на мясокомбинате, этот же на чужой земле, под прекрасной берёзой, в окружении грибов. Обито снова перевёл на них взгляд. Ох уж эти подберёзовики. А какая бы из них вышла славная похлёбка! Обито отошел в сторону, назад, к своей сумке, и опустился на корточки, миновав склонившегося над телом Какаши. Где был этот чёртов табак? — Оу, — Какаши выдохнул. — Ну, что не говори, а Адольфовны хороши. — Что? — Обито раздраженно цыкнул. Табак всё не желал находиться. — Какого лешего ты несешь? — Не хочешь посмотреть? Обито обернулся. Какаши в трёх метрах от него махал черно-белой фотокарточкой размером с девичью ладошку. — Вот еще, мне это неинтересно. Ты же знаешь. — А жаль, — Какаши посмотрел на обратную сторону фотографии. — И подписи тоже нет. А девушка довольно милая. Видимо, или подруга детства, или жена. — Какое несчастье, что он подох здесь и не обзавёлся с десяток арийских спиногрызов. Она бы точно получила медаль, как у них и водится. Может, мне всплакнуть для полной трагедии? Какаши покачал головой, вздохнул, присел, и положил фотокарточку обратно в нагрудный карман неизвестного фритца. — Я верю, что они не все такие. — Он присыпал тело горсткой земли. Обито наконец-то обнаружил искомое, почему-то в сумке Какаши. Затем высыпал на тыльную сторону ладони немного толченого порошка, наклонился и вдохнул. Вот теперь стало хорошо. — Рин тоже так думала. Какаши не ответил. Он лишь присел рядом, притянул к себе походный рюкзак и лихорадочно начал искать что-то на его дне. — К слову, Обито, с каких пор ты роешься в моих вещах? — А с каких пор мои вещи в твоих вещах? — Хм. Спустя несколько мгновений довольным возгласом Какаши обозначил, что обнаружил искомое — маленький темный бутылек. Он открыл его, и в нос Обито ударил резкий запах спирта. Не без удовольствия Какаши щедро плеснул жидкость в ладонь и начал торопливо обрабатывать руки. Обито поморщился. Эта его дурацкая привычка. — Ты так весь запас совсем изведёшь, — он сунул коробочку табака в карман сумки и хорошенько её затянул. — Ничего, американцы еще пришлют. И не поспоришь. Обито поднялся, закидывая сумку на левое плечо и натянул поглубже давно треснувшую каску. С формы посыпалась пыль вперемешку с засохшей кровью, кусок которой на правом рукаве он поддел ногтем и соскребнул на землю. — Искупаться бы. — Нам три дня пути. Далее роскошь деревенской бани тебе обеспечена. — Какаши поднялся следом, напоследок отряхнув руки. — Выдвигаемся. — Угу. Обито в последний раз окинул взглядом труп, берёзу и соблазнительные подберёзовики под ней. Угнетенно вздохнул. Грибной похлебки хотелось очень сильно. *** Конан передернуло от отвращения. А потом ещё раз, когда Кабуто поправил оправу очков с толстыми мутными стёклами, и победоносно отпасовал ей серую, туго набитую бумагами папку по поверхности стола. — Получилось, — он откинулся на спинку стула. Тот жалобно скрипнул потертой древесиной. — У пяти особей развился иммунитет. Правда, насколько стойкий, пока неизвестно. Ухмыльнувшись, он влажно причмокнул губами и потянулся к нагрудному карману за портсигаром. Не только Кабуто — сама комната насквозь пропахла табаком. Из подсобки послышался звон стекла и недовольное шипение. Серая штора из плотной плащевой ткани скрывала происходящее, и Конан оценивающе скользнула по ней взглядом. Кабуто сделал затяжку и растянул губы в слишком сладкой улыбке. — Не обращайте внимание, лучше ознакомьтесь с материалами. Ну конечно. Конан медленно открыла документы. Снаружи серая, внутри папка была выстлана плотным картоном с незатейливо пришитым карманом в качестве дополнительного отсека. Все стандартно: протокол, штаммы бактерий, 3 клинические группы, процентное соотношение мужчин и женщин. Условия. Отснятые черно-белые снимки щедро демонстрировали все этапы эксперимента и изобиловали подробностями. В принципе, ничего удивительного, когда ответственным назначают Кабуто. Конан казалось, что истинное удовольствие он получал от процесса, а не от результата. Она пролистнула представленные ей на обозрение бумаги и кивнула. От неё больше и не требовалось. Слева в подсобном помещении снова загремело, стукнуло, и Кабуто поморщился. — Вам помочь? — О, ни в коем случае, — серая штора отъехала, натужно скрипнув металлическими кольцами под своим весом, — я всё уже приготовил для нашей многоуважаемой гостьи. Орочимару выплыл в комнату стройной, ломающейся угловатостью фигурой. Конан отложила папку в сторону, и перед ней взгромоздились одутловатые банки. Около пяти-шести или больше. Керосиновая лампа освещала помещение мягким, рассеянным светом, поэтому их содержимое Конан было видно довольно плохо. — Кабуто, принеси еще две. Чтобы наша госпожа смогла оценить всё должным образом. Кабуто еще раз затянулся, как в последний раз, прежде чем подняться. На полпути своего существования сигарета была откинута куда-то вниз, под стол, и нещадно придавлена сапогом. Конан почувствовала подступающую горечь где-то на корне языка — она снова думает о том, о чем не следует думать. Спустя минуту скрип металлических дужек ознаменовал возвращение Кабуто — сквозь пыльные стёкла, три лампы давали не намного больше света, чем одна, но этой разницы оказалось достаточно. От увиденного перед собой желудок сделал кувырок, и Конан резко ощутила нехватку кислорода. — Ну что, как Вам? Я полагаю, довольно многообещающе, — голос Орочимару прошелестел где-то над правым ухом, настолько близко, что Конан почувствовала кожей его восторженный выдох. О нет, очевидно же — благоговение. Обычно стекло для медицинских целей выбирают тёмное и плотное — даже в спиртовом растворе, в таких ёмкостях все ткани сохраняют гораздо лучше свой вид и качество. Но в этом случае — нет, ни в коем разе. Только прозрачное. Десятки, двадцатки, может больше, глазных яблок располагались нестройным хороводом, взирая на окружающую обстановку потухшими зрачками. Некоторые, обращенные в сторону Конан, казалось, смотрели на неё и сквозь неё одновременно. Присмотревшись, на склере образцов были видны следы инъекций, окруженные сетью капиллярных сплетений, а затем — тянущиеся вслед за ними, под радужку, ниточки измененного цвета. Некоторые переливались из зелёного в голубой, чаще — из темно-коричневого в болотный. — Великолепно, — Конан сглотнула сухой ком в горле. Слюны не было. Орочимару довольно хмыкнул, втянул тонкими ноздрями воздух и наклонился еще ближе. — Я знал, что Вы оцените, — для удобства он оперся рукой о стол, и, подогнув передние фаланги пальцев кисти, прошелся по дереву ногтями. — Справа уже измененные образцы, а слева — оригиналы от близнецов. Конан обвела взглядом банки, стараясь смотреть на них и не на них одновременно. — И правда, я вижу. В этом не было лжи, она не только видела, но и знала все этапы. Орочимару разогнулся и мазнул несобранной в хвост смолью волос ей по щеке. Обогнув угол стола, в полоборота, он медленно опустил руку на одну из банок, ласково огладив стекло. Таким жестом обычно награждают любимого пса, возвратившегося после удачной охоты с добычей в зубах. — Очевидно, что можно работать только с одной парой материала, — Орочимару перевёл взгляд с одной банки на другую, с нетронутыми образцами. — Но мы оба понимаем, что расточительство не идет в размен качеству, верно? Кабуто поддерживающе хмыкнул. Конан наконец-то смогла оторвать взгляд от представшей перед ней картины, чтобы встретиться глаза в глаза с учёным напротив. — Разумеется. Вы в праве поступать как считаете нужным, пока это приносит результат. Слова дались, как и должны — четко, ясно и без эмоций. Орочимару приподнял уголок рта в немом удовлетворении, а затем, казалось, с сожалением, в последний раз скользнул ладонью по поверхности оглаживаемого ранее сосуда. — В таком случае, я надеюсь, госпожа Сакура будет довольна отчетом о моей работе и полученных мною результатами. Конан в ответ согласно кивнула. — Разумеется, — она повторилась, что, впрочем, было уже неважно. Орочимару потерял к ней всякий интерес, как к неудовлетворяющему лично его по качеству образцу. — Кабуто, перенеси всё обратно в холодильные шкафы. Мы не можем допустить потери пигмента из-за нарушения температурного режима. Конан подхватила папку с края стола и медленно поднялась. После долгого дня пряжка туфель въедливо впилась в кожу. Ноги снова отекли. — Доброй ночи. Дверь находилась в метре позади стола, и Конан спешно ухватилась за прохладный металл дверной ручки. — Сладких снов, госпожа, — оборачиваться не было смысла — Конан и так знала, что Орочимару спешно провёл языком по кромке губ. — Мы имеем счастье жить в эпоху великих перемен. Главное — отдавать себя всего во славу идеи. Верно? — Несомненно, — со скрипом открывающейся двери Конан встретила спасительная прохлада коридора. — Еще раз доброй ночи. Конан прикрыла дверь, и привалилась к ней спиной, прижав папку к груди. Затем, вздрогнув, она отняла её от неё же, удерживая за корешок лишь двумя пальцами. Мерзость. По крайней мере в прохладном коридоре дышалось намного легче, несмотря на то, что воздух здесь был пропитан запахом йода и ароматом свежевыстиранных и прокипечённых марлей. «Кабуто, неужели пять? Это прекрасно. В какое чудесное время мы живем, всё не верится». Конан подняла взгляд вверх, и её встретил побеленный потолок. Под вечер, из бежево-серого днём, он казался грязно-серого оттенка, а свет фонарей из-за решетчатых окон мазками теней предательски выдавал неровности работы мастеров. Если их вообще можно называть мастерами. В окно напротив тихо постукивали ветки вишни с набухшими, уже готовыми распуститься бутонами. Наступала весна. *** — Получилось? Сакура распахнула дверь прежде, чем Конан успела занести кулак, чтобы постучать — в глаза мазнуло теплым светом ручной лампы. По выражению лица Сакуры и лихорадочно расширенным зрачкам, Конан поняла, что та ждала её дольше чем обычно. Конан кивнула в ответ. Она сделала шаг к Сакуре, и та отступила назад в комнату. Их двоих окутала сырая мягкая темнота. Керосин был на исходе и выступая в качестве единственного источника света, лампа предупреждающе затухала. Хоть они и находились в комнате дежурного врача, комната была маленькой, если не сказать, крошечной, и запах медикаментов и старых бинтов на долгое время пропитал её стены. Конан поморщилась, сбрасывая кожаные туфли с тугим ремешком. Сегодня она целый день провела на ногах, и те отозвались на подобное отнюдь не благодарностью. Но ноющее и распирающее чувство было притуплено теплыми, вязаными шерстяными носками. В эту холодную зиму они спасали как никогда. — В этот раз их было двое — это заняло больше времени, — Конан поёжилась, укутываясь поглубже в дубленку. Сакура вздрогнула. — Ясно. — Мне идти завтра за отчетами? — Пойдешь в субботу, — Сакура едко хмыкнула. — Им всё равно когда работать. И то верно. Конан присела и нащупала край полосатого матраса. Его поверхность была немного влажной, и она понимала, что отнюдь не от того, что содержание влаги в этой пропахшей плесенью каморке было чересчур высоким. Просто Сакура опять плакала. Конан растянулась на матрасе, отвернувшись к стене и накинула на себя дубленку. На стену падало зимнее рассветное солнце и мягкий свет лампы, поэтому все трещинки и выбоины были отчетливо видны. Подушечками пальцев Конан провела по потрескавшейся краске. Это напоминало ей её детский атлас по географии — тогда она, как завороженная, точно так же водила детским пальчиком по сплетениям и ответвлениям рек, обводила кончиком ноготка озёра, и восхищалась текстурой холмов и гор. Как прозаично. Что-то тёплое скользнуло следом и прижалось к спине. Сакура шмыгнула носом и обхватила Конан руками, крепко прижав к себе. Она накинула дубленку Конан поверх них обеих, свою же определила для согревания их ног. — Так просто теплее, — выдохнула где-то в низ шеи. Запах сигарет сплёлся с её дыханием — она снова начала курить. Конан молча кивнула, движением голени подогнув ноги Сакуры под свои — она всегда мерзла сильнее, чем Конан. Или просто ей нужно было намного больше тепла. — Сколько им было? — Сакура произнесла очень тихо, едва ли вымолвив хоть что-то. — Семь и девять, — Конан ответила, не обернувшись. — Две девочки. Она почувствовала, как Сакура перестала дышать, чтобы через несколько мгновений учащенно задышать снова. — Чёрт, — она прикусила губу. — Это не твоя вина. У тебя нет выбора. И ты прекрасно понимаешь, что так лучше для всех. Она обычно не была столь многословна. К тому же, Конан знала, что Сакура действительно понимала. У Сакуры в десятом колене затесалось пару евреев, и этот факт был выжженным клеймом на её карьере и будущем. Если они одержат победу. — Да, — кажется, Сакура кивнула и выдохнула в районе шеи — там на мгновение стало тепло и уютно. — Но всё равно. — Свяжешь мне еще? — Конан пробормотала стенке и Сакуре одновременно. — Что? — Сакура вздрогнула. — Перчатки, у меня пальцы мёрзнут. Не надо было оборачиваться, чтобы увидеть её полуулыбку. Конан почувствовала её своей кожей. — Конечно! Мне придется, правда, распустить свои старые носки, пряжи уже давно нет, но ты не переживай, я их прежде очень хорошо постираю, простерилизую, а потом... Конан грела тёплая Сакура и старая, толстая дубленка. Она снова подумала об Яхико, покинувшего её в пылу идеи с самого начала войны. Он горел ею настолько ярко, что мотыльком следовал за любым отголоском. «Мы просто особенные, Конан, понимаешь?» Сколько теперь было её Яхико в том солдате, отчаянно считавшим себя единственным в своём роде? Вспоминал ли он хоть раз о ней, или, может, спустя года нашел себе кого-то там, на чужой земле? Конан пробрала дрожь — то ли от холода, то ли от накативших мыслей. Она прогнала их прочь, и внутренне содрогнулась: теперь в воспоминаниях глаза детей взирали на нее то моляще-боязно, некоторые — с немым, животным ужасом, порой — с граничащим на рубеже страха интересом. Их кожа, прохладная и нежная, скрывающая мягкость детства под собою, кричала образами последних прикосновений в голове. Сквозь толстую ткань дубленки Конан ощущала коробочку с цианидом, в которой обязательно оставалось две дозы — для неё и Сакуры. Всегда при себе. Глаза двух маленьких, забитых девочек запомнились особенно ярко своей свежей живостью, а когда Конан протянула им по пилюле, кажется, озарились любопытством. Но лучше так, чем кусочками по банкам. Конан снова провела подушечками пальцев по стене. Ей особо не интересно как она умрёт. Но она слишком нужна Сакуре, которая уже тихонько засопела и прижалась еще крепче, хотя, казалось, уже некуда. Пока она нужна хотя бы ей — во всём этом есть смысл. Рядом с госпиталем недовольно ухнула сова. *** Дорога выдалась нелегкой. Машину косило и трясло на каждой кочке, на рытвинах в прорештченной снарядами земле, и то и дело зад подбрасывало так, что порой зажимало яйца. Их около десяти человек — было настолько тесно, что плечо Какаши то и дело задевало край нижней челюсти Обито, так и грозясь заехать посильнее на особо весомом ухабе. Благо, даже если это и произойдет, он почувствует абсолютное ничего. — Долго нам еще? — заданный вопрос отозвался привкусом крови во рту. Обито прикусил язык. Какаши смерил его взглядом со всей возможной внимательностью в текущей обстановке. — Около десяти минут. На особо глубокой кочке кто-то слева отчётливо матернулся, не преминув возможностью упомянуть матушку и Иисуса. — Отлично, срочно нужно отлить, — Обито поморщился и провел языком по нижней губе. Теперь уже не так, как раньше. Какаши посмотрел на него и полез в нагрудный карман. — Осталось только две таблетки, — прозвучало тихо и глухо. — Недалеко будет госпиталь, возьмем там. — Да нормально всё, — в противовес своих слов, когда машину занесло, Обито поморщился — он въехал лицом в жилет соседа. Какаши вздохнул, и, насколько было возможно, попытался сесть поглубже, ненароком наступив на ногу солдату напротив. — Ой, божечки, случайно, — улыбнулся. Улыбки уже не было, когда Какаши снова посмотрел на Обито. — Ты никогда не умел врать, — пауза, чертыхания бойца напротив. — И, возможно, это твоя лучшая черта. Обито попробовал вытянуть губы уточкой, и поврежденная часть лица снова заныла. Терпкая боль рассыпалась бисером под кожей. В области свежих швов — первичного натяжения — она въедалась в нервные сплетения особо сильно, мешая думать, отзываясь набатом в голове. — Да чёрт с тобой, — попытка улыбнуться не увенчалась успехом, удалось лишь приподнять уголок рта. Он окинул взглядом сапоги Какаши на два размера больше. — Надеюсь, в этой больничке так же завалялись сапоги тебе в пору. Машину снова накренило и резина шин протяжно скрипнула. Обито глубоко вдохнул. Осталось около трёх минут до прибытия, если верить Какаши. Воздух постепенно потяжелел, и ноты озона заиграли первую скрипку. Приближалась гроза. *** Она разразилась проливным дождём, поэтому процесс разминирования области окопов, окружающих деревню, дался большой кровью. Подождать, пока природа успокоится, дать земле впитать реки влаги, позволено не было. Неминуемо приближающаяся победа жарко дышала в спину, и начальство что в начале войны, что и теперь не считалось с жертвами. В Хюнфельде они потеряли половину выделенной бригады. Этой ночью к Обито пришла Рин. Она проскользнула в его сон как обычно — мягкой поступью, с восхищенным придыханием, прижав сложенные ладони к груди. Там, возле её сердца, билось еще одно, совсем крохотное. Рин смотрела на Обито слишком внимательно — оценивала, можно ли доверить свою тайну. Затем, кивнув самой себе, очевидно, приняв решение, она слегка приоткрыла ладони, и Обито наклонился ближе. Маленький цыпленок взирал с её ладоней прямо и настойчиво, казалось, кидая вызов большому и страшному человеку. Обито протянул к нему руку, Рин разлилась смехом, спрятала маленькую птичку и отвернулась. Где-то рядом пробежала матушка в длинной заштопанной юбке; кажется, она гналась за дядей Минато, который принёс совершенно дурные вести по поводу успеваемости своего ученика в деревенской школе. Обито хихикнул, подхватил Рин под локоть и потащил на кухню. Пока матушка занята, самое время стащить пару свежих оладьев, прежде хорошенько окунув их в банку варёной сгущенки… Какаши вытащил его в серую реальность хлопком по бедру. — Пора выдвигаться, — его тон был настолько будничным, будто бы они собирались в соседний магазин за хлебом. Обито открыл глаза, с усилием разлепив веки и уткнулся взглядом в потолок. С его колен соскользнуло что-то теплое и мягкое, спустя мгновение оказавшись серым котом. Видимо, вся живность его любила, вне зависимости от пройденных километров. Обито наградил кота грубой лаской, скользнув за ушами, и поморщился, приводя в движение затекшие голени. Он снова спал сидя. Какаши сидел рядом, вытянув ноги вдоль плащевки, стянутой с автомобиля. Не царские условия, но хотя бы какая-то гарантия отсутствия сырости. Он протянул Обито пару галет и железную кружку с чем-то горячим. Тот встретил завтрак с широко открытыми глазами. — Это что — кофе? — неверяще вдохнул аромат. — Неужели не хочешь? — Какаши наигранно удивился. — Конечно, если дама не желает. Выслушивать продолжение Обито был не намерен — кофе он не пил несколько лет, и в пару мгновений осушив половину кружки, он остановил себя в намерении насладиться. — Быстрее пей, — Какаши сверился с карманными часами. — Надо выдвигаться, пока наши всё не обобрали окончательно. Обито послушно сделал два больших глотка, приподнялся, и, засунув в рот галету, принялся затягивать потуже кожаный ремень, который когда-то был ему даже маловат. — Конечно, ради новой пары сапог — всё что угодно. Где-то снизу раздалось требовательное «мяу». Последняя галета досталась серому коту. Госпиталь встретил их разбитыми стёклами, стонами и криками. Солдаты, как раненные так и целые, заполонили холл: кто-то просто сидел на ступеньках огромной лестницы, начищая сапоги и автомат; за стойкой регистрации группой солдат добивались остатки запасов спирта; но большинство лежали — кто пластом, кто полусидя, кто у прохода дверей, где было побольше воздуха. Особо везучим достались бинты, кто приехал позже — куски медицинских халатов, пропитанные йодом. Стенания больных прорывались сквозь какофонию отборного мата, вперемешку с родной речью и надрывным лепетанием на немецком. Несмотря на завтрак, пускай и скудный, к горлу подступила тошнота. Обито вдохнул поглубже и прислонился к дверному косяку в смотровой кабинет. То, что это была он, Обито понял по быстрому взгляду, кинутому мимоходом — кушетка, рукомойник, пару шкафов. Этого было достаточно. Какаши исчез в момент, как госпиталь был найден — его знаний в сфере медицины и немецкого языка было достаточно для того чтобы ориентироваться здесь как рыба в воде. Поэтому Обито выбрал вариант ожидания — самый простой, но не менее утомительный. И, чтобы не умереть со скуки, оставалось только смотреть. Со стороны туалета — об этом свидетельствовал запах, последовавший из открывшейся двери — вывалилась группа очень поддатых солдат, с парой девушек в белых халатах и с такими же белыми шапками на голове. Медсёстры. О том, что они были абсолютно за и не против всего происходящего, свидетельствовал громкий полу-визг полу-смех, когда один из солдафонов сильно и с рыком, задрав полы юбок, со всей дури шлепнул по голым задницам. Почему в конце весны они не носили колготок, задаваться вопросом не приходилось. Обито подавил в себе дурацкий порыв ринуться зачем-то вперёд, сжал челюсти до онемения и отвернулся. Не его дело. К тому же, они заслужили. Да и сами получали удовольствие, и, явно, что-то из провизии, судя по оттянутым явно чем-то увесистым карманам. Американские фруктовые батончики? Обито хмыкнул. Подобных им девок, но уже для полицаев и фритцев, на их земле окрестили «овчарками». Как же величать этих? Одна из них плелась позади всех. И, кажется, играла роль недотроги-девственницы, потому что внешне выглядела невозмутимо ледяной. Что же, видимо у одного из солдат были особенные вкусы. Похоже у того, явно весёлого солдафона, потому что шёл он рядом с ней особенно тесно. Через пару шагов девица отстала, то и дело кидая взгляды на приоткрытую дверь слева от себя, прямо слева от лестницы. Эти двое явно отделились от остальной компании. — Ну что же ты ноги еле воротишь, краля? — Солдафон прыснул и подавил отрыжку. — Ты задерживаешь наше… знакомство. Девица свела брови и помотала головой, пробормотала пару слов на немецком, а затем начала отступать в замеченную ранее комнату. — А, так ты хочешь там? Что же, я только за, краля, — солдат хмыкнул и ухватил её за предплечье. Но, должно быть, в планы девицы это не входило — выйдя из роли абсолютной покорности, она начала вырываться из захвата, да так рьяно, что со всей дури заехала тому по голени каблуком. — Ах ты сука! Тот запрыгал на одной ноге, но оказался очень хватким и вёртким: свободной рукой он наотмашь ударил девицу по лицу, да так, что её голова откинулась назад болванчиком. Что побудило Обито сделать то, что он сделал, он не знал. Ему хватило пары широких шагов пересечь коридор, то и дело переступая кое-где раненых, а кое-где пьяных, и схватить девицу за другую руку, дернув на себя. Она сразу ухватилась пальцами за кровоточащий нос, как только солдат разжал хватку. Обито цыкнул про себя. Чёрт его дернул теперь заступаться за немецкую шваль женского рода. — Я не понял, брат, ты чё? — солдат перестал подпрыгивать, лишь потирал неповрежденной ступней больную голень. — Это как бы если тебе так надо, то давай по очереди, либо ты там спереди, я сзади, понимаешь. Обито поморщился, посильнее ухватив девицу. Та даже не пискнула, молчала. — У нас было оговорено, вот в этой комнате, — Обито кивнул на дверь слева. — Я её ждал. Солдат смерил его взглядом с ног до головы, и, запнувшись на деталях лица, потупился. — А, да, я вижу, потрепало тебя знатно, — кажется, даже немного протрезвел. — Пойду тогда, найду себе чё посвежее. Солдат смерил девицу недовольным взглядом и удалился, пошатываясь, то и дело потирая ногу. Обито выдохнул. Ну и зачем ему это? Он посмотрел на девицу, но та не издала ни звука, несмотря на то, что от своей собственной хватки у Обито побелели пальцы. Лишь смотрела куда-то в пол и продолжала зажимать нос. — Разве так от мужиков отделываются, дура? — не вздрогнула. Обито в пору было её и отпустить, что он и намеревался сделать, но из другого конца коридора послышался громкий немецкий Какаши. Какаши и на повышенных тонах? Далее звон бутылок, стекла, звук удара — и Обито увидел, как Какаши потащил за волосы по полу отбрыкивающуюся то ли медсестру, то ли врача. Та яростно шипела, извергала что-то на немецком — явно проклятия — и сверкала глазами. На щеке Какаши сиял отпечаток то ли ладони, то ли каблука, с такого расстояния определить было сложно. Затем, протащив свою жертву таким образом пару метров, он окинул взглядом пару кабинетных табличек. Медсестра-врач не прекращала брыкаться. Найдя нужный кабинет и уже немного успокоившись, Какаши толкнул дверь вперед ладонью и запихнул следом медсестру-врача, затем и сам скользнул внутрь. Обито не сдержался и хохотнул. Вот это сцена. — Сакура! — девица рядом ожила, и гнусаво пробормотала через нос. Видимо, перелом. Она было ринулась следом, но Обито резким движением оттянул её назад. — Всё нормально, — девица подняла голову и впервые посмотрела на него, прямо и вопрошающе. Точно, чёртов язык. — Э… Аллес гут, — Обито вытащил из памяти пару слов. Его словарный запас немецкого приближался к нулю, бОльшим похвастаться он не мог. Девица осталась стоять натянутой струной, но на пару мгновений расслабилась, и Обито понял: почему то это её успокоило. Невралгия снова дала о себе знать — лицо перекосило, начала дрожать нижняя губа, и Обито со всего размаху хлопнул ладонью по щеке. Кожу адски пекло. Девица отняла ладонь от носа и вновь посмотрела на него. Зацепилась взглядом за каждую деталь лица: проскользнула по косым, продольным линиям наспех наложенных швов; осмотрела куски кожи, впопыхах наслоенные друг на друга; и затем явно отметила воспаление на височной поверхности тянущееся до угла челюсти. Этого осмотра Обито хватило, чтобы вспомнить, что она всё-таки медсестра. — Пошли, — он отпустил её предплечье только для того, чтобы ухватить повыше, за плечо, и повести за собой в смотровой кабинет. Пускай девица окажет ему услугу. Всё равно Какаши освободится, по-видимому, не скоро.